Джоан  Виндж
Пешка

Кот – 2

OCR Библиотека Старого Чародея, Дополнительная вычитка и оформление — Наиля Керимова http://www.oldmaglib.com/
«Виндж Д. Пешка»: Азбука, Терра — Книжный клуб; ; 1999
ISBN 5‑300‑01996‑8
Оригинал: Joan D. Vinge, “Catspaw”, 1988
Перевод: Владимир  Новиков

Аннотация 

Может ли один человек изменить что — либо в системе, охватывающей целую галактику и подчиненной интересам могущественных межзвездных корпораций, тем более что этот человек не обладает ни богатством, ни властью? Юноша по имени Кот, однажды испытавший на себе, что такое жернова системы, знает ответ, но… все — таки сделает то, что считает нужным сделать.

Джоан ВИНДЖ
ПЕШКА

Пролог

За мной кто‑то следил. Целое утро меня не покидало ощущение, что моей спины касаются невидимые пальцы. Я почувствовал, поймал  это — так ловят обрывки песни сквозь эфирные помехи. Все началось в торговом зале на космодроме. Я стоял перед цветным экраном‑витриной ювелирной лавки, ожидая, пока продавец, смуглая женщина с длинными пальцами, проколет мне ухо серьгой. «Ни болно, — вполголоса напевала она с акцентом, густым, как дым от сгоревшего на соседнем прилавке мяса. — Все ишчо терпите, ни болно, ни болно…» — Она словно уговаривала ребенка или объясняла что‑нибудь туристу. Я и был туристом; все здесь были туристами, но тем не менее эта роль казалась мне странной.
Я вздрогнул, когда серьга проткнула мочку, но затем острая боль прошла. И в это мгновение белой пустоты, когда я напряженно ждал следующего укола, я ощутил нечто совсем другое: то самое прикосновение, легкий шепот чужого внимания проскользнул в моем мозгу. Это было именно что,  а не кто  — неопределенное, настойчивое, едва уловимое. Я огляделся и, как только продавец остановила кровь из уха, вывернулся от нее. Но смотреть было некуда: никого, кого бы знал я или кто узнал бы меня. Вокруг лишь колышущаяся разноцветная толпа — слишком яркая и слишком равнодушная — совсем как ночная толпа в Старом городе…
Я тряхнул головой, избавляясь от прошлого, — воспоминания затягивали настоящее, точно мутная пленка. Такое часто со мной бывало: я вдруг словно погружался в сон, не понимая, кто я или где я. Зеленые агатовые бусинки стукнули мне по щеке.
«Другойе?» — спрашивала женщина, стараясь дотянуться до меня через прилавок. Я юркнул в толпу, и она понесла меня вниз по улице, заливаемой лучами искусственного солнца.
Теперь, когда я знал, что это во мне, я уже не мог от него избавиться — едва слышный шепот, монотонная невыразительная песня иглой впились в мозг. Я попытался убедить себя, что это шалит мое воображение: изуродованный мозг чувствует нечто вроде фантома, так иногда у калеки болит отрезанная нога. Но ничего не вышло.
Я знал то, что знал. Зудящее жужжание сопровождало меня всюду: вдоль по извивающимся кричаще‑ярким улицам, где люди медленно кружились в водовороте, лишь притворяясь, что куда‑то идут; в безмолвное сумрачное обмякшее тело музейного комплекса и обратно; в бар; в сверкающий металлом гостиничный туалет. Настроенное на электромагнитный идентифицирующий код моего мозга, оно следило за мной, только за мной, не отрываясь, как снайпер от жертвы, ни на секунду. Я хотел было вернуться на борт «Дарвина», но даже стены корабля не спасли бы меня. Не было, черт возьми, никаких оснований, чтобы кому‑либо понадобилось меня вычислять. Может, просто ошибка — сигнал предназначен для кого‑то другого, а это — лишь отраженный вызов… Если кто‑то хочет связаться, то где ж они? Почему бы им не объявиться? Почему как тени идут за мной, хотя вокруг полным‑полно других мишеней в дурацких попугайных одеждах…
— Кот! Эй, Кот!
Я обернулся; мои кулаки сжались, как только я узнал голос. Сразу же вспотели ладони; я с трудом разжал пальцы.
Киссиндра Перримид. Полдюжины ее каштановых косичек плясали над воротником рубашки цвета хаки, оттеняющей улыбающееся сливочное лицо.
Я остановился, ожидая, пока лениво обтекающая меня толпа не вынесла ее на мою сторону. «Хм, Кисс».  Ее уменьшительное имя всегда вызывало у меня улыбку.
Я засунул руки в карманы джинсов.
— Рад тебя видеть, — сказал я, на этот раз имея в виду именно то, что сказал.
Неужели?  — спрашивало ее лицо с тем смешанным выражением робости и попытки‑не‑уставиться, которое, когда бы мы ни встретились, превращало нас обоих в дурачков, и мы начинали вести себя как несмышленые маленькие дети. Мы с ней прошли полдюжины миров вместе с пятью сотнями студентов Космического университета, но я никогда по‑настоящему не дружил с ней — не больше, чем со всеми остальными. Она стажировалась как преподаватель, потому я немного боялся Кисс и часто не знал, как начать разговор. Кисс была богатой и хорошенькой и таращилась сейчас на меня, а это только ухудшало мое положение, поскольку то, что заставляло других держаться от меня подальше, ее, наоборот, привлекало. Я говорил не так, как они, одевался иначе. И пришел‑то совсем из другого места. У меня узкие зрачки, не такие, как у других студентов, лицо тоже не как у людей — лицо полукровки, беспородного. Я никогда ни с кем не обсуждал свою внешность, но легче от этого не становилось.
Все это, как магнит, тянуло Киссиндру ко мне, тогда как другие при встрече со мной становились похожими на устриц, захлопывающих створки раковин при малейшей опасности. Я знал, что Кисс нарисовала мой портрет на полях своего светящегося блокнота, будто считала меня чем‑то примечательным или красивым — ископаемым или пейзажем, которые она так же тщательно зарисовывала легким блестящим карандашом. Я не знал, кем я был для нее, да и она, если и знала, то не говорила; поэтому рядом с ней я всегда чувствовал себя неловко.
Но сейчас, когда нечто нечеловеческое вцепилось в мой мозг, я был рад любому знакомому лицу, тем более Киссиндре, пусть и улыбающейся такой мучительной для меня улыбкой. Я заметил, что она одета в джинсы. Кроме меня, никто на корабле джинсов не носил: это была дешевая рабочая одежда. И тут меня осенило: Кисс стала их носить после того, как познакомилась со мной.
— Что‑нибудь не так? — спросила она, снова взглянув на меня.
Я отрицательно покачал головой, чтобы хоть как‑то ответить.
— Почему что‑то должно быть не так? Потому что я сказал, что рад тебя видеть? — Мои глаза блуждали, ощупывая улицу. Я взял Кисс за руку; она шагнула было вперед, но тут же остановилась. — Пойдем. Давай слетаем куда‑нибудь, вырвемся отсюда. Посмотрим что‑нибудь.
Мне казалось, что если я смоюсь с космодрома хотя бы на пару часов, то, может быть, удастся отделаться от ощущения, что за мной следят, не дававшего мне покоя целый день.
— Конечно, — ответила Киссиндра, сияя, как начищенная монета. — куда угодно. Это неслыханно… — Она осеклась, словно поняв, что проговорилась. Наверное, так и было. Большинство студентов на борту «Дарвина» были очень богатыми и изнывали от скуки в ожидании длительных каникул. Но несколько человек знали, зачем они здесь. Такие, как Киссиндра. Как я. — У тебя ухо в крови, — сказала она.
Я потрогал ухо и вспомнил про серьгу.
— Чуть не лишился уха. Должно быть, это его остатки. — Она оцепенела. — Не волнуйся, — сказал я. — Шутка.
Меня раздражала готовность людей впадать в истерику без всякого повода, не потрудившись узнать что к чему. Сконцентрировавшись, я сжал щупальца своего мозга в кулак — кое‑что я еще мог делать, пусть и не в полную силу. Зудящий сигнал пропал. Мне удалось‑таки остановить, убрать этого чужака, кем бы он там — на другом конце — ни был. Но это мне не прошло даром: несколько секунд я почти задыхался.
Мы вернулись в музей, спустились на десять уровней вниз, к широкой сумрачной пещере, где ряды похожих на переливчатых жуков челноков припали к глади керамической площадки, терпеливо поджидая пассажиров, чтобы нести их вниз, к поверхности планеты. В этом мире, лежащем в нескольких сотнях километров под нашими ногами, не было постоянных человеческих поселений. Мир, который люди назвали Памятником. Целая планета, объявленная Федерацией закрытой зоной… Искусственный мир, выстроенный тысячелетия назад и выведенный на орбиту вокруг оранжевой туманной звезды, — сюда, в середину Ничто.
Станция космодрома размером с маленький город вращалась по орбите высоко над ним. Да это и был город. Половину его территории занимал музейный комплекс, где размещался центр по изучению вымершей расы, создавшей Памятник: комнаты и залы, полные ископаемыми останками и вопросами без ответов. Репутация местной достопримечательности привлекала туристов, поднимая тем самым престиж музея.
Когда мы вышли из темного коридора с тяжелыми стальными колоннами, сразу три челнока поднялись в воздух и, жужжа, словно у них выросли невидимые крылья, вытянулись дугой, исчезая один за другим в черной глотке защитного шлюза. На дальнем конце площадки раздвоенный корпус станции врезался в черное, испещренное звездами ночное небо. Оранжевый, похожий на уличное освещение свет безымянного солнца Памятника слабо мерцал где‑то в углу; сама планета медленно проплывала у нас под ногами. Этот мир был оставлен здесь какой‑то цивилизацией — люди назвали их творцами, поскольку не смогли придумать названия получше. Творцы вымерли задолго до того, как люди оторвались от гравитационного поля Земли и расползлись, как тараканы, по звездам.
Никто не знал, куда делись творцы, но все были согласны, что они исчезли, не оставив после себя ничего, кроме этого памятника своей тайне. Даже Федерация относилась к нему с почтением.
— Что ты хочешь посмотреть? — спросил я Киссиндру, когда мы прошли еще немного вперед, чтобы влиться в привычно длинную очередь туристов и студентов, запрашивающих сканер пропускного турникета о разрешении на полет. Мне было все равно куда лететь, лишь бы скрыться от странного невидимки, следующего за мной по пятам. Здесь вы могли купить тур и на два часа, и на пару дней — в любую часть планеты. Хотя она и не такая уж большая — диаметром примерно три с половиной тысячи километров, но сила ее тяготения почти равнялась земной, что ставило в тупик исследователей и экспертов: они не могли объяснить, почему мир, созданный не землянами, так удачно подходил для жизни людей. Если творцы не были похожи на нас, то, возможно, они хотели нам что‑то сообщить? Но ведь существовало созвездие Гидры со своим народом, который так похож на род человеческий, что небольшие различия на генетическом уровне не имели особого значения. Я был живым доказательством тому. И вот к этому живому доказательству — одному из немногих оставшихся от расы гидранов — люди не очень‑то прислушивались.
— Ну… — Киссиндра в раздумье кусала губы, следя за яркими разноцветными изображениями, сменяющими друг друга на висящем над нашими головами экране; бегущие вверху экрана цифры вспыхивали ярко‑желтым, высвечивая время вылета и стоимость тура.
— Эксперты предполагают, что в Лунных Пещерах погребены превосходные экспонаты для нашего музея… и если ты хочешь исчезнуть… — Она оглянулась на меня. — Путешествие на целую ночь.
— Отлично, — кивнул я. — Как ты хочешь.
У меня снова вспотели ладони — я напряженно старался не разблокировать мозг, не дать зудящему шипу впиться в меня снова. Я пристально смотрел Кисс в лицо, стараясь сконцентрироваться. Она, в свою очередь, разглядывала меня своими прозрачно‑голубыми, похожими на крошечные озерца, глазами. Мне вдруг захотелось ее поцеловать — как будто бес какой меня толкал.
Она перевела взгляд на экран, потом в небо, потом опять на меня и покраснела.
— Только вот, — пробормотала она, — я обещала Эзре поужинать с ним.
— Ну хорошо, — соврал я, отводя глаза, — в другой раз. Что‑нибудь покороче… — Я уставился ей в спину, чувствуя себя еще хуже, чем обычно; мне вдруг стало некуда девать руки, я засунул их под мышки и нахохлился. Мы уже почти подошли к турникету.
— Да, может нам…
— Киссиндра!
Голос буквально пригвоздил нас к месту. Эзра. Кисс резко обернулась на крик. Я обернулся тоже и увидел ее знакомого, галопом выбегающего на площадь. Двигался он всегда так, словно вот‑вот споткнется и упадет. Большую часть времени он проводил, обмотав голову кучей проводов от пультов, экранов и тому подобных штук. Когда он вклинился в очередь перед нами, лицо его было красным. Кисс покраснела тоже. Все понятно… а может и нет. Когда‑нибудь наверняка все выяснится.
— Что вы здесь делаете? — спросил он, пытаясь казаться равнодушным.
— Изучаем, — ответила она чуть громче, чем требовалось.
— Изучаете что? — он вопросительно посмотрел на меня.
— Памятник! Я думала, что ты  еще сидишь над своими цифрами…
— Я был в лаборатории и увидел вас в окно…
— И?
— И когда же ты собираешься пообедать со мной, Кисс? — Его голос перекрывал жужжание окружавшей нас толпы. — В своей следующей инкарнации? — Подбородок его подрагивал.
— Эзра, — зашипела Кисс, сжимая свой планшет так, что костяшки пальцев побелели, — как ты старомоден!
— Три, — сказал я турникету. — Студенты. — Датчик проверил текущий счет на моем браслете. — Золотые ворота. — Станция проплывала сейчас как раз над ними. Короткий перелет — настолько короткий, что мы пожалуй, сможем вынести его втроем. Я прошел через ворота турникета и зацокал ботинками по керамической площадке.
Спустя несколько секунд я услышал сзади щелчки датчика и приближающееся бормотание. Нырнув в первый челнок, я уселся в кресло. Киссиндра забралась следом и села рядом. Через минуту к нам присоединился Эзра, плюхнувшись в кресло с другой стороны. Люк задраился; на табло пульсировали координаты места назначения. Челнок плавно — так, что я едва почувствовал движение, — поднялся и понесся к шлюзу. Я откинулся в кресле, как только мы вышли из шлюза и начали спуск к гравитационному полю Памятника. Я вытянул ноги и щупальце за щупальцем стал разжимать мозговую блокировку.
Ничего. Никакого сигнала. Я вздохнул и закрыл глаза. Теперь было легко поверить, что это — ошибка. Или все же мое воображение. Паранойя — старая привычка, от которой тяжело избавиться, коли ты чувствуешь себя уродом и подделкой. Перед глазами была кромешная тьма… Я снова открыл их, моргнул и посмотрел в иллюминатор: по мере того как мы спускались, из‑под наших ног, медленно заполняя собой звездное небо, вырастала, словно ее надували, планета. Памятник. Когда я думаю о спуске, меня начинает подташнивать. Взглянув на Эзру и Киссиндру, я снова вспомнил, что я здесь не один. Хотя с таким же успехом мог быть один: они о чем‑то спорили; перегнувшись через меня, Кисс раздраженно шипела на Эзру.
— Но я ничего не могу поделать, я должен получить доступ… У меня нет такой памяти — я тебе не Мобильный Информационный банк… — Его рука мельтешила у меня перед глазами.
— Эзра…
Я снова повернул голову к иллюминатору. Мы входили в атмосферу планеты, приближаясь к конечной цели нашего путешествия. Челнок затормозил слишком резко, и из‑за сильной перегрузки стало трудно говорить. Киссиндра и Эзра замолчали. А мне, наоборот, полегчало: раз перегрузки, значит, по крайней мере, тормоза у судна есть. В галактике происходило множество непонятных мне вещей, из‑за чего я чувствовал себя неуютно.
Поверхность планеты наплывала на нас, становясь все отчетливее. Пейзаж, который я рассматривал, медленно просачивался в мой мозг, оформляясь там в красочную картину, и я почувствовал, что улыбаюсь. Как красиво! Мне показалось, как бывало иногда в таких случаях, будто у меня чужой, трансплантированный мозг, будто я живу в чужом теле. Даже тот факт, что я не мог, как ни старался, обнаружить в своих мыслях другое, столь же реальное, как и я, существо, не помогал избавиться от призрачного двойника.
Я потрогал серьгу, катая прохладные твердые бусинки между пальцами. Ухо побаливало. Раньше я не носил драгоценностей: у окружающих они вызывают только одно чувство — зависть. Зачем мне такое  внимание? Однажды утром — это случилось давно, еще в Старом городе, — я проснулся с татуировкой, но ее скрывает одежда. Покупая сегодня серьгу, я снова пытался доказать самому себе, что мне не нужно больше притворяться собственной тенью, стараться быть невидимым; хотел забыть то, что приходилось все время помнить. Я взглянул на свой кредитный счет: к тому времени, когда университет закончит здесь занятия, я останусь совсем без денег. Банкрот. Я глубоко вздохнул, снимая напряжение в груди.
В какой бы части Памятника вы ни очутились, вас поражает буквально все. Шелковый воздух и музыкант‑ветер. Словно художник, нет, сотня художников получила во владение целый мир — как глину, как палитру, как музыкальный инструмент. Красота совершенная, словно бриллиант. И ничего. Ничего живого, способного нарушить ее покой. Ни листика, ни птицы, ни насекомого. До сих пор — ничего…
Наконец картинка в иллюминаторе замерла. Крышка люка издала звук, похожий на вздох, и челнок широко зевнул, выпуская пассажиров. Мы выбрались наружу, разминая затекшие мышцы. Внезапная тишина желтого, открытого всем ветрам плато заставила нас замолчать. Два других судна сели раньше, и цветная кучка туристов уже гудела в нескольких метрах от нас, хотя казалось, что голоса долетали откуда‑то издалека, так тонко и высоко они звучали. Солнце почти зашло. В багреном закатном отсвете глыбы коричневатого песчаника вдруг заблестели, словно отлитые из меди. Не зная их истории, можно было подумать, что только время и ветер, вгрызаясь в песчаные скалы из года в год, отлили их в эти величественные формы. Но, если приглядеться получше — к чему угодно, хоть к самому мелкому камешку, — можно было обнаружить тайный знак, примету, неуловимую подпись, говорящую о том, что все здесь задумано, спланировано, создано каким‑то мыслящим, чувствующим интеллектом; создано и оставлено так навеки.
Я отошел от челнока. Когда я осмотрелся, величественность и совершенство мира и неба поразили меня — даже дыхание перехватило — словно Абсолют держал меня на ладони и негде было спрятаться. Нечто похожее я испытывал во время долгих перелетов в открытом космосе — один на один с безграничным пространством… Заставив себя вернуться к действительности, я почувствовал, что ветер ласково ерошит мне волосы. Я вздохнул — и замер. Стоящие рядом со мной Киссиндра и Эзра, открыв от изумления рты, застыли на месте, забыв про свой спор.
Приемное солнце этого сказочного мира, похожего на старинный кораблик в бутылке, вкатилось под гигантскую каменную арку, одиноко стоящую посередине плато. Ее называли Золотыми воротами… И словно само Время попало в каменную западню, да там и застыло. Оранжево‑багровые лучи изрешетили черный силуэт арочной перемычки, превратив камень в кружево. Поднялся ветер, неся с собой серый занавес пыли. И тут я услышал его:  тонкий, высокий, мелодичный звук раздался в воздухе надо мной — ветер играл на каменной флейте свою извечную песню, вызывая Прошлое из изъеденного пустотами каменного нутра Золотых ворот. Звук проник мне в грудь, и невидимая рука сжала сердце. Я пошел прочь, забыв все и вся, ослепленный солнцем, оглушенный пением камня…
Внезапно мои чувства прорезал громкий сигнал, и я дернулся назад. Я стоял на краю отвесного обрыва — на границе доступной туристам территории. Отступив на безопасное место, я ждал, когда стихнет звон в ушах. Затем снова шагнул на край, прислушался… Ничего. Спустя минуту я присел на корточки, оставляя отпечатки ладоней на блестящем песке, поднял небольшой, с мою руку, гладкий полосатый камень и снова положил его — уже на другое место. Все равно он выглядел идеально. От заунывной песни ветра внутри у меня все заледенело.
— Господи, что заставило их сотворить все это? — Кисс прошептала это не мне, а ветру. Я не смотрел на нее, но почувствовал, что она стоит рядом. — Такую красоту — и лишь для собственного удовольствия?.. А может нет?
— Что‑нибудь ритуальное, — отозвался Эзра, хотя его не спрашивали. — Часть культового действа.
Это был обычный ответ, который мы слышали всякий раз, когда всплывал какой‑нибудь странный факт из древних времен, и который значил, что эксперты не знают, что, черт возьми, это было, и, скорее всего, не узнают никогда.
— Нет. — Я выпрямился, обтирая руки о штаны. — Это и в самом деле памятник.
— Памятник чему? — спросила Кисс, поднимая бровь. Эзра насупился.
— Смерти, — ответил я, чувствуя, как слово вываливается изо рта, холодное и тяжелое. — Частицы, обломки, остатки планет — вот из чего он сделан. И вот почему здесь нет ничего живого.
Солнце медленно садилось за скалы. Киссиндра схватила меня за плечо:
— Кто сказал тебе это?
— Что? — Обернувшись, я увидел на месте ее глаз лишь солнечные пятна.
— Кто?..
Я покачал головой. Мои мысли текли медленно и тяжело, как жидкое стекло.
— Не знаю. Слышал где‑то. Думал, вы знаете.
— Никогда не слышала об этом. — Она покачала головой, но это не было отрицанием. Прищурившись, она напряженно глядела вдаль, на каменное море, дрожа от восхищения.
— Выдумывает он, — пробурчал Эзра, боясь сказать мне это в лицо. Кисс начала бормотать в диктофон свои впечатления, посматривая время от времени на меня.
Все еще чувствуя себя так, будто меня ударили по голове, я наклонился, пытаясь скрыть то, что творилось сейчас внутри. Я выдернул из сапога нож, разогнулся. Прислонясь к скале, залез во внутренний карман куртки, нащупал купленный еще утром неизвестный мне экзотический фрукт и начал счищать кожуру, успокаивая трясущиеся руки. Только после этого я посмотрел на Киссиндру и Эзру.
Своим видом они напоминали парочку испуганных малышей, нескрываемый страх сползал с их вытянувшихся физиономий, — точно они раньше никогда не видели, как кто‑нибудь вынимает нож.
— Не имею привычки выдумывать, — сказал я наконец. Они с готовностью закивали головами. Лучше б я промолчал. Я не знал, откуда я взял то, о чем сказал им. Даже не мог припомнить, чтобы я вообще знал это раньше, до сегодняшнего путешествия. Неожиданно я понял, что уверен сейчас только в одном: я — пришлый, чужак. Всегда был им и всегда буду.
Я вернул нож на место.
— Увидимся. — Едва взглянув на Киссиндру и Эзру, я направился к челноку; и они пошли за мной.
— Кот?.. — вдруг тихо позвала Кисс.
Я обернулся.
Она облизала губы.
— Ты можешь… ты вправду можешь читать мои мысли?
Итак, вот оно. Она знала, что я псион, знала, что это кровь гидранов делала меня не похожим на других, странным, чужим. Но она не знала всего остального… Возможно, что и не хотела знать.
— Нет, — отчетливо проговорил я, — не могу. — И пошел дальше.
В челноке я съел свой скудный обед, наполнив косточками пепельницу, где уже лежала чья‑то жеваная героиновая жвачка, забивая своим запахом воздушные фильтры. Рядом валялся солидный остаток камфарного леденца. Я взял было его… и положил обратно: на сегодня слишком много прошлого. А может, оно меня не отпустит никогда. Может, мне только казалось, что памятник смерти заваливался сейчас куда‑то вбок, съеживаясь в точку по мере того, как челнок удалялся от планеты. Может, он жил внутри меня…
Тогда все легко объяснялось. Иначе как я мог знать?.. Или просто я лучше других мог читать те неуловимые знаки, сообщения, проскальзывающие мимо сознания куда‑то в глубины мозга? Памятник прямо дышал ими. В конце концов, может быть, творцы больше походили на гидранов, чем на людей. Но эта мысль не избавила меня от усиливавшегося с каждым часом ощущения, что я растворяюсь в пространстве. Я опять потрогал серьгу. Сначала сигнал, потом Киссиндра, потом вот это… Я вспомнил, что, возвратясь, снова попаду в электронную сеть невидимки. Люди всегда старались делать мою жизнь невыносимой. Они травили меня, как и любого, в чьих жилах текла кровь Гидры. От расы гидранов мало что осталось… Соберись с духом. Перестань быть собственной тенью.  Я разжал пальцы, вцепившиеся в подлокотники кресла.
Сдерживая дыхание, я всю оставшуюся дорогу пытался держать мозг выключенным. Когда мы приземлились, я снова очутился в стерильном чреве порта. Его массивные пластико‑керамические стены окружали меня, словно крепость. По залу сновали люди — человек пятьдесят, и никто не проявлял ко мне никакого интереса. Я двинулся дальше, освобождая, насколько мог, мозговые рецепторы, прислушиваясь: ничего. Зудящего радио‑невидимки в мозгу не было… если оно вообще не примерещился мне тогда, в торговом зале. Моя телепатическая способность умерла три года назад, но иногда мозг разыгрывал со мной подобные шутки.
Кивком головы я отделался от своих спутников в пошел с толпой туристов через керамическое поле к воротам. Человеческие ручейки текли по площадке, вливаясь в гулкую пасть широкой аллеи, ведущей сквозь запутанные музейные внутренности к лифтам, готовым вынести туристов наверх, в городскую часть порта. Я шел вместе с толпой, для собственного спокойствия стараясь держаться ближе к стене.
И вдруг я замер и уставился на стену. Там, внутри кривого, нарисованного баллончиком с краской сердца было мое имя. КОТ. КОТ И ДЖУЛИ. Несколько человек налетели на меня, послышалась брань. Мне было наплевать. Я даже не заметил, как толпа схлынула, не заметил, что остался один на один со звуком собственного дыхания и надписью на стене. Я почувствовал, что меня охватывает паника. День, начавшийся странно, оборачивался безумием. Я оглянулся. Свет и мрак, сменяя друг друга, расползались по стенам, стекали по колоннам, словно живя собственной, независимой ни от кого жизнью.
Я резко повернулся, остро ощутив опасность за секунду до того, как мой взгляд ухватил чье‑то движение. Две тени выскользнули из темной аллеи и двинулись на меня. Последнее, что я увидел, — это ярко‑оранжевая вспышка, разноцветное мерцание эмблемы на чьем‑то рукаве…
Ледяные челюсти небытия сдавили мне горло, впиваясь химическими зубами в сонную артерию. Мир провалился в бездну.

Глава 1

Я очнулся на борту незнакомого корабля. Такого корабля я прежде не видел. Я лежал на пластиковой откидной койке в комнате, которую никак нельзя было спутать с моей каютой или с любым другим помещением на «Дарвине». Я бы тут и с завязанными глазами не ошибся. Последнее, что я помнил, — это яркую переливающуюся эмблему на форменной куртке легионера какой‑то Службы Безопасности; теперь меня окружали серо‑зеленые, помоечного цвета стены, показное подражание аскетизму в виде убогих стола и стула, ячейки информационного архива, похожие на соты, кровать — все покрашено в защитный цвет, противно было смотреть.
Меня похитили молодцы из Службы Безопасности какой‑то корпорации… Это ни о чем не говорило, кроме того, что я нахожусь здесь. Я попытался сесть и слегка удивился, что смог. Ни ремней, ни веревок на мне не было. Нож исчез. Ощупав шею, я наткнулся на пластырь и сорвал его. Меня накачали наркотиком, но голова вроде бы работала.
Дверь каюты плавно скользнула вбок, точно они ждали, когда я проснусь. Вошли двое — возможно, те же, кто меня сцапал. Один смуглый, второй бледный. У них были одинаковые лица, и одеты они были в одинаковую серо‑серебряную форму. Перешагнув порог, они замерли в напряженном ожидании. Интересно, почему они такие одинаковые — их что, командиры заставляют что‑нибудь делать с лицами? Мои глаза отыскали на лацкане форменной куртки знаки отличия, и я застыл. Бегущая строка идентификационного кода мерцала под ярко‑оранжевой, режущей глаз эмблемой Транспорта Центавра. В глазах у меня помутилось. Я не знал, зачем я здесь, но теперь стало ясно, что это не ошибка. Ничего хорошего это не сулило. Холодная злость, а может быть, ледяной ужас охватил меня. Я встал:
— Ч… т… о прои… сходит?
Сел снова; меня мутило. Я понял, почему они не связали меня: не было необходимости, я был в тяжелом похмелье, уж не знаю, что они там мне впрыснули.
Близнецы посмотрели друг на друга и улыбнулись — облегченно, а вовсе не потому, что мой вид их рассмешил. Они осторожно прошли на середину комнаты, словно боялись сделать это прежде.
— Ну вот и хорошо, выродок, — сказал один из них, — тебя хочет видеть шеф. — Они подняли меня и почти поволокли к выходу. Меня стошнило, и я пожалел, что плохо пообедал, потому что мне ужасно захотелось увидеть свой обед на их форменных куртках.
Я находился на борту корабля‑разведчика — так мне показалось. В конце концов, им не пришлось тащить меня далеко. Они протолкнули мое тело в дверной проем еще одной каюты и положили на откидную скамейку.
Я ошибся. Это не разведывательный корабль. Это был личный крейсер какой‑то шишки из высшего командного состава корпорации…
— Он здесь, сэр. Он в порядке, — сказал один из конвоиров. Поскольку в чрезмерной заботе о моем здоровье их трудно было упрекнуть, я понял: «в порядке» означало, что я не смогу сопротивляться.
Я был не прав… и прав. «Шеф» был не кто иной, как командир Службы Безопасности Центавра. Он наблюдал за мной из дальнего угла комнаты, сидя на покрытом гобеленом откидном кресле за черным кругом стола. Его бритое лицо напоминало лезвие ножа — тонкое, острое, холодное. Высоко на скулах оставались узкие полоски щетины — казалось, что его брови росли вокруг глаз — темных, почти черных. «Шеф» был при полном параде: бронзово‑серый шлем с эмблемой Центавра и мерцающими на ней знаками различия, консервативный деловой костюм серого, отливающего серебром твида, пелерина, переливающаяся широкими полосами; от их сияния у меня заслезились глаза. Этот наряд мог означать одно из двух: либо ему нечего было волноваться, либо он хотел произвести на меня неизгладимое впечатление. К чему это могло привести и в том и в другом случае, я не знал.
Он смотрел на меня не мигая, и я отвел взгляд. Казалось, мы находимся внутри воздушного пузыря, летящего в черном сердце космоса. Пузырь имел имя: Монолит. Солнце Монолита смотрело в комнату из огромного иллюминатора; казалось, что оно висит, подрагивая, как светящийся поплавок, прямо у «шефа» над плечом. Что там снаружи, я видеть не мог. Я перевел взгляд на пол и обрадовался: по крайней мере здесь есть ковер. На сапфирно‑голубом фоне золотом была вышита эмблема Центавра. Изящно. Я вжался в спинку скамьи, ожидая, пока мой желудок перестанет скакать к горлу и обратно. Затем очень осторожно спросил:
— Что. Вы. Хотите?
— Тебя зовут Кот. Меня — Брэди. — Черные глаза, как камеры, смотрели на меня в упор. — Я командир Службы Безопасности на Транспорте Центавра. Ты понимаешь, что это значит?
Это означало, что в структуре высшего командного состава Транспорта Центавра главнее его никого не было, кроме, может быть, членов координационного совета синдиката. Это означало, что его должность, вероятнее всего, самая ответственная во всей структуре. А также и то, что опаснее врага, чем он, нельзя себе представить. Должно быть, правление послало его за мной. Действительно ли они знали, кто я? Моя паранойя зашевелилась. Я покачал головой, чтобы ответить Брэди. Пот ручьями стекал по бокам, но я замерз, потому что в каюте было прохладно.
— Это значит, что мы не берем кого попало. Это значит, — щека его дернулась, — что нам нужен… — опять судорога, — телепат. — Судорога. — А сейчас объясню зачем.
Меня как обухом по голове ударило; изумление, замешательство, ярость поочередно захватывали меня. Я судорожно выдохнул:
— Нет. — Дотронулся до головы, чувствуя на себе буравящий взгляд Брэди. — Нет. Сделай. Что. Нибудь.
— Наркотик подавляет психическую деятельность. А такая речь — просто неизбежный побочный эффект. Способность понимать сохраняется полностью. Тебе не имеет смысла говорить что‑либо, пока я не закончу.
— По… шел к чер… ту. — Я встал, поворачиваясь к выходу. Близнецы загородили дверной проем. Я опять повернулся к Брэди. — Исправь. Мне. Мозги!
Если они знали, кто я, им следовало бы знать и то, что я для них не опасен. Во всяком случае, не опасней, чем любой уличный забияка: я не стал бы убивать их. Но по нервному подергиванию лица Брэди я понял, что он ужасно боится, как боялся бы любой другой. А может, и сильнее, — если вспомнить его «деяния во благо человечества». Обычно чем больше у человека тайн, тем сильнее он ненавидит псионов.
Брэди мотнул головой.
— Правление Центавра возглавляет Харон Та Минг. Он приказал держать тебя под наркотиком.
Та Минг. Я вздрогнул, услышав это имя.
— К черту его тоже, — сказал я, пытаясь скрыть удивление.
Долго — наверное, целую минуту — Брэди грозно смотрел на меня, соображая что‑то, — должно быть, чувствуя невидимый кулак Центавра, готовый расплющить нас обоих. Странный взгляд — за свирепым выражением скрывалось что‑то еще. Казалось, что его глаза с двойным дном. Что пряталось в глубине, я не знал. Наконец он сказал:
— Я дам тебе антидепрессант, если пройдешь обследование.
Да, провести его не получится.
Мои кулаки сжались и разжались. Наконец я кивнул и сел. Один из службистов подошел и накинул мне на голову сетку серебристых проводов. Я вздрогнул и закрыл глаза: сетка неприятно пощипывала кожу, словно по лицу ползали сотни насекомых. Я едва удерживался, чтобы не сорвать ее; тем, кто проверял в первый раз, пришлось меня связать. По крайней мере, сейчас я знал, что будет дальше. С тех пор, как я убил человека, я прошел через столько разных тестирований и лечебных процедур, что сжился с этими проверками. Я стиснул зубы, стараясь не сопротивляться, но сдержаться не мог, будучи не в состоянии заглушить слепой инстинкт, когда запустили тест: казалось, что мою голову точат черви, в то время как где‑то сканер выплевывал на экран бесполезную модель искалеченного мозга.
Проверка заняла меньше минуты, а показалось — прошло лет сорок. Сетка упала мне на колени, я отшвырнул ее, чуть не плюнув вслед.
Брэди пристально смотрел сквозь меня. Я оглянулся, но, кроме стены, ничего там не было.
— Она права, — пробормотал он. — Состояние среза… Ну… убедись сам. — Глаза‑камеры снова зафиксировались на мне.
Я не заметил, чтобы он пошевелился, но солнце за его плечом неожиданно исчезло, а на его месте, занимая почти всю стену, засверкал красными, голубыми и зелеными полосами мой профиль. Вся информация была выведена в значках, чтобы было понятно даже тем, кто туго соображает. Я уставился на мертвую, искалеченную зону, которая и превратила меня в мою собственную тень, в призрак; твердолобый — так в Куарро окрестили тех, у кого по разным причинам не работали мозги. Я сам возвел эту стену и уже не мог ее разрушить.
— Видел. Это.
Изображение погасло. Я моргнул, когда внезапно снова появилось солнце.
— Хорошо. Дайте ему пластырь, — приказал Брэди. Один из конвоиров подался вперед и налепил другой пластырь мне на шею.
— Не снимать двенадцать часов, иначе все повторится, — предупредил Брэди.
Я кивнул, помедлив несколько минут.
— Так‑то лучше, твердолобый, — неуверенным, дрожащим голосом проговорил я и обрадовался, услышав то, что и ожидал от себя услышать. — Я готов.
На мгновение его тонкие бледные губы скривились в легкой усмешке, словно я его забавлял. Он надавил пальцами на безжизненную поверхность стола.
— Ты был какое‑то время… связан… с леди Джули Та Минг — членом семьи основателей Транспорта Центавра.
— Друг, — сказал я. — Я был ее другом. И остаюсь им до сих пор.
Брэди нахмурился: ему не понравилось то ли мое вмешательство, то ли смысл фразы. Внезапно позади Брэди в воздухе возникло мое лицо: немного моложе, тоньше; вьющиеся белокурые волосы, смуглая кожа и зеленые, с узкими зрачками глаза. Вся моя жизнь уложилась в дюжине строчек внизу экрана. Живых родственников нет… криминал… расстройство пси‑зоны мозга…
— Мы знаем все о ваших… отношениях с леди и ее мужем, доктором Зибелингом, — продолжал он, все еще хмурясь. — Об их Центре психических исследований, об… услугах, оказанных тобой Федеральному Транспортному Управлению.
Казалось, ему невероятно трудно выговаривать слова: он покашливал всякий раз, когда они становились слишком едкими на вкус.
— Держу пари, что ФТУ удивилось бы тому, как много вы знаете.
Я откинулся, положив ногу на койку. Тут же подошел конвоир и скинул ее на пол.
— Пластырь снимается так же легко, как и накладывается. — Брэди не мигая смотрел на меня. Кажется, он вообще не моргает. Я спросил себя, а живой ли он. И не смог определить.
Я тихо выругался, чувствуя себя идиотом, не способным что‑либо ответить. И еще мне стало страшно; во всей галактике не было такого безумца, который, однажды попав в лапы синдиката, равного Центавру, заговорил бы об этом. Одного вида униформы было вполне хватило, чтобы мои кишки завязались узлом. В своей жизни я много раз сталкивался со службистами — достаточно, чтобы понять: раз тебя сцапали, то заставят платить. Только легионеры Центавра знали, где я сейчас, и все они находились рядом со мной, в этой комнате.
… Да, были вещи и похуже, чем дефекты речи.
— Хорошо, — пробормотал я, стараясь не встречаться с Брэди взглядом. — Что вам нужно?
— Нам нужен телепат. Как я уже сказал. — Он облегченно откинулся в кресле. Пелерина переливалась при каждом его вздохе. — Тебя рекомендовала леди Джули. Она сказала, что, несмотря на молодость, ты…. в высшей степени понятлив и лоялен. — Он пошевелился. По выражению его лица можно было подумать, что он доверял мнению Джули столько же, сколько мне сейчас. Но я был на борту Центавра — значит, либо он и вправду ей верил, либо находился в безвыходном положении. А может, и то и другое вместе.
Я подумал о Джули, рисуя в уме ее образ; но фокус навести не удавалось, детали расплывались. Да, сюрприз к месту, горячий, как раскаленный уголек: я не ожидал, что Джули расскажет что‑либо обо мне своей семье; что когда‑нибудь им понадобится псион. Джули и сама была псионом, как и я. Ее семья ненавидела телепатов и травила Джули, превратив ее жизнь в ад, до тех пор, пока она не попыталась порвать с ними все связи. Но кровь — не вода. Та Минги не любили терять ничего, что им принадлежало, даже плохое. Стая держалась вместе.
— Зачем же тогда вы накачали меня наркотиком?
— А ты бы пришел, если бы мы просто попросили? Я прикинул в уме:
— Нет.
Брэди удовлетворенно поднял брови, как будто другого объяснения, кроме моего «нет», и не требовалось.
— «Попросили» — вы имеете в виду сердце на стене?
Он покачал головой:
— Леди Джули подсказала нам… сделать что‑то необычное… чтобы привлечь твое внимание.
У меня задергались губы. Я судорожно мотнул головой в сторону висящего в воздухе изображения:
— Я вам не нужен. У меня поврежден мозг.
Способ, которым меня сюда доставили, сказал достаточно о том, чего я мог ждать, если они наймут меня в качестве телепата корпорации. Что им нужно?
— Твой мозг сам себя заблокировал. — Он слегка нахмурился, делая вид, что не представляет, почему мертвая часть мозга может заставить другую его часть выкопать ей яму и никогда оттуда не вылезать. Живое прячется от мертвого. Брэди прав. Представить трудно. — Это не безнадежно. Леди Джули предполагает, что работа на нас, возможно, принесет тебе пользу. Своего рода терапевтическая процедура.
Я покачал головой:
— Не верю.
Лицо его стало каменным: он имел право подозревать меня во лжи, я его — нет.
— У нас есть связь с леди, — сказал он. — Она предполагала, что ты можешь быть скептически настроен.
Я подался вперед:
— Давайте!
— Я не закончил. — Невидимый экран проглотил мое изображение. Над плечом Брэди снова вспыхнуло солнце. — Сначала ты выслушаешь меня. Это не обычная должность — то, что мы предлагаем. Я не настолько глуп, чтобы заполнять вакансии тебе подобными. И ты едва ли подходишь под наш профиль. — Я улыбнулся, Брэди — нет. — Дело касается семьи Та Минг. Информация разглашению не подлежит. Было предпринято несколько попыток покушения на жизнь одного из членов семьи, леди Элнер. До сих пор мы успешно блокировали атаки. Но нам неизвестно, почему такие попытки предпринимались.
— Вы хотите сказать, что она настолько хороший человек, что еще не успела обзавестись врагами? — раздраженно перебил я.
Лицо Брэди опять перекосилось:
— Напротив. Существует несколько конкурирующих синдикатов, которые можно рассматривать как врагов Транспорта Центавра… ее врагов. Центр химических исследований был организован благодаря акциям леди Элнер, — Брэди говорил так, словно это должно было иметь для меня какое‑то значение. — Леди Элнер, вдова джентльмена Кельвина, занимает в правлении Центавра его кресло и является, согласно межкорпоративному договору, владельцем контрольного пакета акций ЦХИ. Она же представляет наши интересы в Совете Федерации.
«М‑да, — подумал я. — Не женщина, а дьявол… Либо — пустое место, пешка в их игре». Вероятнее всего последнее.
— И вы хотите, чтобы я выяснил, кто вознамерился ее убить?
Если лучшие ищейки Центавра не в состоянии их выследить, неужели наверху думают, что мне это удастся?
Но Брэди подтвердил свою мысль:
— Ты будешь действовать как ее помощник. Будешь сопровождать ее всегда и везде. Леди Джули рассчитывает на то, что использование твоих… способностей для защиты другого человека облегчит твое состояние.
Я выпрямился.
— «Другой человек» должен для меня что‑то значить. А на леди Элнер, равно как и на интересы Транспорта Центавра, мне насрать. — Я покачал головой, снова начиная психовать. — Как бы то ни было, я прошел через такое количество терапевтических процедур, что этого хватило бы для улучшения состояния всех людей на планете, вместе взятых; но я все еще не способен контролировать пси‑зону мозга. Раньше я был в порядке настолько, чтобы, может быть, сделать то, что вы хотите, но сейчас — нет. Если вас на самом деле волнует безопасность леди Элнер, найдите кого‑нибудь другого.
На несколько секунд наступила тишина. Затем он сказал:
— Существуют наркотики, которые сделают это возможным. Они заблокируют боль, которая подавляет тебя. Мы можем достать их.
Я уставился в пол.
— Знаю, — наконец сказал я, снова подняв глаза, — и существуют препараты, которые заставят тебя поползать на четвереньках пару‑тройку деньков.
Брэди заиграл пальцами, выстукивая на черной поверхности стола немой код, обозначая им свое нетерпение. Потом пристально посмотрел на меня:
— Ты не прогадаешь.
Я снова покачал головой:
— Извиняюсь. У меня уже есть занятие. Вы прервали его. Доставьте меня обратно на «Дарвин». — Я встал.
— Ну, раз ты хочешь… — Брэди откинулся в кресле и хрустнул пальцами. — Твой кредит приближается к многозначительной цифре ноль ноль ноль, а обучение должно быть оплачено в конце семестра. И что ты тогда собираешься делать? — Это не было простым любопытством. Слова попали не в бровь, а в глаз. — Да, — ухмыльнулся он, — мы действительно знаем о тебе все.
Бессильная ярость охватила меня. Три года назад у меня не было ни прав, ни браслета, я даже не существовал для галактической Сети, следящей за жизнью каждого, кто заслуживал внимания, со дня рождения до самой смерти. И мне отплатили за «службу» Федерации, отделавшись от меня: дали право на существование, но не дали права на жизнь — свобода, с которой не знаешь как быть. Да, я был свободен и понимал, что это не может длиться вечно. Но я провел всю жизнь на дне клоаки. Я должен был многое узнать и многое забыть. Мне хотелось выяснить, что же я терял все эти годы. Поэтому‑то я и поступил в Космический университет, а обучение в нем стоило дорого.
— Что, не найти остроумного ответа? — спросил Брэди, переходя в наступление. — Ты серьезно думал, что университет — этот склад испорченных привилегиями юных оболтусов — подготовит тебя к жизни в технически высокоразвитом обществе?
Я почувствовал, как мои челюсти сжимаются. Брэди почувствовал это тоже. По его лицу снова поползла улыбка.
— Понимаю, что три года назад ты был дремучим невеждой… Конечно, имея достаточно времени и подготовки, ты смог бы работать, однако нехватка опыта жизни в обществе, вероятно, не позволила бы тебе подняться из низов. Но твое невежество — еще полбеды; ко всему прочему ты — псион. У тебя на лице написано, что ты с Гидры. Мне не надо объяснять тебе, что это значит.
Я почувствовал, как кровь бросилась мне в лицо.
— Я не обязан работать на синдикат. — Я боролся со страхом, который рос во мне, страхом, что все сказанное Брэди — правда. Одно то, что ты псион, уже плохо. Все телепаты в той или иной степени носят в крови гены Гидры. В крови, но не на лицах; их смешанная кровь — древняя, забытая история.
— Конечно не обязан. Есть и другие работы. Агентству Контрактного Труда всегда требуется человеческий материал… Ну, ты сам знаешь.
Слова Брэди застали меня врасплох, рука потянулась к запястью, прикрывая еще заметный шрам: след от клейма с опознавательной лентой каторжника. Они впаивали наручник прямо в мясо…
Но шрам уже был прикрыт. Мои пальцы нащупали твердую поверхность браслета. Он существовал. И он был моим.
— Забудь про это, дерьмо. Ты проиграл. — Я встал в последний раз.
Вдруг позади Брэди возникло лицо Джули, огромное, живое, настоящее. Иллюзия ее присутствия была настолько полной, что мне показалось — я могу дотронуться до нее. Серые глаза смотрели прямо в мои. Усталое, бледное, неуверенное лицо… красивое лицо. «Кот», — сказала она, и ее губы тронула тихая улыбка, будто она и вправду могла меня видеть. Я почувствовал, что улыбаюсь в ответ, хотя понимал, что она от меня далеко. Мы не встречались больше двух лет. И сейчас прошлое, как забытая песня, болезненно отозвалось во мне. Всегда ли так будет?
«Я не уверена, что это правильно, — продолжала она, взглянув куда‑то вбок — на кого, я не мог видеть. — Ты волен выбирать; я сказала им, что иначе нельзя». Она отбросила со лба длинную прядь темных, как ночное небо, волос, которую тут же подхватил ветер. За ее спиной сквозь кружево листьев и ветвей мерцали солнечные зайчики. Я чувствовал ласковое прикосновение ветра, вдыхал запах цветов и влажной земли… Полная иллюзия. Интересно, где она? В Висячих Садах в верхней части Куарро? Впервые в жизни я почувствовал острый приступ ностальгии. Они не стали записывать Джули в Центре психических исследований, в зловонии и шуме мрачного Старого города. Может, не смогли записать там, а может, не хотели напоминать о нем. И ведь все равно напомнили.
«Они рассказали мне об Элнер. — Глаза Джули потемнели. — Я не вполне поняла их… но если ты можешь помочь ей, Кот, если ты хочешь помочь, сделай это. Пожалуйста. Она — единственная… — Она снова скосила на кого‑то глаза, — … единственная в семье, кто любил меня. — По ее лицу пробежала тень: узорчатая тень листьев слилась с темными призраками прошлого… Померкший, тоскующий и тяжелый взгляд. — Она хороший человек. Ей нужен кто‑то, кому она может доверять: это ты. Я верю тебе. Я… — Она улыбалась. — Мы скучаем по тебе». — Махнув рукой на прощание, она исчезла.
Стало как будто холоднее. Комната опустела; одному мне и то не было бы так одиноко. Но я не был один. Подняв глаза, я встретил пристальный взгляд, засасывающий, словно омут. Я чуть не попросил прокрутить запись снова и подумал о Брэди: он наблюдал за мной во время сеанса. И я промолчал. Достаточно того, что я увидел. «Хорошо,  — подумал я. — Ради тебя, Я готов».  Я был рад, что Джули не могла прочесть сейчас мои мысли.
— Она просила не говорить тебе, — сказал Брэди, — но Центр, который возглавляют Джули и ее муж, тоже на грани банкротства.
Меня передернуло.
— Вы всегда заходите слишком далеко, вы знаете это?
— Поэтому ты здесь.
Я взглянул на солнце — туда, где раньше находилось лицо Джули.
— Вы ходите по краю. Однажды вы оступитесь. — Он улыбнулся. — Я сделаю это ради Джули. Но мне нужны деньги. Мне. Центру тоже. Подпишем контракты. Я скажу, какая сумма меня устроит.
— Конечно. Какую‑то часть прямо сейчас, остальное — потом, когда выполнишь задание. Детали оговорим на Земле.
— На Земле? — выдохнул я, как будто меня ударили в живот.
— Там дом Та Мингов. — Брэди фыркнул: я опять развеселил его. — Они придерживаются консервативных взглядов.
«Дом». Как странно звучит. Я посмотрел на свои сапоги, потом снова на Брэди.
— Вы знаете, Б‑р‑э‑д‑и, что занимаете не свое место. Вам следовало бы быть вымогателем.
Он усмехнулся:
— Тебе еще предстоит понять, что такое политика, парень.

Глава 2

Когда Брэди закончил убеждать меня, что свободы, включая и мою собственную, в мире не существует, он вытянул в сторону двери руку: так делает фокусник, перед тем как показать очередной трюк. Я не удивился, когда, обернувшись, увидел, что сзади кто‑то есть. У входа стояла худая темноволосая женщина, с виду похожая на старинную тряпичную куклу, которую одели в темный деловой костюм. На воротнике блузы поблескивал знак корпорации. Но это не была эмблема Центавра.
Я захлопал в ладоши.
— Вот здорово! — сказал я, поворачиваясь к Брэди. — А животных можете делать?
Один из легионеров захихикал. Глаза‑камеры повернулись к нему. Парень поперхнулся.
— Мез Джордан, исполнительный помощник леди Элнер, — чеканя слова, сказал Брэди. — Следуй за ней. Она введет тебя, насколько это возможно, в курс дела. Расскажет о твоих служебных обязанностях помощника леди Элнер. После этого мы встретимся снова. — Последние слова больше походили на угрозу, чем на обещание.
Я кивнул и встал, впервые встретившись взглядом с этой женщиной. Мне пришлось смотреть на нее сверху вниз: она едва доставала мне до плеча, и это при том, что носила платформы.
— Я в вашем распоряжении, — сказал я. Выражение ее лица не изменилось: она выглядела так, словно нюхала разлагающуюся крысу.
Я вошел за ней в гостиную. Вдоль стен стояли сливочного цвета кушетки, круглый металлический стол с магнитными креслами был привинчен к полу. Немного официально.
Она села за стол, обернувшись ко мне.
— Есть я уже умею, — сказал я, стоя у дверей.
— Сомневаюсь, — сказала она тонким, почти детским голосом, сложив руки на груди. — У нас мало времени. А вы почти ничего не знаете о том мире, в который собираетесь войти…
— О Земле? — Я вошел в комнату и сел.
— Нет. Я имею в виду политику.
Я откинулся в кресле:
— Опять это слово.
Кукольное лицо покраснело.
— Теперь слушайте меня, мез… Кот. — Она запнулась на моем имени. — Я наблюдала ваш спектакль там, у Брэди. Впечатления он не произвел. У вас острый язык, но я не вижу никаких доказательств, что ваш ум соответствует ему. Я собираюсь о многом вас проинформировать, и обстоятельства вынуждают меня сделать это устно. Я повторю все, что потребуется, и столько раз, сколько будет нужно, — до тех пор, пока вы не усвоите всего. Можете перебивать и спрашивать, но покороче и по существу.
Я пожал плечами, слегка уязвленный:
— Вам не придется повторять. Я схватываю на лету. — Она поджала губы. — Испытайте меня. — Я подался вперед.
Она глубоко вздохнула:
— Ну хорошо. Сначала немного истории. — Она рассказала то, что я уже знал от Брэди: о леди Элнер и о том, как она вошла в семью, выйдя замуж за Кельвина Та Минга.
— Между семьей и леди Элнер было подписано добрачное соглашение о невмешательстве, но после смерти джентльмена Кельвина Та Минги попытались влиять на политику Центра. — Голос Джордан помрачнел; она рассказала далеко не все, и ей хотелось продолжить, но она так же хорошо, как и я, понимала, на чьем корабле находится. Корпорация злопамятна.
— Леди взята под постоянную охрану Службой Безопасности Центавра… после… тех случаев.
Она в волнении сжала ладони. Внезапно я понял одну вещь: преданность мез Джордан ее боссу — такая же абсолютная, как и ее ненависть к Центавру. Значительным усилием она овладела собой, и ее руки опять спокойно легли на стол. Джордан вопросительно взглянула:
— Ну?
Я повторил все сказанное, слово в слово.
Глаза ее расширились, удивление и беспокойство мелькнули в них. Через секунду она нахмурилась снова.
— Вы включили усиление?
Я дотронулся до головы:
— Это происходит как бы само собой, на автомате. — Она выглядела озадаченной. — Врожденное, — пояснил я. — Большинство телепатов могут, если им не лень, делать это. — Я‑то как раз не старался запоминать, мне это легко давалось. Забывать — вот что было трудно.
Я скорее почувствовал, чем увидел: она отодвигалась от  меня так, как будто каждая клетка ее тела стремилась отползти от меня подальше.
— Псион,  — сказал я, и она вздрогнула. — Телепат.  Вам следует привыкнуть.
— Мы вас не звали, — выпалила она. — Вы — затея Центавра. Глупо думать, что Элнер нуждается в шпионе, способном читать ее мысли и доносить Та Мингам.
Она сказала «Элнер», а не «леди Элнер». Должно быть, она больше, чем главный помощник; может быть, друг.
— Она послала вас проверить меня?
— Отчасти, — Джордан отвела глаза. — Мы вынуждены принять вас в любом случае. Все, что я могу сделать, это попытаться привести вас в приличный вид. — Ударение на «попытаться»  . — Даже не все Та Минги будут знать, что вы телепат. Они думают, что я просто ищу нового помощника. Прежнего отравили. — Хмурое выражение ее лица сменилось страдальческим.
— Как? — спросил я.
— Конфеты, предназначенные Элнер, которые она не съела, так как не любит сладкого. Клара чуть не умерла и до сих пор еще не вполне здорова…
— Отравленные леденцы? Грубая работа, — сказал я. Возможно, они рассчитывали на эффект сюрприза. — Кто, как вы  думаете, хочет убить ее?
— Я не знаю. — Покачав головой, она уставилась в пол. — Даже не представляю. Брэди каждый день предлагает новые версии, и все они — возможны…  Я рядом с ней двадцать пять лет, и ничего подобного раньше не случалось.
— Вы так говорите, точно с луны свалились. Я не сомневался, что члены корпораций тратят добрую половину своих средств, чтобы свернуть друг другу башку.
Поступив в университет, я многое прочел, поймал в эфире — Джули научила меня обращаться с пси‑зоной мозга, и я многое проанализировал… пытаясь разобраться, как работает Федерация, как я стал тем, кем стал, и какое место занимаю в Федерации.
Лицо Джордан чуть посветлело:
— Да… Положение обязывает… Но Элнер не похожа на других. Она верит в способность человечества к совершенствованию. И работает исключительно во имя грядущего блага…
— Ну этого не хватит, чтобы тебя захотели убить. Ее глаза гневно засверкали:
— Послушай, ты, ненормальный! Если ты когда‑нибудь скажешь что‑либо подобное при Элнер, я тебя…
— Эй, — оборвал я Джордан, не дав ей закончить. — Ваша взяла, мез Джордан: ваш босс — чертовски святой человек. Вы защищаете ее, как самка детенышей. Скажите, что я должен делать, и покончим с этим. Она слегка успокоилась.
— Леди Элнер считает своей настоящей работой участие в деятельности независимого Комитета по контролю над производством и распространением наркотиков при Федеральном Транспортном Управлении…
Легавый. Командирская шишка, святоша, сыщик… Все, что я слышал о леди Элнер, вызывало во мне отвращение… Что‑то не хочется ее спасать… Но я промолчал.
— Она так предана делу Комитета и так хорошо защищает интересы Федерации, что ФТУ хочет предложить ей свободное кресло в Совете Безопасности.
Я тихонько присвистнул. Брэди не упомянул про это. Похоже, святая превращалась в богиню. В Совете Безопасности только двенадцать членов, и политика ФТУ полностью в их руках. А ведь Управление контролировало торговые сделки во всей галактике.
— Как видите, вы входите в те слои общества, о которых не имеете ни малейшего понятия. Вам надо заставить людей поверить, что вы действуете как личная охрана и помощник, чтобы оправдать отсутствие у вас… ваше несоответствие обычным для данной должности требованиям. Но ни под каким видом не говорите, что вы — псион. Никому.
— Почему?
— Вам должно быть ясно почему. Если вас собираются привлечь к расследованию покушений — не важно, как именно, — то следует держать свои способности в тайне.
— Не так‑то легко. — Я показал на свои глаза с длинными узкими зрачками. Большинство людей прекрасно знали, что это значит.
— Брэди позаботится об этом, — сказала она.
Я улыбнулся, но улыбка скорее походила на нервный тик.
— Он собирается дать мне свои? — Его глаза были еще более странными, чем мои. Интересно, не оставляет ли он их на тумбочке возле кровати, когда ложится спать? — Он ведь кибернетизирован?
— Естественно. Неужели вы думаете, что без мозгового усиления он смог бы быть командиром в корпорации?
— Выглядит он нормальным. Правда, я заметил что‑то необычное…
— Только дурак станет кричать на каждом углу о своих возможностях.
Я задумался:
— Полагаю, это во многом зависит от того, в чем ты замешан.
— Мы не имеем дела с уличными бандитами; идиотов с такой патологией у нас нет, — раздраженно сказала она.
Я сильно в этом сомневался, но промолчал. Я знал, что командный состав не разрешает большинству подчиненных вживлять в мозг биоэлектронные приложения, за исключением уплотнителя памяти и того, что требуется для выполнения ими специфических заданий. Чем выше твоя должность в Сети, тем больше бионики ты можешь втиснуть в свои мозги. Если они тебя устраивают, не обязательно это афишировать; но раз ты имеешь такую власть — почему бы не употребить ее?
— Большинство командиров выступает против слишком явной демонстрации персональных инженерных усовершенствований. Многие люди все еще находят любое уклонение от нормы угрожающим, — сказала Джордан.
— Я заметил, — сказал я, коснувшись своей головы.
Сделав вид, что она не слышала моих слов, Джордан потянулась за кожаной сумкой, вынула оттуда кучу голограмм и разложила передо мной на столе.
— Этих людей вы должны знать: вам с ними работать.
Я не мог поверить, что Джордан не нашла иного способа сообщить мне нужные сведения. Вероятно, Брэди слишком нажимал на нее. Мне показалось, что им не очень‑то нравится ее вмешательство.
Я выбрал одну голограмму и стал внимательно рассматривать. А, фамильные портреты. Это было изображение какого‑то мужчины средних лет, так разительно похожего на Джули, что у меня даже мурашки побежали по телу. Я бегло просмотрел остальные голограммы, держа их поближе к свету: лица в профиль и анфас — пристально смотрящие, зевающие, хмурые, улыбающиеся — застыли, пойманные в капкан времени. И почти все были очень похожи на Джули.
Джордан называла их имена, одно за другим, по мере того, как я перекладывал картинки. Ей не пришлось объяснять мне, кто здесь «пришлые» — вошедшие в семью женившись или выйдя замуж за Та Мингов.
Впервые в жизни я увидел отца Джули, ее дедушку, прабабушку, двоюродную сестру… брата. Я и не знал, что у нее есть брат. Очень похож на нее. Едва меняющиеся лица, двойники Джули, один за другим мелькали в моих руках; пальцы вдруг задрожали, словно по ним проползла мышь.
— Почему они такие? Все похожи на…
— На кого?
— На Джули.
Джордан тупо глядела на меня целую минуту, прежде чем вспомнила.
— Ах да, — сказала она, словно избавляясь от неприятного воспоминания. — Как вы могли заметить, Транспорт Центавра — что‑то вроде аномалии: до сих пор им управляют потомки его основателя. Редкое достижение, если учесть, что прошло уже более трехсот лет.
— Почему они все одинаковые? Они ведь не женятся друг на друге… — Я стасовал голограммы в колоду.
— Они очень строго следят за передачей своих генов. В каждое новое поколение привлекается минимум чужого генетического материала. Отбор преследует две цели: сохранение психических свойств, которые в прошлом привели семью к успеху, и, очевидно, физическое сходство. Это один из ключей к их могуществу… часть их тайны, если хотите.
Генетическое кровосмешение.  Я подумал о Джули: псион, экстрасенс, владеющий телепортацией, родился в семье безупречных зеркальных изображений, сквозь века отражающихся друг в друге. Ошибка. Ошибка, которая почти довела ее до безумия. Как это могло служиться? Я снова взглянул на пачку голограмм.
— А где мать Джули?
Джули похожа на отца. Об их семейной жизни я знал мало, но ничего хорошего об ее отце не слышал. Мне ужасно хотелось посмотреть на ее мать.
— Леди Сэнсу умерла.
Картинка выскользнула у меня из пальцев. Я в раздумье смотрел на голограммы и вдруг понял, кого не хватает.
— Где Элнер?
— «Леди», — строго сказала Джордан. — Вы будете обращаться к ней «леди Элнер» или «мадам».
Я скорчил рожу.
— Так где снимок «леди»?
— Вы никогда ее не видели?
Я отрицательно покачал головой. Интересно, она что, вдобавок ко всему еще и звезда экрана?
Джордан вынула еще одну голограмму, на этот раз из внутреннего кармана пиджака, и осторожно протянула мне; с остальными картинками она так не нянчилась.
Я взял снимок двумя пальцами, поднося его ближе к глазам.
— Это она? — удивленно спросил я.
— Что вы этим хотите сказать?
— Ничего. Разве что…
Леди Элнер совсем не походила на Та Мингов, что меня обрадовало. Она была… обычная. С виду лет пятидесяти, с длинным лицом и крупными зубами, бесцветными волосами и рыхлым, тестообразным телом. Одежда — словно с чужого плеча. Я перевел взгляд на Джордан: в ее глазах плясали огоньки негодования. Ну что я ей скажу?
— Она не… красивая. Я имею в виду… черт, они могут себе это позволить, верно? Если им не нравится, они могут исправить, могут отрегулировать организм и остановить старение, повернуть время вспять. Слишком толстый, слишком худой или старый — это не про них…
— Леди Элнер считает, что время и деньги достойны лучшего применения. Потакание тщеславию — пустая трата и того и другого. Суета сует.
— М‑м‑м…
Я последний раз взглянул на снимок. Печальное, усталое, осунувшееся лицо. Я протянул голограмму Джордан.
Она бережно положила ее в карман; аккуратно сложила остальные снимки в стопку, оставив ее на столе между нами как маленькую стену. Затем она стала рассказывать, как мне действовать: служебные обязанности, дутые церемонии и бесконечное вранье; люди притворялись друг перед другом добропорядочными, а сами тем временем старались расквитаться с соседом, воткнув нож ему в спину. Я включил мозг на запись  и думал о своем… о том, что злой рок и всякие там командиры дергают меня как марионетку за нитки; о том, что скоро увижу Землю… О Киссиндре Перримид: возможно, она думает, что я исчез из‑за нее. Если она вообще заметила, что меня нет… Забыв, где нахожусь, я рассмеялся.
— Вы слушаете меня? — Голос Джордан прозвучал как пощечина.
Я замигал и посмотрел на нее. Повторил последние несколько предложений.
— Не беспокойтесь. Даже если бы я спал, я запомнил бы все.
Она поджала губы:
— Но вы понимаете хоть что‑нибудь? Вы не задали ни одного вопроса.
Я нахмурился: я ненавидел все, что слышал, ненавидел то, что меня заставляют это слушать… и мне было неприятно признаться себе, что, возможно, она права.
— Это все равно что учить правила пользования машиной, которой ты никогда не видел. Нужна практика, иначе информация бесполезна. Если возникнут вопросы, я спрошу леди.
— Брэди!
Она быстро встала с кресла. Брэди возник в дверном проеме за секунду до того, как она закончила движение.
— У вас много талантов, — кисло промямлил я.
— Я закончила с ним, — сказала Джордан, имея в виду меня. Это прозвучало так категорично, как будто дальше меня ожидала только печь крематория.
— Наоборот. — Брэди покачал головой.
Она нахмурилась еще больше.
— Он никогда не будет соответствовать.
— Не сойдет за человека? — Брэди сверкнул глазами, просветив меня с ног до головы до самых костей. — Сойдет, когда я исправлю ему…
— Я не это имела в виду.
— Ему придется. Ты, — он показал на меня, — пойдем со мной.
И я пошел.
Он привел меня в комнату, похожую на частную лабораторию. Обычная обстановка: холодные зеленые стены, антисептический кафель, металлические листы из непонятных сплавов — ничего страшного. Но, зная, кто такой Брэди, и подозревая, что он может сделать, я понимал, что эти стены напичканы разными секретами, — так же, как и его мозги.
— Садись. Я хочу исправить твои глаза.
Он кивком головы указал на жесткое кресло, стоящее перед чем‑то вроде сканера или измерительного прибора.
— У меня с глазами все в порядке.
— Не прикидывайся дурачком, — он подтолкнул меня к креслу, — ты похож на выродка.
— Все, что мне нужно, — немного подправить веки. — Я обхватил себя за локти, поглядывая на дверь.
— Я только посмотрю строение твоих глаз.
Он сел. Я медленно опустился в кресло, надел шлем.
— Смотри на круги.
Передо мной в кромешной тьме парили похожие на мишень концентрические крути. Я наблюдал за ними, прищурив глаза. Ничего. Я расслабился.
Внезапный удар и вспышка ослепили меня — сгусток огня и боли. Я дернулся назад, ругаясь, закрывая ладонями лицо.
— Ты, дерьмо! Что ты со мной сделал?
— Смотри сам, — сказал Брэди.
Передо мной, закрывая окно, скользнул вниз зеркальный прямоугольник. Я стал изучать свое отражение. Узкие зрачки съежились в точки. Радужная оболочка, как кристальное яблоко, наливалась зеленым.
— Простейшая операция по пересадке ткани на молекулярном уровне. Это временно; можно закрепить навсегда, если хочешь. Если бы просто нанести на глаза пленку, то при дневном свете ты бы плохо видел. Не имеет смысла. К тому же легко обнаружить.
Безупречно‑обычные человеческие глаза… Я отвел взгляд от зеркала: от собственных? глаз, от изменившегося выражения лица.
— Почему вы считаете, что я хочу выглядеть как человек? — Мой голос снова задрожал.
Брэди пропустил вопрос мимо ушей.
— Лучше бы сделать легкую косметическую операцию, — он в нерешительности смотрел на меня, — но провести ее аккуратно у нас нет времени. Думаю, сойдешь: вокруг достаточно странных личностей, чтобы ты выглядел среди них нормальным.
Я глубоко вздохнул, взглянув на опечатанные металлические блоки, вытянувшиеся вдоль стен. Он мог превратить все мое лицо в бескостное месиво с помощью вирусов, которые, вероятно, хранил здесь.
Он улыбнулся; ему доставляло удовольствие издеваться над людьми.
— Мез Джордан рассказала тебе все, что сочла важным… — произнес он с сарказмом. Неудивительно, что Джордан его ненавидит. — А сейчас я расскажу то, что тебе действительно надо знать. Ты умеешь работать с обычным модулем?
— Конечно, — ответил я, как будто всю жизнь только и делал, что сидел в обнимку с модулем.
Он протянул через стол серебристую сетку из переплетающихся проводов — терминал. Все‑то у Брэди было готово, спланирован каждый шаг. Я взял сетку очень осторожно: казалось, малейшее движение — и она порвется, хотя на самом деле вы могли скомкать ее и таскать в кармане, сколько вам вздумается. Помедлив несколько секунд, чтобы сосредоточиться, я надел сетку на голову. Затем прижал провода ко лбу и стал ждать, когда волна электромагнитных образов ударит в мой мозг. Раньше мне было трудно пользоваться терминалом, потому что мозг воспринимал информационную загрузку как вторжение. Но когда я научился, то почувствовал наслаждение, точно паразит, присосавшийся к чужому телу. Я погрузился в это почти на целый год; ничего не делал, только всасывал факты.
На этот раз я получил ударную дозу информации о происхождении корпораций, их членах и о Федеральном Транспортном Управлении. Большая часть была повторением того, что я уже знал: кровная вражда началась далеко в прошлом, еще во времена Старой Земли. Федерация контролировала месторождения телхассиума, космический флот и все коммуникации. Это значило, что Федерация и транспортные сети сшибались лбами всякий раз, когда Федерация ограничивала власть какого‑либо синдиката, чья политика ее не устраивала. Центавру это всегда дорого обходилось. Центавр ее люто ненавидел. Федерация была его Главным Врагом. 
Но у Транспорта Центавра были и другие, внутренние, проблемы. Река поменяла русло: теперь это была война между корпорациями, плодящая предателей и разрывающая союзы. Вот, например, Триумвират: главный соперник Центавра всегда старается вставить палки в колеса. Здесь все средства хороши: проволочка с доставкой грузов — тянут до тех пор, пока не истекает срок контракта; взрыв в нужном месте; торговый представитель, который никогда не прибывает для подписания договора и никогда не прибудет. Брошенные корабли с пробоинами в корпусе, распухшие тела, плавающие в космосе; жалкие остатки съеденного биотоксинами экипажа корабля и груза органов‑трансплантантов. Все в порядке вещей.
Или леди Элнер. Ее работа на ФТУ. Работа, которая не очень‑то нравилась Центавру и остальным синдикатам тоже. Они активно поддерживали ее конкурента — еще одного претендента на занятие вакансии в Совете Безопасности. И не только Центавр заинтересован в этом — другие сети тоже постараются сделать что‑нибудь, чтобы пропихнуть его на эту должность. В средствах не постесняются… Одним убийством больше, одним меньше…
Передача данных длилась меньше минуты: около сотни разрозненных фактов — попытка Центавра собственными силами решить головоломку с покушением. Мне придется потратить не меньше дня, чтобы собрать их воедино и разобраться в деталях… но у меня успело возникнуть ощущение, что какие‑то детали отсутствуют. Я не стал спрашивать Брэди. До поры до времени.
Я снял сетку и положил на стол.
— Оставь себе, — сказал Брэди, — просматривай столько, сколько потребуется, чтобы запомнить.
— Уже запомнил, — сказал я. Как правило, люди не в состоянии хорошо запомнить такое количество информации и вынуждены возвращаться к ней снова и снова, прежде чем она осядет у них в головах.
— Ты действительно помнишь все? — с сомнением и любопытством спросил он. — Это так легко для тебя?
Настала моя очередь улыбнуться — в кои‑то веки. Он молча взял терминал.
— У себя в каюте ты найдешь более приличную одежду. Переоденься сразу. И приведи в порядок волосы… — Он протянул мне какой‑то тюбик. — Придай им форму. Никто не носит волосы, как ты.
Я посмотрел на свое отражение в зеркале, снова на Брэди. Я не мог сказать, росли ли волосы у Брэди.
— Это моя работа — предвидеть, что может произойти, — сказал он, глядя на мое недовольное лицо. — Потрудись сдерживать свою чувствительную натуру и не спорь каждый раз. Вообще старайся держать рот закрытым.
Я взял тюбик и встал.
— Еще не все, — сказал он.
Мне стало как‑то не по себе. Он поднял тонкую полоску прозрачного пластика, покрытую примерно дюжиной разноцветных точек.
— Мы не закончили. Об этих… О наркотиках.
Я сел, внезапно почувствовав головокружение. У меня сжались кулаки. Эти чертовски дорогие кусочки пластыря могут вернуть мой Дар… вернуть мне вторую половину себя. Дадут возможность прикасаться к чужому мозгу, греться у его огня и не расплачиваться за это мучительным эхо‑сигналом — отголоском чьей‑либо смертельной боли, ослепляющей меня каждый раз, когда я пытаюсь установить контакт. Из‑за него я словно погружен в холод и темноту… и скован болью. Свободы не существует.
Я наполовину гидран. И я убил человека. Если бы я был гидраном, без примеси иной крови, то убийство, в свою очередь, убило бы меня. Механизм психической обратной связи у гидранов был встроен в мозг вместе с псионическими способностями, что делало их связь неизбежной. Если ты в состоянии убить мыслью, должно быть что‑то, что может остановить тебя. Люди не обладали Даром, но некому было и остановить их. Вот почему гидраны не имели против людей ни одного шанса. Я был гидраном только наполовину, сила моего Дара была наполовину меньше, а значит, и сила обратной связи тоже. Эхо‑сигнал не убил меня, но здорово искалечил. Только время могло меня вылечить: свежая перевязка незапятнанной памятью, безопасные впечатления, пересаженные в мозг, как слои здоровой кожи. Но и этого было недостаточно.
С правильно подобранными препаратами, воздействующими на нужные участки мозга, я мог использовать телепатию и не слышать тревожных звонков. Но, как я и говорил Брэди, рано или поздно я начну платить за это, ущерб мозгу будет только возрастать. Меня будет скручивать все сильнее, до тех пор пока, вероятно, не загонит в могилу. Но существовал ли выбор? Мне нужны были деньги.
И еще мне был необходим тот огонь, огонь чужого мозга. Я почувствовал, как румянец пополз по моему лицу, рот наполнился слюной и вспотели ладони.
— У тебя реакции наркомана, — сказал Брэди. — Неужели это так много для тебя значит?
— Ты, твердолобый, — прошептал я, — тебе этого не представить. — Я потянулся за пластырем.
Он отдернул руку.
— А как же побочные эффекты? Как ты там говорил: «как будто на переломанных ногах»?
— Не имеет значения. Я позабочусь об этом потом… Я сделаю все, что вы хотите. Только дайте мне наркотики. — Я вытянул руку.
— Когда прибудем на Землю, — сказал Брэди, начиная хмуриться.
— Сейчас.  Мне нужно время, чтобы привыкнуть, вернуть контроль… Ну же, давайте. — У меня снова сжались кулаки.
Он раздумывал, наблюдая за мной. Сомнения, расчеты, ирония — все это отражалось на его лице… а может, и нет, — я не мог читать его. Наконец он положил пластиковую полоску на стол — туда, где я мог ее достать. Я схватил полоску, пожирая ее глазами.
— Не держи их на виду, особенно когда будешь пользоваться. Они действуют в течение одного земного дня. У меня есть еще, если тебе понадобится.
Я согласно махнул рукой, почти не слыша его слов.
— Если тебе нужны объекты для тренировки, используй Джордан и моих помощников. Не говори им… — Он помедлил: — Если ты попытаешься читать меня, я узнаю это. И убью.
Я взглянул на него. Потом молча встал и вышел из лаборатории. Я еще не успел пройти и половины коридора, а за ухом уже сидел пластырь.

Глава 3

Возвращение на Землю… это было возвращение домой.  И неважно, что Земля перестала быть центром Федерации много веков назад, что теперь она превратилась в «болото» — застывший отголосок мира, живой музей; и что традиция была единственной причиной, почему Конгресс Федерации до сих пор собирался на Земле. И не играло никакой роли, что Ардатея, где я провел всю свою жизнь, стала теперь Основой и Сердцем, ведь все мало‑мальски значительное сначала происходило здесь… Или что я был слишком гидраном, чтобы почувствовать себя человеком, и слишком человеком, чтобы быть настоящим гидраном. Мое чувство пряталось глубже, под всеми шрамами, воспоминаниями и самим временем, заставая меня врасплох, поражая в самое сердце.
Я шел молча, широко раскрыв глаза от изумления, когда мы покинули полевой комплекс Транспорта Центавра. В течение двух сотен лет планета целиком была Федеральной Зоной Торговли, контролируемой непосредственно ФТУ. Она вся была усеяна космодромами: туристы валом валили. Но большая часть тяжелого космического флота концентрировалась в местечке Н'уик, поэтому штабы транспортных корпораций тоже обосновались здесь, каждый на строго выделенной ему территории. Конгресс Федерации собирался в Н'уике, на нейтральной земле, в распластавшемся по побережью, похожем на спрута комплексе, где находился и Совет Безопасности ФТУ. Комплекс был главным штабом, контролирующим всю его деятельность. Там, на борту Центавра, Брэди дал мне всего пять минут на знакомство с комплексом, внимательно следя, чтобы я не узнал ничего лишнего.
Н'уик расположился на побережье крупного материка, как и Куарро, где я вырос; но это был не полуостров, а стайка небольших островов. Главный космодром и полевой комплекс Транспорта Центавра занимали самый большой остров — Лонгай. Триумвират базировался на острове под названием Стэт. Посольства синдикатов расползлись, как ростки кристаллов или причудливые крепости, занимая несколько километров пространства, которое раньше было самым загрязненным местом на планете. Как и все остальное, грязь никуда не делась, только изменила вид. Теперь это было информационное загрязнение.
Брэди посадил меня и Джордан во флайер и отправил нас куда‑то вглубь острова, в фамильное поместье. «Я буду на связи», — только и сказал он перед нашим отлетом и скользнул, как рыба, в свой мир. И я остался один на один с Джордан и своими мыслями. Она долго молчала, вглядываясь в проплывающий под нами красно‑зелено‑золотой мир. Я‑то ожидал, что он будет голубым, потому что голубой цвет украшал эмблему Федерации — знак, который носили все служащие Федерации там, в Старом городе. Невдалеке виднелся океан; в нем отражалось голубое небо — такое я всегда себе и представлял, но земля под нашими ногами была похожа на пожарище.
Джордан это не впечатляло, она сидела с отсутствующим видом, пытаясь мысленно справиться с сотней неприятностей и унизительных положений, которые, как Джордан была уверена, уже поджидали ее…
Я заставил себя не читать ее мысли. Одна часть моего мозга, разинув рот, смотрела на расстилающиеся под нами пейзажи, а другая тем временем следила за Джордан, собирая случайные образы, плавающие на поверхности ее мыслей… питаясь ее реальностью. Окружающий мир снова ожил; литая человеческая плоть — Джордан и других, — которая была непроницаема для моих мыслей целых три года, неожиданно преобразилась: начала дышать, думать, чувствовать.
Сейчас трудно было представить, что я не пользовался своим Даром много лет; даже не знал, что я телепат. Моя мама родилась на Гидре. Когда я был маленьким и только‑только начинал понимать, что происходит, ее убили на улице в Старом городе. Я прочувствовал ее смерть и пережил это, но боль пережгла мой мозг. На долгие годы я остался один и жил как твердолобый. Я даже не помнил, что когда‑то было существо, которое заботилось обо мне. Я проводил время, погруженный, точно под наркотиком, в забытье, скрываясь от жизни, которую потерял, и от себя самого — ходячего мертвеца. Потом в Старый город заглянула Федерация, ей нужны были псионы, и она выдернула меня из этой помойной ямы. Доктор Ардан Зибелинг собрал мои мозги и научил ими пользоваться. А Джули Та Минг рассказала мне, почему важно уметь владеть Даром. Потом Федерация использовала нас как пешек, сделав послушным орудием в борьбе за власть. И я убил человека. И умер снова. Только теперь я знал, что потерял.
Все вернулось. Осознание того, что я не мог удержать мозг в узде, доставляло мне животное наслаждение. Мне захотелось дотронуться щупальцами мыслей до Джордан: поделиться, описать ей… приоткрыть тайну, которой из‑за своей слепоты она знать не могла. Заставить ее почувствовать то, что чувствовал я, любуясь миром через иллюминатор, — ощущение настолько глубокое, что слова оказывались бессильны выразить его. Да и всегда, когда ты пытаешься передать чьи‑то мысли, свое ощущение и осознание их,  все слова  звучат глупо, фальшиво, грубо…
Она вдруг повернулась ко мне, ее глаза колюче блеснули подозрительно‑гневно‑обвиняюще: 
— Вы читаете мои мысли?
— Что? Нет… — соврал я, мысленно перехватив ее раскаленное добела негодование. Я и не заметил, как это случилось. Интересно, неужели я так ослабил контроль? Но тут же понял, что я не позволял ей почувствовать меня, не терял контроль, — это ее собственный страх внезапно выскочил наружу: она боялась, что я прочту, услышу то, что она думает обо мне.
— Брэди сказал, что дал вам наркотики, значит, вы можете…
— Еще не успел воспользоваться, — сказал я как можно равнодушнее. Если я скажу ей правду, она, я знал, ударится в панику; а мы находились, черт возьми, в воздухе. Бог знает, что ей придет в голову…
Джордан пристально смотрела на меня, но я видел и чувствовал, что она немного успокоилась, позволив себе чуть‑чуть расслабиться.
— Не волнуйтесь. Я не могу читать все ваши мысли. Мне надо сконцентрироваться. А я еще не совсем в порядке.
Это была правда. Я и на самом деле не привел себя в порядок. Не так, как раньше… И не потому, что я давно не практиковался: наркотик Брэди тоже был не очень. Существовали наркотики, которые, если доза индивидуально подобрана, блокировали химические реакции — так их называли умники, а я называл их болью, ужасом и ощущением катастрофы, которые моя память возбуждала каждый раз, когда я использовал Дар. Существовали наркотики, ослабляющие действие травмированных реактивных центров, которые скручивали меня, если я пытался зайти слишком далеко… Но я уже знал, что пытаться забраться поглубже в чью‑либо башку, нажать посильнее — все равно, что биться лбом о стену. Даже с двойной дозой. Наркотики недостаточно сильны. Брэди не хотел использовать мои способности на всю катушку: я стану опасен. А если так, то мне казалось странным, что ему вообще вздумалось иметь со мной дело. Может, страх превратил его в болвана, как это обычно случается с людьми.
Несмотря на запрет, я пощупал‑таки его мозг — очень осторожно. Он был защищен от взломщиков, от любого электромагнитного шпиона. Ну что ж, ладно. Даже пси‑энергия могла вляпаться. Может и нет; но я не настолько любопытен, чтобы рисковать собственной шкурой, выясняя это. Я посмотрел в окно.
— Никогда не думал, что увижу Землю. Я не такой ее представлял.
— И что же вы ожидали увидеть? — спросила Джордан спокойно и почти вежливо, помолчав с минуту.
— Что она голубая… — Я засмотрелся на поднимающиеся невдалеке голубые, цвета лаванды, горы, на деревья… — Ну, не такая разноцветная.
— Мир разнообразен, вы знаете. Я оглянулся на нее:
— Думаю нет, — сказал я, вспоминая Ардатею, Старый город и Куарро. Мой мир был одного цвета — черного.
Она встретилась со мной глазами, и лицо ее снова окаменело. Стряхнув с себя мой пристальный взгляд, она оглядела мой новый наряд: рубашку с высоким воротничком, просторную, подпоясанную ремнем куртку и брюки. Все выглядело просто, но стоило дорого и сидело на мне так, словно было сшито на заказ. Возможно, что так и было. На рукаве блестела эмблема Центавра: мое новое клеймо.
— Что у вас с волосами? — спросила она.
Я чуть не подскочил в кресле:
— Брэди велел мне исправить прическу.
Я использовал гель, который дал Брэди, чтобы заставить волосы встать дыбом: нечто подобное вошло в моду в Старом городе как раз перед моим отъездом.
Она издала что‑то наподобие вздоха, больше походившего, впрочем, на шипение, и тихо сказала: «Дрянь». Я вжался в кресло и даже не попытался выяснить, кого из нас она имеет в виду. Больше Джордан не сказала ни слова, я тоже.
Прошло немногим более получаса, как мы оставили владения Центавра, и флайер стал снижаться. Это означало, что мы пролетели около трехсот километров. Я был поражен, когда беспредельность пространства внезапно сменилась узкой полоской городских построек, вытянувшихся вдоль западного побережья. Я увидел стайки частных коттеджей и городки, ничем не отличавшиеся от тех командирских нор, которые мне случалось встречать в других местах. Но Земля отличалась от «других мест», командиры здесь не управляли. Трудно поверить, что никто не хочет здесь жить. Но большинство стремилось туда, где были деньги. И лишь те люди, которые уже имели деньги, могли выжить в таком мире.
Флайер плавно опускался в объятия зеленой долины, окруженной горами. Если высоко в горах наступила осень, то внизу еще стояло лето, и долина была словно покрыта зеленым бархатом. Я видел поместья, лежащие вдоль серебряной дорожки — реки, от ее устья до истока. Одно поместье больше другого и, вероятно, дороже.
— Которое из них — Та Мингов? — спросил я, первым нарушив молчание.
— Все, — сказала она. — Долина целиком в их частном владении.
— И им хватает? — с недоверием спросил я.
— У них есть и другие: здесь, на Земле, на Ардатее. По всей транспортной сети, — мрачным тоном ответила Джордан, даже не потрудившись на меня посмотреть. Она дотронулась до эмблемы на воротнике блузы — эмблемы, которая не принадлежала Центавру.
Я хмыкнул.
Флайер мягко приземлился на широком внутреннем дворе рядом с домом. Дом, казалось, рос прямо из земли, слившись в одно целое с плотно окружающими его зарослями деревьев и кустарника. Он весь был из камня и дерева. Маленькие окна с разделенными на полдюжины узких клеточек стеклами молчаливо взирали на нас, когда мы вышли из флайера и ступили на потрескавшиеся старые каменные плиты. Двор пересекали длинные тени: день клонился к вечеру, но воздух был теплым и сладким; я думал, будет холоднее. Деревья кудрявились яркой зеленью; виноградные лозы карабкались, обвивая решетки, вверх и красно‑зеленой волной перекатывались через высокую каменную стену. Какой‑то человек в мешковатом костюме терпеливо и почти беззвучно подстригал живую изгородь лазерными ножницами. Джордан, пребывавшая в состоянии сжатой пружины с момента нашего знакомства, на секунду расслабилась. В конце концов, она была дома.
— Здесь все выглядит так, словно существовало всегда.
— Пятьсот восемьдесят лет, — не задумываясь, ответила Джордан. Затем она взглянула на меня, и пружина сжалась снова. — Это личная резиденция леди Элнер, когда она живет на Земле. Каждый член семьи владеет собственным поместьем, выбрав то, какое ему или ей нравится. Я тоже живу здесь. Будете жить и вы.
Жужжа и стрекоча, флайер взлетел в воздух и послушно отправился в гараж — туда, где он не будет разрушать ничьих иллюзий: стоя рядом с домом, вы почти верили, что находитесь в другом, докосмическом, веке, что не прошли еще эти пятьсот восемьдесят лет. Вокруг — никаких следов охраны, хотя я знал, что там, во флайере, за нами следило с полсотни приборов‑шпионов, которые, не понравься мы хотя бы одному из них, дали бы команду и нас выкинуло бы к черту. Чем больше денег и независимости ты хочешь, тем надежнее должен быть у тебя щит. Некоторые вещи не меняются и гораздо дольше пятисот лет.
Джордан стала подниматься по широким каменным ступеням, ведущим на крытую террасу, окруженную стеной виноградных зарослей. Я перекинул через плечо сумку и пошел следом.
Внутри было темно. Я испугался: глаза видели хуже, чем раньше. Но спустя минуту я перестал паниковать: зрение улучшилось. Мы прошли по пахнущему деревом коридору, поднялись по скрипучим ступеням в огромный зал. Дом был куда больше, чем показалось мне снаружи. Мы остановились перед закрытой дверью.
Джордан мельком взглянула на меня. Я стоял и ждал, но дверь не открывалась. Джордан оттолкнула меня в сторону и сама открыла ее, глядя на меня, как на дурака, который ждет, что дверь откроется сама собой. Но ведь в приличных местах все двери, которые я видел, открывались сами.
— Вот ваша комната.
Я посмотрел из‑за спины Джордан внутрь. Спальня… Постель. Деревянная кровать с резьбой — такая широкая, что на ней могли уместиться четверо. Комната, казалось, существовала всегда, заполненная бюро, столами, креслами и еще чем‑то, чему я не мог подобрать названия. И только стол‑терминал у оконной ниши напоминал о настоящем. Я переступил порог. Темный густой ковер мягко пружинил под ногами и переливался сверкающим, как драгоценные камни, калейдоскопом цветов. Потолок был высокий: почти четыре метра. Я положил сумку на кровать; постель закачалась, словно наполненная желе. Я сел рядом с сумкой на гладкое прохладное покрывало, внезапно почувствовав смертельную усталость. Джордан все еще стояла в дверях. Я принужденно улыбнулся.
— М… да… слишком тесно, но я смогу это вынести. Джордан не отреагировала. Никакого чувства юмора. Она коснулась невидимого, скрытого в стене пульта.
— Если вам что‑нибудь понадобится, здесь — доступ к программам домашнего обслуживания. Есть и небольшой штат прислуги. — Я кивнул. — Вопросы?
Я помотал головой.
— Наверно, вы захотите отдохнуть…
— Нет. — Я встал. — Давайте закончим с этим. Она поморщилась.
— Ну, хорошо… Вы можете пойти со мной к леди.
Ее сомнения молчаливо отозвались во мне, соединившись с моими собственными, но все‑таки лучше было делать что‑нибудь, чем оставаться здесь в одиночестве.
Леди Элнер сидела на солнечной террасе. Свет проникал внутрь через высокие окна, рассыпаясь золотыми и зелеными лучами. Она рисовала картину: вид из окна, наполовину скрытого в виноградных лозах. Картинка была так себе. Я и не ожидал, что она рисует… Интересно, чего же я вообще ожидал?
Она обернулась на звук наших шагов. Обвислое, печальное лицо — как на той голограмме, неуклюжее тело, простая одежда. Но сейчас, увидев Джордан, она улыбнулась — и неожиданно передо мной оказался другой человек. Самая красивая улыбка, какую я когда‑либо встречал. Как солнце, она на мгновение ослепляла, заставляя забыть все на свете.
— Филиппа, ты вернулась. — Она заметила меня. Улыбка исчезла. — А это… молодой человек. Тот самый, которого прислал Брэди. Друг Джули. — Даже голос ее был странным, какого‑то необычного тембра: слегка дрожащий, мелодичный и неуверенный в одно и то же время. Когда она произнесла имя Джули, в ее голосе прозвучали теплые нотки. Элнер пыталась не таращиться на меня, но это плохо у нее получалось. — Телепат.
Я кивнул. Джордан больно пихнула меня локтем в бок.
— Да, мадам, — сказал я. — Леди. Я — Кот.
— Кот… — Элнер подняла бровь, ожидая продолжения.
— Просто Кот. — Я пожал плечами и, поймав взгляд Джордан, добавил: — Мадам.
Элнер улыбнулась, но на этот раз — фальшиво. Она понимала, что ей придется подать мне руку, чтобы поздороваться; но ей трудно было заставить себя сделать это. Как будто от меня посыплются искры, если она до меня дотронется. Как будто телепат — заразная болезнь.
Я протянул руку: приветствие, больше похожее на вызов.
Ее рука была жесткая и теплая.
— Я никогда не встречала… гидранов раньше. — Ей пришлось сказать это.
— Полугидран, — сказал я, — получеловек. Большинство людей никогда не встречало полукровок тоже; люди скорее предпочтут, чтобы их сын получил сотрясение мозга, чем был выродком с узкими кошачьими зрачками. Когда‑то человечество обрадовалось, обнаружив, что оно во вселенной не одиноко. Но время это давно прошло.
Бледные щеки Элнер порозовели.
— Пожалуйста, простите мою неловкость. Это не из‑за вас. Просто мне не случалось находиться рядом с телепатами. Но скоро я привыкну… — Она отступила назад, бессильно опустив руки.
Возможно, что и всей жизни не хватит, чтобы привыкнуть. Я лишь пожал плечами, пытаясь сбросить невидимый груз, который все сильнее давил на меня.
Джордан подошла к Элнер и прошептала что‑то, чего я не мог слышать: она говорила, что без наркотиков я калека и не могу сейчас читать их мысли.
— Нет, могу, — сказал я. — Я лгал вам.
Джордан резко вскинула голову. В ее глазах сверкнуло холодное бешенство.
Элнер мягко, но решительно взяла ее за руку.
— Тише, Филиппа, — пробормотала она, взглядом требуя от меня объяснения.
— Центавр нанял меня охранять вас. Джордан права: без наркотиков я бессилен вас защитить. Я подумал, что, чем быстрее я приступлю к своим обязанностям, тем лучше. Если вы не можете примириться с этим, это ваше дело, — сказал я им обеим. — Но если кто‑то попытается убить меня, то я, черт возьми, буду очень рад доставить ему побольше хлопот с этим. Мадам.
С таким же успехом я мог вырасти бандитом. Все лучше, чем быть выродком.
Элнер кивнула, но выражение их лиц не очень‑то изменилось. Она провела Джордан мимо меня, все еще держа ее за руку, точно боялась, что мы подеремся.
— Пойдем, Филиппа, скоро обед. Я должна переодеться. Они просили меня прийти к ним, в Хрустальный дворец. Мне неудобно было отказываться. Ты составишь мне компанию?
Я остался на месте, наблюдая, как они становились все меньше и меньше, удаляясь от меня по коридору. Они уходили, не сказав мне ни слова, даже не оглянувшись… Нет, это я уменьшался, это меня поглощала удушающая пустота молчащего дома; и когда они вернутся, я исчезну совсем…
(Я не просил этого!)
Они развернулись на сто восемьдесят градусов, когда посланная мной мысль ударила их сзади, изумленно посмотрели на меня, схватившись за головы. Несколько мгновений обе оставались неподвижными. Затем леди Элнер двинулась по направлению ко мне. Джордан схватила ее за руку, но Элнер отмахнулась от нее. Дойдя до двери, она остановилась снова. Мешковатый рукав скользнул по руке, когда она ухватилась за окрашенную белой краской дверь, чтобы не упасть. Она стояла, пристально глядя на меня и держась другой рукой за голову.
— Пойдемте, — проговорила она наконец. — Конечно, вы должны пообедать с нами. Должны познакомиться с семьей. Вы ведь мой новый помощник…
Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что я не ослышался. Мой мозг работал! Еще секунда — и я заставил себя пошевелиться. Когда я поравнялся с Элнер, она была удивлена так же, как и я. Мы пошли вместе. Впереди нас коридор был пуст…
— На каких условиях Брэди вас нанял? — спросила она, словно и не заметив, что Джордан исчезла. Я рассказал.
— На вашем месте я бы провела контракты через юридическую консультативную программу, прежде чем соглашаться на что‑либо, — сказала она без всякого выражения на лице. — В этом деле перестараться невозможно.
— Да, я так и сделаю, — кивнул я. — Знаю. — И улыбнулся.
Глядя в дальний конец коридора, она улыбнулась тоже.

Глава 4

Хрустальный дворец полностью соответствовал своему названию. Словно высеченный изо льда, сверкающий изнутри, он вытянулся вдоль темного берега реки, любуясь своим отражением. Земное солнце скользнуло за западные горы, сумерки окрасили долину в голубой цвет. Мы стояли у входа во дворец. Он напоминал мне командирские офисы в Куарро. Но Хрустальный дворец, построенный из стекла и металла, казался таким же древним, как и резиденция Элнер. Она рассказала, что дворец перенесли в долину откуда‑то с другого конца Земли, как и многие другие дома… как и вообще все, что когда‑либо поразило воображение Та Мингов, и все, что имело цену. Некоторые антиквариат коллекционировали — Та Минги жили в нем. Задрав голову, глядя на потоки льющегося со всех сторон, рассыпающегося на тысячи лучиков света, сквозь который мы проходили, я почувствовал, что скоро взорвусь, переполненный ощущениями… Частный дом… Мечта. Никто не жил так, как жили здесь.
Я шел немного позади леди Элнер; не потому, что Джордан рассказала о здешних правилах, а просто потому, что не знал, что же, черт побери, мне еще делать, кроме как следовать за кем‑либо. У меня было такое ощущение, словно я иду по минному полю. Элнер переоделась в свободную, похожую на мешок, длинную тунику и облегающие брюки; на шее сверкало несколько ниток драгоценностей. Если она и не выглядела элегантной, то, по крайней мере, выглядела богатой. Джордан шла рядом с ней. После моего отчаянного молчаливого окрика Элнер потратила добрых полчаса, уговаривая Джордан выйти из комнаты. Элнер не сделала мне замечания и даже не предупредила, чтобы я впредь не выкидывал подобных фокусов. Я ей понравился. Она обращалась со мной, как и положено обращаться с новым помощником: внушала, объясняла, давала указания всю дорогу, пока мы поднимались из долины к дворцу. Элнер делала все это, потому что не любила недоразумений. Она отлично умела скрывать свои чувства. Это было условием Игры. У нее не было выбора, и она притворялась, что я обычный помощник. Прикинув все свои шансы, я обрадовался, что она — хороший игрок.
Интерьер Хрустального дворца был одним цельным открытым пространством. Интересно, для чего дворец использовали раньше? Та Минги разбили его на комнаты и уровни, как стеклянный улей. Стены, потолки, полы были прозрачные, но некоторые стекла с помощью оптических уловок сделали светонепроницаемыми, и у меня было такое ощущение, словно я находился внутри серо‑черно‑белого калейдоскопа.
— Эту фамильную резиденцию Эстеван Та Минг перенес сюда, возвратившись на Землю. Он был первым главой Транспорта Центавра и сделал карьеру и состояние в системе Центавра, — просвещала меня Элнер, читая в моих глазах вопросы. — Сейчас здесь живет брат моего мужа, отец Джули. Прожив в одном доме столько лет, иногда начинаешь уставать от него. — Она перевела взгляд на окна. Сквозь полдюжины идеально чистых стекол блестела река.
— Почему просто не переехать? — спросил я, тут же почувствовав, что сморозил глупость.
— Традиция, — тихо ответила Элнер. — Та Минг — упрямая семья. Они не любят ничего менять.
Я промолчал, думая о Джули. Мы приближались к группе горячих, распаленных мозгов, которые я почувствовал, как только мы вошли. Элнер сказала мне, что сегодня Та Мингов здесь больше, чем обычно, потому что Центавр проводит ежеквартальную встречу членов руководящего совета правления. Летающий робот‑дворецкий, проведя нас через лабиринт зеркал, неожиданно исчез в дверном проеме перламутрово‑серой стены.
Когда мы вошли, дворецкий позвонил и плавно улетел куда‑то. «Спасибо», — кивнула Элнер дворецкому, хотя он был простой машиной. В комнате уже толпилось двадцать‑тридцать человек. Головы стали поворачиваться в нашу сторону. Я почувствовал, что Элнер сжалась внутри, как будто готовясь окунуться в холодную воду.
— Тетушка! Тетушка! — пронзительный детский голос сверлом пробуравил учтивое бормотание взрослых, обсуждающих соглашения, голосование и вынужденное объединение корпораций. Какая‑то маленькая девочка с длинными черными волосами протолкалась через ноги толпы и стрелой понеслась через комнату. Она столкнулась с Элнер, как самонаводящийся тепловой снаряд, и прижалась к ней, визжа от радости.
— Талита, — волшебно улыбнулась Элнер, ласково погладив девочку по голове. Лицо девочки засветилось улыбкой в ответ. — Как моя любимица?
— У меня новые ботинки, — сказала Талита, — видишь? — Она выставила ногу, обутую во что‑то, похожее на большого волосатого жука в красной шляпе.
— Очаровательно, — сказала Элнер, — вот это вещь! Давай покажем Филиппе.
Талита запрыгала вокруг Элнер на одной ноге. И тут она увидела меня. Она застыла как вкопанная, вы таращилась, потом зарылась лицом в тунику Элнер. Через минуту из складок туники выглянул один глаз, затем другой.
— Талита. Это мой новый помощник, — Элнер потрепала ее по плечу. — Его зовут Кот.
Талита посмотрела на меня из‑под блестящей черной челки.
— У меня есть две кошки, — сказала она. — Их зовут Ошибка и Катастрофа. Мне — четыре. — Она показала четыре пальца.
— Прекрасные имена, — одобрил я. Глядя на Талиту, я вдруг вспомнил Джули: так она должна была выглядеть в детстве. Она, скорее всего, никогда не видела Талиту. — Ты напоминаешь мне твою кузину Джули.
Ее нос сморщился.
— Мы не говорим о Джули, — прошептала она и приложила палец к губам. — Она плохая.
Я посмотрел на Элнер.
— Нет, мое сокровище, она не плохая, — мягко сказала она, отводя взгляд. — Она только… несчастная. Но сейчас ей лучше.
— А Дэрик сказал, что плохая…
— Талита! — на этот раз кричал мальчишка. На вид лет одиннадцати, с такими же блестящими черными волосами и серыми глазами.
— Ой, тетушка! — Он поцеловал Элнер, и она обняла его свободной рукой. — Мама сказала, что ты не придешь сегодня вечером. Я так скучал, что мне казалось — я проваливаюсь в черную дыру. Можно мы будем спать в твоем доме? Здесь я ненавижу спать… — Он осекся, обернувшись.
— Посмотрим, — ответила Элнер. — Я спрошу у твоей мамы.
Он состроил радостную рожицу. Элнер развернула его ко мне.
— Это Кот. Поздоровайся.
— Правда? — Он окинул меня изумленным взглядом. — Неужели тебя так зовут? Оу, твои волосы стоят колом!
— Точно моя мысль, — пробурчала Джордан.
— Ты покажешь, как сделать то же самое с моими? Сколько тебе лет? Ты тетушкин любовник?
— Джиро! — Рука Элнер поднялась, точно Элнер хотела зажать мальчику рот, задрожала в воздухе и опустилась. — Кот — мой новый помощник.
— Ну хорошо, — согласился он и посмотрел на меня: — Не забудь про обещание насчет прически. Пойдем, Талита. Найдем маму. Ты ведь хочешь остаться у тетушки? — Он потащил сестру за собой, громко крича.
— Следовало бы поберечь его уши, — заметила Джордан, когда Джиро уже не мог нас услышать.
Элнер разгладила подол туники.
— Да, здесь непросто быть ребенком. Или взрослым… — Она почти сконфуженно взглянула на меня. — Вы только что познакомились с младшим поколением семьи Та Минг, будущими руководителями империи. Познакомитесь и с остальными.
Мы влились в колышущуюся, словно в танце, толпу, окружавшую длинный стол с едой и напитками. Множество одинаковых людей. Родители и дети, тетушки и дядюшки, племянники и племянницы — по меньшей мере шесть поколений; но никто из них, даже самые старые, не выглядели старше Элнер. И даже те, кто не был похож на Та Мингов, были красивы, прекрасно одеты и сверкали драгоценностями, отчего у меня кружилась голова. Люди бормотали что‑то, чего я не понимал, и думали то, что я не хотел слышать…
И все были живыми, слишком реальными — думая, чувствуя… но теперь уже не вокруг меня, а внутри меня — злые, напряженные, притворяющиеся, самодовольные, скучающие, испуганные. Я забыл, что значит быть открытым для чужих мыслей, забыл, как контролировать это состояние. Я очертя голову бросился в толпу, проведя до этого три года в отшельничестве. И мои нервы были готовы перегореть, как пробка.
Выбрав момент, когда никто не смотрел на меня, я сорвал пластырь и бросил его на пол. Теперь все, что я мог делать, — это сдерживать себя до тех пор, пока опьяненные наркотиком нервные центры моего мозга, дремавшие три года, не проснутся снова: пока черная боль, которой я не мог подобрать названия, выползет из норы; пока искалеченные пси‑реакции не утихомирятся, успокоив бушевавший внутри меня огонь чужих мозгов… Я шел за Элнер сквозь толпу, наталкиваясь на сплошные заборы мозгов, глухонемой и почти в бессознательном состоянии. Никто ничего не заметил, и Элнер тоже. Я был ее костылем — предметом для разговора с людьми, которым ей больше нечего было сказать. Мы столкнулись лицом к лицу с еще одним Та Мингом: с красивым мужчиной в серебристом вечернем костюме, на котором сияла огромная, похожая на глаз рубиновая пуговица. На вид ему было лет тридцать пять, но я знал, что он гораздо старше: это был отец Джули.
— Джентльмен Харон Та Минг, — сказала Элнер, — это мой новый помощник…
— Да, — холодно кивнул отец Джули, — я уже знаю.
Он знал: он знал, кто я такой. Дружок Джули, выродок. Харон Та Минг возглавлял правление Центавра; один из тех, кто нанял меня.
— Делай то, что тебе говорят. И ничего больше. И будешь в порядке, парень, — улыбаясь, сказал он. Улыбка никак не соответствовала его словам.
Я отвернулся, вцепившись в лацканы куртки. Где‑то должен быть выход отсюда…
— Ты меня понимаешь?.. — Я не ответил и вдруг почувствовал, как что‑то сжало мое плечо. Его рука. Нет, это только выглядело, как рука. Затянутая в перчатку из человеческой кожи, это была лапа напичканного электроникой робота. Почти робота. Твердолобого. Лапа сжала плечо сильнее. Я вздрогнул от боли.
— Да, сэр, — с усилием выговорил я. Потер плечо. — Она вас таким и описывала. Сэр.
— Кто? — Он бросил взгляд на Элнер.
— Джули.
Он воззрился на меня. Я не стал отводить глаз. Лицо Харона побагровело. Но он повернулся и ушел, больше ничего не сказав.
— Не пытайтесь играть с ним в эти игры, — сказала Джордан, — вы проиграете.
— Какие игры? — спросил я, поскольку не играл.
— И со мной тоже, — оборвала меня Джордан. Элнер лишь посмотрела на меня, думая то, чего мне слышать не хотелось.
Я повернулся и, налетев на стол, заставленный всякой всячиной, опрокинул хрустальный бокал с вином себе на штаны. Я выругался; кто‑то нахмурился, кто‑то засмеялся. Я старался притвориться, что ничего не произошло и не происходит, что я просто хочу есть. За всю свою жизнь я никогда не видел так много еды. Так много да еще такой странной — я не мог узнать ни одного блюда.
Я машинально потянулся за чем‑то и услышал за спиной шепот Джордан: «Свинья!» Меня вдруг затошнило от вида и запаха наваленной на столе еды, как будто я сунул нос в помойку. Я шагнул от стола. Остальные гости не проявляли к еде никакого интереса. Я сказал себе, что скоро все должно кончиться…
Откуда‑то из глубины комнаты раздался звонок дворецкого.
— Наконец‑то! — облегченно вздохнула Элнер так, словно ждала звонка сто лет. — Обед.
Я открыл было рот, но промолчал. Толпа подалась к столу, вытолкнув нас в середину комнаты. Элнер с любопытством глядела на меня.
— У вас такой вид, точно вы рассчитывали быть главным блюдом, — прошептала она. — Не унывайте! Еда вкусная.
Я состроил рожу, надеясь, что она сойдет за улыбку.
— Тетушка! — Джиро и Талита вернулись, ведя за собой высокую черноволосую женщину.
Джули! — чуть не вырвалось у меня. Это не была Джули: я коснулся незнакомого мозга. И лицо другое — теперь я смог разглядеть его. Женщина обладала какой‑то особенной, мягкой красотой: не такие резкие, как у Джули, черты лица, плавные линии тела. И в ее глазах не стояла боль — боль, которую Джули постоянно носила с собой. Но сходство все же поразительное; я почувствовал комок в горле.
— Мама разрешила остаться с тобой! — триумфально кричал Джиро. — Решено!
Харон Та Минг с недовольным видом шел за ними, глядя женщине в спину.
Женщина сделала быстрый незаметный жест рукой, спрашивая о чем‑то Элнер. Старый город тоже имел свои условные знаки, но этот был мне не знаком. Я не мог прочесть его.
Элнер улыбнулась, глядя на детей с радостью и обожанием.
— Конечно, — тихо проговорила она. — Ты же знаешь — я всегда тебе рада, Ласуль.
— Это моя мама, — сказала Талита, вдруг обращаясь ко мне, и ухватилась за мамину руку.
Я все еще таращился на Ласуль, но сумел кивнуть в ответ.
— А у нас скоро будет маленький братик! — не унималась Талита. — Он будет похож на меня.
Я машинально оглядел фигуру Ласуль. Она была одета в облегающий костюм, блестевший, как лунный камень, и было незаметно, что она беременна.
Она поймала мой взгляд и улыбнулась:
— В пробирке. Никто больше с этим не возится…
Я поспешно отвернулся и встретил жесткий взгляд Харона. Отвернулся от него тоже. Черт возьми, на кого здесь ни посмотри — все плохо.
— Я имею в виду беременность, конечно, — Ласуль мелодично рассмеялась, и я не мог не повернуться к ней.
— А вовсе не секс, — пришел на подмогу Джиро. — Мама любит секс. Ведь любишь?
— Джиро! — пробормотала она, бледнея. Я думал, она покраснеет. — Что я с тобой сделаю?..
— Подарите маленькую сестричку, — предположил я; Джордан выдернула меня из их круга, точно я был больным и заразным.
Обернувшись, я увидел, как Харонова лапа схватила Джиро за руку. Мальчик прикусил губу, но не издал ни звука. Я отвернулся.
Какой‑то человек наблюдал за нами и криво улыбался. Дэрик, брат Джули. Он только что вошел. Среди богатых вечерних нарядов выделялся его простой деловой костюм. С ним была какая‑то женщина — его женщина — судя по тому, как Дэрик держался с ней. Я застыл, глядя на нее во все глаза: если вечерние наряды выглядели по сравнению с костюмом Дэрика завтрашним днем, то по сравнению с ее одеянием они выглядели вчерашним.
Она была экзотическим существом: светящаяся серебряная кожа, вал серебряно‑белых волос, волной взметнувшийся над глазами цвета меди, опускался почти до половины спины. Даже ногти были серебряные. Что‑то голо‑графическое, неопределенной формы и цвета, струилось, переливалось вокруг ее тела, обнажая и одновременно скрывая его… Она двигалась в легком облачке смеха, заставляя окружающих глазеть на нее и перешептываться; ловить на себе взгляды, слышать клятвы, ругательства, сплетни — вот чего она хотела от жизни. Интересно, что она делает здесь, и на кой сдался ей Дэрик?
— Бог мой, вот так штучка! — сказал я и понял, что произнес это вслух, когда Элнер обернулась и вопросительно на меня посмотрела. Я почувствовал, как пружина внутри меня сжалась сильнее: здесь, среди этих людей, я ни на секунду не мог позволить себе не думать о том, что говорю и делаю.
— Ее зовут Аргентайн, — опередила мой вопрос Элнер, — … компаньонка Дэрика. Она артистка, играет мистерии, кажется. — В голосе Элнер звучало скорее восхищение, чем неодобрение.
Усилием воли я перевел взгляд с Аргентайн на Дэрика. Он наблюдал за нами с той же кривой ухмылкой, оценивая нашу реакцию, и удивленно поднял брови, встретившись со мной взглядом. Я отвел глаза.
Не успел я еще задать и парочки идиотских вопросов, как они уже ушли. Я оказался у стола и сел. Джордан расположилась слева от меня, Элнер — справа. Передо мной на большой тарелке под прозрачной куполообразной крышкой дымилось что‑то похожее на хлеб, фрукты и грибы вместе взятые. Оно было разложено в тарелки поменьше, напоминавшие планеты, вращающиеся вокруг солнца. Я потянулся за чем‑то, что показалось мне знакомым.
— Не трогать! — зашипела Джордан.
Я отдернул руку. Никто не ел. Все смотрели на дальний конец стола, где восседал джентльмен Теодop, старейший член правления. Он тянул не больше, чем на пятьдесят, но на самом деле был в четыре раза старше. Двигался он очень медленно, слишком медленно. Они могли приостановить клеточные часы организма, но дурачить время вечно не удавалось даже им. Пока, во всяком случае. Джентльмен Теодор совершил какое‑то ритуальное действие, и все повторили его жест. Наконец он потянулся за едой. Остальные сделали то же самое.
Я сбросил запотевшую крышку с блюда и отпрянул вместе со стулом, на котором сидел. На тарелке лежало что‑то мертвое. Остекленевший, наполовину подернутый пленкой серебряный глаз уставился на меня из кучи непонятных разноцветных комков, политых соусом и напоминавших крысиное дерьмо.
— Что с вами? — проворчала Джордан.
— Оно дохлое.
Я посмотрел в ее тарелку. Там лежало точно такое же.
— Я, конечно, допускаю, что вы предпочли бы съесть ее живьем, — ядовито‑злобно сказала Джордан. Она выбрала одну из десятка лежавших перед ней вилок и еще каких‑то штук и подцепила кусок дохлой плоти. Затем положила его в рот и начала пережевывать.
— Вы никогда не ели свежей рыбы?
Я повернулся на голос Элнер.
— Естественно, — поморщился я. Где она нашла свежую рыбу?
— Я имею в виду свежевыловленную рыбу, — она показала глазами на свою тарелку: — Она вкуснее, чем клонированная. Попробуйте.
Я с недоверием посмотрел на рыбу и на лежащие между моими тарелками инструменты для препарирования этой падали, палочек для еды среди них не нашел и выбрал вилку.
— Нет, — прошептала Джордан, — начните с другой стороны. — Она указала на другую вилку.
Я уронил вилку, которую держал в руке; она звякнула о край тарелки. Я взял другую и воткнул в рыбину возле хвоста. Откусил кусок, стараясь не подавиться.
Элнер оказалась права: рыба была потрясающая. Я хотел было сказать ей об этом, но она уже разговаривала с кем‑то другим. Я вернулся к еде. Когда я поднес ко рту рыбью голову, Джордан выбила вилку у меня из руки. Я почувствовал, что на меня все смотрят… почувствовал, что мой мозг спал мертвым сном, пока я ел, а я этого и не заметил. Брат Джули сидел почти напротив меня, все так же ухмыляясь. Он был моложе Джули, а значит, лишь немногим старше меня. Но ему можно было дать все сорок, может, чуть меньше. Те же самые черные, цвета ночи, волосы, такие же глаза… но если б я не знал, что Дэрик — ее брат, то ни за что бы не поверил этому: он был другим.
Почувствовав, что начинаю краснеть, я перевел взгляд на Аргентайн, сидевшую рядом с Дэриком. Она рассмеялась, когда Дэрик поцеловал ее в шею и прошептал что‑то ей на ухо, — вероятно, что‑нибудь обо мне. Она подмигнула, поймав мой взгляд. Я возвел глаза к потолку и пожалел, что живу на белом свете. Стараясь не замечать ничьих глаз, я потянулся за кувшином, чтобы налить себе вина.
Тут‑то все и случилось. Когда я поднял кувшин, что‑то невидимое схватило его, пытаясь вырвать кувшин у меня из рук. Мой мозг инстинктивно противился вторжению невидимки, рука сжалась прежде, чем пролилась хоть капля. Я медленно, с усилием, потащил кувшин к себе, следя за каждым миллиметром его пути. Свободной рукой я взял бокал, наполнил его и поставил кувшин на место. Я поднес вино ко рту — и это случилось опять. Бокал дернулся, рука судорожно сжалась. Я чуть не переломил хрупкую ножку, когда меня заклинило, рубиновые брызги попали мне на куртку. Я в три глотка выпил вино и поставил бокал на стол. Затем сел, пряча сжатые кулаки под столом.
Кто‑то использовал пси‑энергию… и этот кто‑то находится сейчас здесь, в комнате. Я внимательно ощупывал взглядом лицо за лицом, но встречал только маски, которые не мог прочесть. Я тихо выругался: я снял пластырь, посчитав, что за Элнер ни к чему здесь беспокоиться, что среди семьи она в безопасности… а оказалось, что это мне следовало бы побеспокоиться о собственной шкуре. Люди, сидящие за столом, не выглядели чем‑то из ряда вон выходящим: семья одинаковых лиц, немного странная — но и только. Однако рядом со мной сидели самые влиятельные и жестокие командиры Федерации. Они были Транспортом Центавра — и я принадлежал им. Вершина пирамиды, раздавившей мою жизнь… И забыв об этом, я совершу последнюю ошибку в своей жизни. Потому что один из них — псион.
Невероятно… Как псион мог остаться незамеченным здесь, почему никто ничего не заподозрил? Джули лишили дома, чуть не довели до безумия, и все из‑за того, что она родилась телепатом и не умела скрыть этого. Джули говорила, что в семье нет больше телепатов, и никто не знает, почему она такая. Но история с кувшином — вовсе не плод моего воображения, не случайность. Меня выставили чучелом, но кому‑то и этого было мало. Ему хотелось ткнуть новичка лицом в грязь, унизить окончательно. Может, я сглупил, просмотрел что‑то… Но я — не твердолобый с электронными мозгами, и невидимый кретин с нездоровым чувством юмора, наверное, недоумевает, почему на этот раз выходка не прошла. Я взглянул на Элнер.
— Вы о чем‑то хотите меня спросить? — ее бесцветные глаза смотрели на меня напряженно‑внимательно.
Я еще раз оглядел сидящих за столом людей.
— М… Передайте, пожалуйста, хлеб. Мадам.
Она молча подала хлеб и отвернулась.
Я ел, стараясь не обращать на себя внимание окружающих. Больше ничего не случилось. Обед длился целую вечность. Наконец люди начали вставать из‑за стола. Когда я поднялся, передо мной неожиданно возник Дэрик, я чуть не столкнулся с ним — так близко он стоял. Аргентайн выглядывала из‑за его спины, мерцая, как мираж.
— Элнер, это и есть твой новый помощник? — равнодушно спросил Дэрик. — Где ты его нашла?
— Я знаю вашу сестру, — сказал я.
— Много кто знает мою сестру. Однако это вовсе не выглядит тем, что ты искала, Элнер. — Он произнес это таким невыразительным тоном, что лишь спустя несколько секунд до меня дошел смысл его слов.
Не успели ни я, ни Элнер ответить, как вмешалась Джордан:
— Его выбрал ваш отец. Из соображений безопасности.
— Да? — Дэрик скорчил кислую мину. — И какие же знания и опыт делают вас пригодным для столь ответственной должности?
Сначала я хотел пнуть его по яйцам. Вместо этого я взял его за локоть, нащупал нерв и сильно надавил.
— Дерусь без правил, — сказал я.
Дэрик задохнулся и побелел. Он не мог выдавить из себя ни звука. Выражение лица Аргентайн трудно было описать. Все замерли, и я тоже, когда осознал, что наделал. Я обидел Та Минга.
Лицо Дэрика порозовело, потом побагровело.
— Хорошо… — прошептал он, тряся рукой. — Здорово сработано. — Он посмотрел на меня так странно, что я почти поверил его словам. Уходя, обернулся: — Ты первая примечательная личность из тех, что Элнер когда‑либо приводила в дом. — Дэрик отсалютовал мне и ушел, уводя Аргентайн. Костюм никак не шел к его развязной, преисполненной самодовольства и чванливости походке.
Я оглянулся на Элнер и Джордан, чувствуя, что мои кишки прилипли к позвоночнику.
— Что, во имя всех святых, ты делаешь… — начала было Джордан.
Леди Элнер взяла ее за руку.
— Свою работу, — примирительно сказала она; в ее голосе звучало удивление.
Вдруг откуда‑то появился Джиро. Следом за ним подошла Ласуль, держа на руках Талиту: девочка уснула после второго блюда. Ласуль выглядела усталой. Мы пошли к выходу, раздвигая толпу; Та Минги рассеялись по комнате, рассыпались, как фрагменты звездного взрыва, на небольшие группки. Людское движение не прекращалось ни на минуту. Элнер неожиданно споткнулась. Она бы и упала, если бы я, вопреки правилам, не шел рядом с ней и не поддержал ее. Элнер поблагодарила меня, почему‑то смутившись. Ничего особенного не произошло. Хотя… почему она споткнулась?
Когда мы добрались‑таки до поместья, я сразу прошел в свою комнату и приклеил еще один пластырь. Я знал, что все уже легли, что я остался один… и, вероятно, не засну до утра. Мой организм потерял ощущение времени и пространства; мысли метались, как запертая в клетке крыса, без конца возвращаясь к событиям последнего дня, перебирая информацию, которую скормил мне Брэди. Но ничто не могло заставить меня забыть, что вокруг — абсолютное безмолвие, что я лежу один в гулкой пустоте огромной, размером с дом, комнате, на широкой холодной постели и гляжу в темноту непривычными, человеческими глазами… Я опять был тенью: боялся дотронуться до чего‑либо, боялся есть и даже говорить; этот мир не признавал моих мыслей, слов, чувств…
Я свернулся клубком, закрылся с головой покрывалом, спасаясь от черноты окружающего мира.
Спустя какое‑то время я немного расслабился: отбросил покрывало, размял затекшие мышцы, встал, сходил в туалет, съел несколько фруктин, которыми набил карманы за обедом, затем вышел на балкон. Миллионы звезд рассыпались в ночном небе — черном, мертвом, вечном небытии, более величественном а могущественном, чем любая звезда.
Я вдруг узнал один звездный узор — созвездие Орион; узнал по заимствованным мною воспоминаниям Джули. В моих воспоминаниях не было ночного неба: я вырос в могильном мраке погруженного в забвение Старого города и до встречи с Джули никогда не видел звезд.
Внезапно я почувствовал, что в доме еще кто‑то не спит. Я поймал мерцающую, как пламя свечи, мысль, блуждающую по ночному небу, по тем же самым звездам, в той же черной пустоте между ними. Невидимый глазу, но слышимый мною, этот кто‑то — так же, как и я — открывал для себя звездное Ничто. Я позволил себе влиться в переплетение его неохраняемых мыслей: сомнения и желания, безымянные страхи, смерть, потери, пустота… Такая глубокая тоска, что, достигнув ее, я прервал контакт из‑за невыносимой боли, эхом отозвавшейся во мне. Незнакомый мне, мозг, мысли, которые я никак не ожидал встретить здесь… Леди Элнер.
Мои руки сжимали перила балкона, шрамы на костяшках пальцев серебристо блестели в лунном свете. Я‑то воображал, что леди имеет все, что только можно хотеть: деньги, власть, семью. А она чувствовала себя потерянной, беспомощной, пойманной в ловушку — окруженной врагами и чужими ей людьми. Я и представить себе не мог, что в ее положении, живя в таком месте, можно чувствовать беспомощность — такую же абсолютную, как и моя. Я отцепился от перил, безвольно опустил руки… Опять коснулся ее мозга — совсем легко — просто, чтоб не терять контакт.
Наконец, леди Элнер отошла от окна и молча побрела к своей кровати, не подозревая, что была не одна. Опустошающее чувство бесполезности жизни утихло: сон, витающий в доме, просочился и в ее комнату. Теперь она могла попробовать уснуть.
Я растянулся на своей широкой кровати и заснул тоже.

Глава 5

С рассветом мой сон внезапно был прерван чьим‑то приходом — меня словно молнией ударило. — Ты еще спишь? — Джиро Та Минг. Его голос неожиданно прыгнул вверх на целую октаву.
— Уже нет. — Я поднял взлохмаченную, налитую чугуном голову с подушки. — Чего тебе надо?
— Хочу такую же прическу, как у тебя. И еще: вчера… с Дэриком… ты запустил ему в руку ядовитый зуб. Я хочу такой же. Почему ты без пижамы?
— О Господи! — Я упал в подушку. — Я очень устал.
Он потряс меня:
— Ты работаешь на Центавр — получай от меня приказ.
Я резко сел, Джиро даже не успел пошевелиться. Схватил его за локоть.
— Ты хочешь знать, что я сделал с Дэриком?
Джиро открыл рот, затем стал отчаянно вырываться, извиваясь, как змея.
Я оттолкнул его.
— Иди к черту.
Джиро поспешно отступил к двери, я прочел в его мозгу смесь ослиного упрямства, благоговения и ужаса. Дверь с грохотом захлопнулась.
Я лег, пытаясь заснуть. Но адреналин скакал в моих венах, как взбесившийся конь: я вспомнил, где нахожусь и почему. В конце концов я заставил себя встать и заковылял в ванную. Холодный душ приятно покалывал кожу, взбадривая тело и мозги.
Выйдя из ванной, я посмотрелся в зеркало: чужие глаза, взлохмаченная голова. Волосы стояли колом даже после душа: Брэди дал отличное средство. Интересно, не придется ли бриться наголо, чтобы избавиться от этой прически?
Я вернулся в комнату. Ночное оцепенение не проходило. Я натянул на себя форму, чувствуя отвращение и к форме, и к поблескивающим на ней знакам корпорации, и к тому, что они символизировали.
— Откуда у тебя шрамы на спине?.. Ты наемник? Ты был на войне?
Из дверей за мной наблюдал Джиро.
— Нет. Да… вроде того. — Я схватил первую попавшуюся рубашку и поспешно натянул на себя.
— Я хотел бы быть тобой, — сказал Джиро, мечтательно глядя в потолок.
— Нет, ты не можешь хотеть этого. Глупый маленький шельмец.
— Это татуировка?
— Да.
— А почему у тебя на попе знак дракона?
Я посмотрел на голубую ящерицу, ползущую вверх по бедру. Вокруг ее головы мерцало ожерелье из перьев или язычков пламени; мне было трудно разглядеть ящерицу и поэтому я не мог сказать перья это или пламя.
— Это не дракон.
— Нет, дракон. И солнечные лучи…
— Просто ящерица.
Тут мне на глаза попался лежащий на ворохе одежды тюбик с гелем. Я сунул его Джиро.
— Вот. Взлохмать волосы и зафиксируй гелем, — посоветовал я, надеясь избавиться от Джиро. Но мальчик прошел в комнату и расположился перед зеркалом в ванной, как в своей. Я побыстрее оделся.
— Эй, не получается! — Джиро высунул голову из ванной, как раз когда я собирался улизнуть.
Я остановился и посмотрел на него. Его длинные, до плеч, волосы не хотели вставать дыбом и мягко падали на лоб, черной занавеской закрывая лицо. Я прикусил губу, чтобы не рассмеяться.
— У тебя слишком длинные волосы.
Джиро откинул челку назад и покосился на меня.
— И что мне делать?
— Отрежь их, — сказал я и вышел из комнаты.
Все еще спали, даже слуги. Я спустился по лестнице, стараясь не шуметь, радуясь, что никого не встретил. Поплутав по дому, я нашел кухню, огромную, как склад, но значительно чище. Голод приглушил мое беспокойство: я переходил от стола к столу, изучая устройство всяких кухонных штук до тех пор, пока один из блоков не выплюнул стакан с горячим кофе прямо мне в руки. В дальнем конце кухни я заметил дверь, ведущую в небольшой дворик. Я вышел и сел на деревянную скамейку, прихлебывая кофе, слушая птичье пение и дожидаясь восхода солнца и всего того, что судьбе вздумается мне преподнести.
— Хочу есть, — раздался голос. За словами я почувствовал живую запутанную ткань детского мозга. Из кухни во двор, завернутая в одеяло, прошаркала Талита, сонно подмигивая своим ботинкам‑жукам. Одеяло волочилось за ней по земле.
— Попроси маму, — сказал я. Черт возьми, я не хочу прислуживать каждому Та Мингу, которому взбредет в голову посмотреть на меня.
— Она спит. — Талита остановилась передо мной, пряча лицо в одеяле.
— Попроси брата, он не спит.
— Джиро меня и разбудил.
— Меня тоже, — вздохнул я.
— Вчера он сказал, что я не получу сладкого… — Серые глаза наполнились слезами. — Он сказал, что мне не дадут сладкого, потому что я плохая девочка — заснула за столом. Он съел мой десерт.
Я встал, когда влажная волна ее страдания затопила меня.
— Твой брат — жулик. Возьми. — Я полез в карман, вынул оттуда все, что у меня было, — леденцы и орехи, которые вчера вечером стащил за обедом. — Я приберег для тебя кое‑что. Ешь. — Я пересыпал конфеты и орехи ей в ладонь.
Ее глаза стали большими и круглыми. Она вскарабкалась на скамейку и начала есть, поглядывая на меня.
— Ты мой личный друг, да?
— Да. — Я улыбнулся и погладил Талиту по голове. Может, она так всем говорила, но мне‑то какое дело. Я пошел в кухню, чтобы съесть еще чего‑нибудь.
Чье‑то изумление настигло меня сзади. Изумление, переходящее в гнев. Я обернулся. На пороге стояла леди Элнер. Она не ожидала кого‑либо здесь встретить, а меня — тем более.
Увидев ее лицо, я почувствовал себя виноватым, как будто меня застали врасплох: я воровал еду, вместо того, чтобы просто ее приготовить. Я заставил себя выдержать ее взгляд, вспоминая, что в конце концов имею право есть.
— Вы очень рано встали, мез Кот, — с сожалением произнесла она.
— Да и вы тоже, — сказал я, не найдя других слов. — Мадам.
— Я всегда встаю очень рано. — Она медленно прошла в кухню и налила себе чаю. — Я ценю время, когда я одна, день еще не начался и никто меня не тревожит. — Элнер стояла ко мне спиной, но я чувствовал острые края каждого слова. — А вы всегда поднимаетесь так рано?
— Нет, мадам. Я люблю ночь: это то, к чему я привык.
Мой второй завтрак выскользнул на стойку передо мной. Я взял поднос, чувствуя на себе вопросительный взгляд Элнер.
— Я не собирался вставать, потому что поздно лег и Долго не мог заснуть. Думаю, просто не успел привыкнуть к земному времени. Я не ожидал, что вы встанете тоже.
— Да? Почему?
Не подумав как следует, я брякнул:
— Вечером, когда я не спал и вы были… — Я осекся, но было слишком поздно: Элнер вдруг поняла, что я имел в виду. С лица Элнер исчезло всякое выражение, но внутри она в ужасе отпрянула, как будто я застал ее голой.
Я поставил поднос с едой на стойку.
— Пойду, попробую заснуть, — пробормотал я, ощутив досаду и разочарование: я только что разрушил едва установившееся между нами доверие. Глядя в пол, я поплелся к двери.
— Пожалуйста, будьте готовы через три часа отправиться в город. Я собираюсь в Комитет, — холодно сказала Элнер. — Мне сказали, что вы будете сопровождать меня.
— Да, мадам, — я наклонил голову, не поднимая глаз. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Я шел через коридор, когда услышал крик Талиты: «Тетушка, смотри: вкусненькое!»
Через три часа я спустился к выходу. Элнер и Джордан уже ждали. Судя по их виду, они ждали врага — меня.
Флайер, больше и шикарнее того, на котором я прилетел сюда, понес нас обратно к побережью. Не флайер, а летающая крепость: я никогда не видел столько охраны и электронных шпионов. Вдали показался Н'уик, вырастая над неуклюжим телом окружающих его поселений. Искусственная горная цепь со своими пиками и равнинами, один цельный блок, сплавленный из бесчисленных останков принадлежащих корпорациям древних замков, которые вжались между двух рек в каменное основание острова. Через реки протянулись широкие, с арочными опорами, мосты.
Нас проглотило тускло мерцающее городское чудовище. Флайер проскользнул сквозь узкую расщелину и понесся дальше, вглубь скрытой нервной системы города. В гараже мы сели в маленький челнок, и он понес нас по прозрачным тоннелям к месту назначения, указанному Элнер. Челнок летел плавно, то сбавляя, то увеличивая скорость, меняя курс, — послушный невидимой руке, которая перемещала космические корабли подобно циркачу, жонглирующему шарами со скоростью света. Взгляд выхватывал фасады складов, офисов, ресторанов. Люди проводили здесь всю жизнь, втянутые в гравитационное поле управляющего центра, который, как многим хотелось верить, был таким же бесполезным, как человеческий аппендикс. Где‑то в середине всего этого встречались, чтобы надувать друг друга, Конгресс Федерации и Совет Безопасности ФТУ.
А где‑то в спрятанном, настоящем сердце города находился мозг, управляющий всем и вся: коммуникационное и информационное ядро, одна из ярчайших звезд в невидимой галактике под названием Федеральная Сеть. Один кристалл телхассиума, размером не больше пальца, мог хранить всю информацию и все управление ею. Управление информацией поражало своей сложностью, но не будь телхассиума, система разрушилась бы из‑за чрезмерной информационной плотности. Однако, чтобы рассчитать прыжок через четырехмерное пространство для большинства кораблей, базирующихся в главном порту, требовалось несколько тысяч кристаллов. Телхассиум давал электронную власть, и Федерации необходимо было сделать ее дешевой и легкодоступной… И пока ФТУ контролирует месторождения этого минерала, Совет Безопасности не потеряет своего влияния в Федерации.
Наконец мы достигли правительственного комплекса. Голубое изображение медленно вращающейся Земли, которую Федеральное Транспортное Управление снабдило крыльями и объявило своей эмблемой, наблюдало за мной, как сверкающий глаз, со стен и экранов, когда челнок плавно пошел на посадку.
Приземлившись, мы прошли через станцию Службы Безопасности. Леди Элнер и Джордан терпеливо ждали, пока охрана проверяла кредитный счет на моем браслете, просвечивала меня, снимала отпечатки пальцев и сетчатой оболочки глаз, голографировала, проверяла досье и регистрировала мой прилет.
ФТУ не может позволить себе рисковать. Степень защищенности Совета Безопасности и плотность городского массива в состоянии и булыжник сделать параноиком, не говоря уже об Управлении. Блохе и той почти невозможно проникнуть сюда незамеченной: это место покрыто перекрывающими друг друга слоями охраны, как коркой. Я чрезвычайно обрадовался, что свидетельство, данное мне ФТУ после проверки, было официально заявлено на регистрацию в Информационном каталоге… и поэтому запись о криминале в моем досье закрыта. Теперь, имея идентификационный браслет, я не являюсь пустым местом; для Федеральной Сети я — существую. Одно только плохо: раз я перестал быть невидимым для Федерации, значит, за мной наблюдает множество народу.
Когда охрана, вывернув меня наизнанку, наконец‑то удовлетворилась и я навсегда остался в Информационном каталоге Сети, нас выпустили обратно в людской поток, медленно текущий в нутро городского лабиринта.
Я снова потерял себя. Отвратительное чувство. Люди обгоняли нас со всех сторон: ехали на велосипедах, проплывали мимо в летающих экипажах и даже катились на роликах. Мы шли пешком, потому что Элнер верила в полезность прогулок. Я вспоминал, как выглядят внутри отделы ФТУ. Их я видел всего два: станцию Службы Безопасности в Старом городе и подготовительный центр Контрактного Труда, откуда начал свой путь в ад. Обратного билета там не выдавали. Оба отдела были похожи на тюрьмы.
А это место не будило никаких воспоминаний, и единственное, что было мне знакомо, это эмблема Федерации, наляпанная везде, где только можно. Мир, окружавший меня, был подделкой, подражанием реальности; зеркальные стены зданий отражали взгляд от скрытой за ними правды.
Мы пересекали границу заповедного центра, где располагался Конгресс Федерации. На улицах мелькали эмблемы разных корпораций; я никогда не видел столько эмблем сразу. Но я и не был здесь ни разу. Леди Элнер не носила знаков отличия. Джордан опять приколола свою эмблему на воротник блузы. Чтобы нарушить молчание, я спросил, что она означает. Покосившись на меня, Джордан с холодным раздражением сказала:
— Зачем вы утруждаете себя вопросами?
Я встал как вкопанный.
— Вы и вправду считаете, что я только и думаю о том, как бы внедриться в ваш или в ее мозг? — Я показал на леди Элнер, которая шла впереди нас, беседуя с членом ФТУ. Я вынул из его головы его имя и несколько обрывков мыслей. Так приказал мне Брэди. Он сказал, чтобы я запоминал каждого, с кем разговаривает леди Элнер, и выяснял цель разговора, для того чтобы быть в курсе происходящего. В глубине мозга Элнер какая‑то часть ее внимания была обращена назад, на меня, заставляя Элнер смущаться, и это мучение передавалось мне. — Вы льстите своему самолюбию, — пригвоздил я Джордан. Джордан поджала губы. — Я работаю на вас…
— Вы работаете на Центавр.
Я взглянул на свою эмблему.
— Тогда на кого, черт возьми, работаете вы?
— Это знак ЦХИ. — За ее словами я услышал вызов и вспомнил: леди Элнер — владелец контрольного пакета акций и член совета правления ЦХИ. Но сейчас ЦХИ находится под контролем Центавра. Следовательно, и леди Элнер — тоже. И я понял, что значит эта эмблема на самом деле: открытый вызов, брошенный в лицо Та Мингам — каждому, кто видел ее.
— Для этого нужно иметь железные кишки, — сказал я, но она даже не улыбнулась. Между нами была глухая стена.
Элнер стояла чуть впереди, поджидая нас и прислушиваясь к нашему разговору. Интересно, почему Элнер не носит никакой эмблемы: она думает, что обладает свободой? Это ее настоящая работа, — сказала тогда Джордан. Я в раздумье дотронулся до своего знака, когда мы двинулись дальше.
Часть меня рыскала впереди и позади нас, просвечивая проходящих мимо людей. Я убеждал себя, что ищу что‑нибудь подозрительное; на самом же деле я был слепым, к которому неожиданно вернулось зрение и который смотрит на мир только потому, что может это делать. Почти каждый, кого я читал, мечтал о чьей‑либо смерти, но об Элнер никто не думал. Да и какой сумасшедший предпримет что‑либо в сердце Н'уика? Трудно представить более безопасное место. Но Брэди утверждал, что его службисты засекли здесь шпиона, который с оружием в руках следил за Элнер.
В конце концов мы добрались до здания Комитета, и там, в глубине Федерального сектора, находился офис Элнер. Над дверью офиса рядом с эмблемой ФТУ развевался флаг Комитета: черные крылья, обнимающие галактику. Ну прямо не Комитет, а мать родная. Наверное, они думают, что вид черных крыльев способен вдохнуть покой в души страдающего человечества. Довольно странное представление о душе.
После прогулки сквозь мозги сотрудников Конгресса Федерации я чувствовал себя так, словно чистил головой туалеты. Я позволил щупальцам‑сканерам успокоиться и подремать. Два дня назад я готов был сделать все, чтобы вернуть Дар… Я как‑то слишком легко забыл, что каждая палка — о двух концах.
— Вы необычно смирны, — сказала Джордан, когда мы вошли внутрь. Полупрозрачная дверь офиса, пропустив нас, плавно заскользила на место.
— Делаю свою работу, — ответил я, проследовав за ней мимо парочки любопытных рабочих‑техников в личный офис Элнер.
— Элнер! — позвал кто‑то с другого конца коридора. Я обернулся на шорох открывающейся двери. Дэрик Та Минг. Пересекшись с ним, я уловил неприятный запах его мыслей. Я прервал контакт: Дэрик ужасно вонял. Он был членом семьи. И никто не заставлял меня бросаться сломя голову в его мысли. Прошлым вечером мне не удалось просветить его, но то, что я поймал сегодня, полностью соответствовало вчерашнему впечатлению; даже больше, чем мне того хотелось. Я до сих пор не мог поверить, что он — брат Джули. Но ведь Джули, по мнению семьи, была выродком.
Дэрик бесцеремонно вклинился между мной и Джордан, как будто нас и не существовало, и прошел через комнату во внутренний офис Элнер. Обойдя старинный металлический стол, Элнер остановилась, словно надеясь, что Дэрик не станет перелезать через него. Он осквернял ее святилище, и она не могла его остановить. Элнер это не нравилось.
— Что, Дэрик?
— Сегодня голосование, Элнер. Просто хотел напомнить тебе. Ты, конечно, будешь там: Центавр, как всегда, рассчитывает на поддержку ЦХИ.
Он знал, что Элнер не забудет, знал, что она проголосует по‑своему. Но ему нравилось втирать соль в больное место.
— Конечно, — сказала она и села, изо всех сил притворяясь, что Дэрик уже вышел. — Пока, Дэрик.
— Пока, Элнер. — Он развернулся на каблуках — как и вчера, энергия била из него ключом. Я отодвинулся в сторону, когда он снова попытался пройти между мной и Джордан. И зря. Дэрик остановился, повернул голову ко мне.
— Эй, новый помощник, — сказал он, словно лишь сейчас нас заметил, — как тебе первый день работы? Держу пари, что ты в восхищении.
Я промолчал.
— Ну же, скажи, — он скрестил руки на груди. — Можешь говорить откровенно. Мы здесь все друзья.
— Нормально, — пожав плечами, ответил я, пропустив слово «сэр».
Сделав вид, что он этого не заметил, Дэрик не отставал:
— Всего лишь «нормально»? — повторил он, любуясь собой. — Ну скажи хотя бы, откуда ты?
— Ардатея. Куарро, — сказал я, стараясь не встретиться с ним взглядом.
Дэрик был поражен:
— Пуп Галактики?.. Не удивительно, что ты не произвел на нас особого впечатления. Ну‑ка, просвети меня: приличные манеры там больше не в моде? — Дэрику хотелось увидеть, достиг ли его удар цели, пойдет ли кровь. Но я сдержался, хотя это отняло почти все силы. Кровь не пошла. — Будь уверен, Земля тебе понравится. Вся человеческая история собрана здесь, лезет изо всех дыр… если, конечно, моя тетя когда‑нибудь отпустит тебя за хорошее поведение на пару часиков. — Он взглянул на Элнер: — Одолжи мне его на вечерок, Элнер. Мои друзья передерутся за право провести с ним первую ночь… О! Прошу прощения, я не то хотел сказать.
Дэрик направился к дверям. Я не успел ответить. И не успел расплющить его наглую физиономию.
Джордан провела меня в офис. На дверях моргнул охранный экран. Джордан подошла к Элнер и стала шептать ей что‑то на ухо. Я уселся на подоконник. Окна как такового здесь не было. Его заменяла отличная голография, притворяющаяся видом на океан: солнечные лучи купались в голубой воде, одинокие чайки… безоблачное небо… Теперь я понимал, зачем ей это.
Я оглянулся на леди и Джордан. Воздух в комнате был настолько пропитан дурными чувствами, что стало трудно дышать. Я ощущал себя громоотводом, в который только что ударила молния.
— А что случится, если вы проголосуете не так, как хотят Та Минги, мадам? — спросил я вместо того, чтобы высказать все, что я думаю о Дэрике.
Элнер вздохнула, обвела взглядом комнату, словно ища что‑то.
— Ну… — Она как будто не могла подобрать нужное слово. — Я предоставляю это вашему воображению, мез Кот.
Этим она хотела сказать, что не будет отвечать вслух: если мне невтерпеж, я и сам прекрасно смогу все выяснить. Элнер думала о том, что Центавр продаст права ЦХИ, разрубит его сеть на маленькие кусочки и скормит их, один за другим, прожорливому Черному рынку… По крайней мере, так описал последствия Харон. Он возглавлял правление Центавра, и у Элнер не было причины сомневаться в его словах. Она отодвинулась от стола, посмотрела на меня. В ее глазах мелькнуло незнакомое мне выражение. Вдруг я вспомнил свой разговор с Брэди о шантажистах и политике.
— Это так много значит для вас? — спросил я. — Так важно, что вы разрешаете им шантажировать вас?
— Да, важно.
Но Элнер не объяснила почему.
Я посмотрел на Джордан.
— Я думал, что вы подписали что‑то вроде договора о невмешательстве, когда входили в семью, леди. Джордан так сказала.
— Я тоже так думала. — Волна сожаления захлестнула Элнер: что поделаешь, если тебя предали? Через секунду она продолжала: — Пока мой муж был жив, все шло прекрасно. А после его смерти… Вы помните мой совет: пересмотреть контракты с Та Минг?..
— Вы хотите сказать, что вы не сделали этого? — удивленно спросил я и встал.
— Видно, что‑то проглядела. На Центавр работают самые влиятельные в Федерации юридические консультанты.
— Вам не кажется, что кто‑то в ЦХИ хочет вас убить за это?
Джордан напряглась. Элнер отрицательно покачала головой:
— Не думаю. Без меня ЦХИ полностью потеряет независимость.
— Полагаю, они что‑нибудь придумают. — Я не ждал от нее ответа, я знал его.
Но Элнер слегка улыбнулась.
— Только не здесь, — сказала она, как будто флаг ФТУ, висящий над входом в офис, обладал чудесной силой и мог защитить ее дело.
— А почему вы считаете, что Комитет лучше остальных? — Я показал на дверь и на то, что за ней находилось. — Он соответствует своему названию: «комитет» — учреждение, которому поручают что‑либо. Просто еще одна возможность для Совета Безопасности поиграть мускулами перед командованием корпораций, когда они закобенятся. ФТУ и корпорации — одного поля ягоды. Управление контролирует рынок телхассиума и Агентство Контрактного Труда. Та же игра за власть. Еще один вымогатель.
— Для того, кто провел здесь меньше одного дня, это слишком категоричная точка зрения, — мягко заметила Элнер, но я почувствовал, как ее раздражение ударило меня в поддых. Внезапно Элнер переменилась: опустошенная бесконечной борьбой, неуверенная, стареющая женщина превратилась в хозяйку кабинета, слившись с офисом в единое целое.
— Если вы собираетесь работать на меня, вам следует разобраться в нашем мнении по данному вопросу. — Она жестом приказала мне сесть. — Для начала я опишу вам общество, в котором мы живем. Люди верят, что обществом управляют им подобные — существа из человеческого рода. Полагаю, они ошибаются. Много веков мы дожидались, пока наши машины станут умнее, расторопнее, сообразительнее нас и превратят людей в динозавров. Мы не осознавали, что делаем шаг на пути собственной эволюции… Командир межгалактического синдиката.
Элнер продолжала излагать свою излюбленную теорию о том, как на самом деле работает Федерация. Она отвергала саму возможность для человека‑одиночки или даже для правления контролировать наиболее могущественных шефов корпораций. Наоборот: люди превратились в марионеток командиров, в орудия борьбы за власть, подобно управленческим инфраструктурам и информационным банкам, созданным для того, чтобы осуществить идею межгалактической сети.
— И вы верите в это? — спросил я, старясь не выдать своих чувств по поводу этой затеи.
Элнер кивнула:
— И я не одинока. Логические исследования подтверждают это. Абсолютной уверенности нет ни у кого: никто напрямую не связывался с центром Сети. Но я действительно верю, что командиры — следующая ступень эволюции человека, новые люди для нового мира. Так развивающееся бытие приспосабливается к космической эре.
Межгалактические путешествия. Я подумал о Гидре, о сети пси‑энергии, на которой ее жители основали свою цивилизацию.
— Командиры — альфа и омега новой эры, — проповедовала Элнер, — и одновременно с этим львы и тигры будущей жизни, безжалостные и абсолютно безнравственные. Они эволюционировали, чтобы заполнить ниши в суперсистеме, называемой Федерацией, индивидуальные возможности и несколько уровней кибернетизации — вот те изменения, которые позволяют им выполнять свои функции. Некоторые командиры настолько кибернетизированны, что могут в одиночку или, объединившись в небольшую группу, составить полную сеть. Большинство выбрало иной путь: использовать миллионы отдельных человеческих жизней в качестве элементов, клеток своей суперсистемы. Командиры заботятся об этих человеческих клетках в той мере, в какой клетки удовлетворяют их запросам — чуть лучше, чуть хуже. Но в основном командиры ждут в ответ на заботу абсолютной и беспрекословной преданности, какой только может ждать организм от своей собственной плоти. Если вы измените им, вы умрете. Или превратитесь в живой труп. И всякий человек, оказавшийся не у дел, остается невидимым до тех пор, пока о нем не побеспокоятся.
Я потрогал браслет. Я был невидимым много лет — нелегкая жизнь, надо заметить.
— Мы не можем судить командиров по человеческим меркам, — поучала Элнер. — И тем более не можем ожидать, чтобы они обращались с отдельными людьми как с Равными. Федеральное Транспортное Управление — единственная система, способная взаимодействовать с командирами на равной основе. В течение многих веков Федерация прилагает все усилия, чтобы заполнить этот пробел: она отстаивает право на существование отдельно взятой человеческой личности. ФТУ поддерживает баланс, работая для защиты нашего давно‑уже‑не‑доминирующего рода, создавая что‑то вроде гуманного общества, если хотите. Вот что мы делаем здесь, и вот почему я выбрала возможность работать на них.
Я поднял глаза. Идеально аргументировано. Похоже на публичное выступление. Да это и была речь, которую она произносила снова и снова. Элнер — отличный оратор. Убедит кого хочешь. И она на самом деле верила во все то, о чем говорила. Вероятно, это было правдой. Для нее. Но ФТУ, которое, как Элнер считала, она знала, не имело ничего общего с тем, которое знал я. Оказавшись в клещах ФТУ, я выжил; но вовсе не потому, что ФТУ позаботилось обо мне. Я несколько раз попадал в поле зрения Федерации, но ее «забота» сделала мою жизнь хуже.
— Думаю, что мне еще многое предстоит усвоить, — сказал я, чуть не подавившись кислыми, как блевотина, словами.
Элнер замолчала, недовольная: она не привыкла к таким ответам. Мой тон, мое отношение, мое присутствие, наконец я — все вызывало у Элнер внутреннее неприятие.
— Голосование — в четыре, — сказала она Джордан, глядя на стол, половину которого занимал компьютерный модуль. — Я не буду просматривать отчет, потому что уже знаю, как буду голосовать. Но у меня много дел и до голосования. Филиппа, вызови, пожалуйста, файл Сейрумо и выясни, что стало с данными по Триумвирату? Потом — как всегда: сделать запрос, обработать и поместить в базу данных. Когда дойдете до обработки корреспонденции, покажите мезу Коту, как это делается. Он также может воспользоваться нашими данными — надо же ему отрабатывать Центавру свое содержание. — Элнер вопросительно посмотрела на меня.
— Да, мадам, — сказал я с облегчением, готовый выполнить все что угодно, лишь бы не сидеть тут до посинения и не ждать, когда появится Брэди и отпустит меня на все четыре стороны.
— Хорошо, — сказала Джордан и направилась к двери. Охранный экран снова моргнул и погас. Джордан остановилась.
— Вам нормально будет одной с… — Джордан кивнула в мою сторону.
Взгляд Элнер проследовал за кивком Джордан. Каждый раз, когда Элнер видела меня, сквозь нее пробегал электрический ток, словно мое лицо ее пугало.
— Надеюсь, — немного сухо ответила Элнер. — Я займу его чем‑нибудь. — Она подумала, что, если придет секретная информация, она пошлет меня куда‑нибудь с поручением.
— Не поможет, — сказал я.
— Что? — Элнер ошарашенно посмотрела на меня.
— Послать. Вам пришлось бы выслать меня из города. Если я захочу узнать, что происходит, я узнаю. Посудите сами, — продолжал я, не давая ей возразить, — мое присутствие не имеет значения. Мне все равно, что вы делаете.
— Центавру не все равно, — вмешалась Джордан.
— Они хотят, чтобы вы спокойно продолжали делать свое дело. Я же хочу получить свои деньги. И больше ничего.
Элнер вздохнула и махнула Джордан, чтобы та шла. Экран включился, заперев нас вдвоем в офисе.
— Прошу вас никогда так не делать, — сказала Элнер, когда мы остались одни.
— Что?
— Вы знаете.
Читать ее мысли и отвечать на них вслух.
— Извините, леди.
На ее лице изобразилось нечто среднее между досадой и улыбкой.
— Знаете, когда вы обращаетесь ко мне «леди», это всякий раз звучит совершенно по‑разному… точно вы подзываете меня ночью на улице. — Она повернулась к зазвонившему видеофону.
Я ждал, пока Элнер разговаривала с мерцающим на том конце провода лицом, делая время от времени какие‑то странные движения левой рукой, лежащей на терминале… Что‑то вроде прямого мозгового подключения. Меня удивило, что она усилена, но я чувствовал, как ее мозг передает и получает информацию, вбирает и сохраняет новые данные, поддерживая связь со своим собеседником на другом, параллельном, уровне, хотя, разговаривая, они делали вид, что они обычные люди — и только. И эти люди ненавидели псионов, называя нас извращением природы, а сами в это же время вынуждены были рассекать на части свои тела, обматывать половину мозга индивидуально подобранными биопроводами, чтобы превратиться в бледное подражание тому, чем псионы обладали с рождения.
Я изучал офис, разглядывал беспорядок на ее столе. Беспорядок напоминал свою хозяйку: несочетаемое сочетание вещей: хрустальная ваза с увядшими цветами, аудиосканеры, маленькие странные книжки, личная печать, чашка ручной работы… старые голограммы Талиты, Джиро и незнакомого мне мужчины из семьи Та Мингов. Я понял, что это ее умерший муж. Модуль, которым она пользовалась, походил на кусок растянутого на столе черного шелка. Терминал представлял собой последнее слово техники, и модули, которыми я пользовался когда‑то, на его фоне выглядели бы динозаврами, как и я со своими знаниями по сравнению с Элнер.
У противоположной стены под медленно вращающейся скульптурой стоял нормальный модуль, с клавиатурой и проводами; он, вероятно, предназначался для помощника или для кого‑нибудь вроде Джордан. Я встал, когда Элнер закончила разговор.
— Мадам, вы не против, если я воспользуюсь компьютером?
— И что вы хотите с ним делать?
— У вас есть карта Н'уика, к которой я могу иметь доступ?
Элнер кивнула, надеясь, что я не буду беспокоить ее хоть какое‑то время. Она что‑то сделала левой рукой, и экран модуля засветился.
— Он откликается на «Твинкл », — сказала Элнер и слегка смутилась, как будто впервые услышала, как звучит это имя.
«Твинкл». Я сделал равнодушное лицо, подходя к Твинклу и садясь, чтобы вытащить из него нужные мне данные. Твинкл развернул передо мной карту. Я прикрепил проводки к голове, и моя память начала медленно поедать информацию, а я — анализировать проглатываемые факты. Это была хорошая карта, с множеством отметок: о подземных системах, главных объектах, о местах, где можно поесть, помолиться, вылечить зубы… План города осел в моей голове, и теперь я мог ориентироваться здесь, как туземец. Хоть в этом я не буду чувствовать себя потерянным.
Правда, на карте осталось одно белое пятно… район в южной части города, называемый Пропастью. В справке отсутствовали данные о том, что там происходит, сетка улиц была неполной. Белое пятно служило предупреждением: если вы попадете в Пропасть, вы можете рассчитывать только на себя. На планах командирских владений вы не найдете белых пятен, но Федеральные Торговые Зоны всегда таковые имели. Свободные порты, запасные выходы, резервуары с неприкосновенным запасом. Старый город был одним из таким белых пятен. Я знал, что найду в Пропасти. И надеялся, что мне не придется там ничего искать.
Всего около десяти минут я мысленно блуждал по городу. Закончив прогулку по карте, я увидел, что Элнер с головой ушла в работу, умудрившись за эти десять минут забыть о моем присутствии. Я просмотрел несколько файлов, выбрав то, что счел интересным или полезным. Например, обязанности помощника высокопоставленной особы. Получить непрерывный поток информации у меня не вышло: Твинкл был способен передавать ее только порциями. На всасывание выбранных файлов я потратил еще минут двадцать.
Чтобы дать мозгу остыть, я запросил голоэкран. Старый город и образование — несовместимые вещи, поэтому с тех пор, как я оттуда выбрался, даже простой просмотр трехмерных шоу был для меня поучительным занятием. Сначала я просмотрел самое бессмысленное дерьмо, какое только было в Сети. Я делал это так же, как ел, — смотрел, потому что обладал зрением. Но мне не потребовалось много времени, чтобы понять: голоэкран может рассказать то, чего мне никогда не вытянуть из файлов: как люди, всегда имеющие еду и приличную работу, играют друг перед другом спектакли. Я был полным невеждой в этой жизни — это я уже понял.
Очутившись на Земле, я по горло увяз в болоте собственной дремучести и социальной несостоятельности… От таких мыслей сердце у меня ушло в пятки. Я пытался не думать о себе, пытался сконцентрироваться на том, что видел перед собой, когда на экране проносилось шоу за шоу. Элнер зачем‑то принимала все абонентные каналы. Большинство из них занимала пропаганда корпораций, — таким способом командиры передавали друг другу сообщения и предостережения, непонятные для непосвященных. Но были и каналы «опытного знания»: они транслировали потрясающие зрительные, звуковые и тактильные ощущения, которые, подобно наркотическим грезам, раздражали мой мозг.
В конце концов я выпал в абонентный канал, обессиленный: так накачался информацией, что уже не в силах был наслаждаться интенсивностью чувственного потока. Обычного света и шума было более чем достаточно… «Стоп», — вдруг сказал я, замораживая паузой на экране чью‑то говорящую голову. Какой‑то мужчина толкал речь. Только речей мне сейчас и не хватало! Я предпочел бы досмотреть сон, прерванный утром Джиро. Но в лице мужчины было что‑то, что притягивало мой взгляд, вынуждая меня снова и снова всматриваться в него.
Одно из самых красивых лиц, которые я когда‑либо видел. Я откинулся в кресле, наблюдая за ним, так или иначе вынужденный слушать его слова. «… И я верю, что мы потеряли нечто большее, чем просто наше человеческое естество, — говорил он, — когда мы покинули родной мир ради звезд. В глазах Господа мы потеряли понимание своей уникальности. Теперь командиры олицетворяют для нас небеса, где предусмотрены все наши физические потребности, наша жизнь распланирована от рождения до самой смерти. Нам так уютно. И слишком легко теперь забыть, что существует высший замысел, который ведет нас к процветанию и успеху там, где другие существа потерпели крах…».
— Выскочка, — пробурчал я с отвращением. Религиозный аферист, подставной зазывала, работающий, вероятно, на какую‑нибудь корпорацию. Священная война. Я хотел было переключить канал, но вместо этого продолжал слушать; мне нравилось вовсе не его выступление, а он сам, и я ничего не мог с этим поделать. Меня завораживала не внешность его, но какая‑то внутренняя сила — убежденность, горячность, искренность, с которыми он призывал людей присоединиться к нему, «почувствовать, глядя в лица прохожих, кровную связь — родство по роду человеческому…»
Можно изменить свою внешность, и, скорее всего, он это сделал. Но обаяние подделать невозможно. С ним нужно родиться. Заколдованный, я не сводил с оратора глаз и даже почувствовал легкий укол зависти.
— Мез Кот. — Голос Джордан заставил меня подскочить в кресле. — Чем вы занимаетесь? — спросила она, разглядывая мерцающее в воздухе изображение.
— Ничем. — Я выключил экран.
— Соджонер Страйгер, — сказала Джордан. — Я никак не ожидала, что он придется вам по вкусу.
— Почему? Он что, ваш друг?
Джордан поморщилась.
— Страйгер — лидер Движения Возрождения и исключительно активный проводник гуманистических идей.
— Один из них, — ввернул я.
— Идемте со мной, — сказала Джордан, проигнорировав мое замечание.
В соседнем офисе она познакомила меня с остальным персоналом Элнер. Они покивали головами, бормоча приветствия и посматривая на меня с сомнением. Интересно, каков был предыдущий помощник Элнер. Уж наверняка не такой, как я.
Работа, порученная мне Джордан, оказалась скучной, но я ее выполнил. Наконец Элнер отправилась на Конгресс. Мы с Джордан сопроводили ее до просмотровой галереи: дальше помощников не пускали. Зал Конгресса имел типичный для публичных мест вид: длинный и высокий, с древней эмблемой Федерации: сияющее солнце, окруженное девятью мирами. Многие командиры ненавидели эту эмблему, и даже само название «Федерация» вызывало у них отвращение, поскольку предполагало централизованное управление. Но такова была традиция, и командирам пришлось примириться с этим, как они примирились с уставом, разрешающим ФТУ проводить независимую политику.
U‑образные ряды кресел, способные вместить тысячу представителей корпораций, смотрели в середину зала, на места Совета Безопасности. Мой мозг заработал снова, что еще больше усилило иллюзию личного присутствия членов Конгресса, беспокойно ерзающих в своих креслах. Если у вас в ухе спрятался аудиожучок, вы могли слышать все происходящее внизу: аргументы, жалобы, обвинения и контробвинения, выливающиеся в бесконечную войну за природные ресурсы, за власть. Сегодня они как раз пытались урегулировать такой конфликт. Информация, которую я получил в офисе Элнер утром, имела к Конгрессу прямое отношение.
Голосовали только синдикаты. Совет Безопасности ФТУ выступал посредником, но ничего не предлагал… по крайней мере, нам так казалось. Они даже не присутствовали здесь во плоти. Сначала я сомневался: через такое количество бормочущих мозгов трудно пробиться сразу. Но, наведя резкость, я понял: не члены Совета, а их проекции, голограммы, призраки заполняли ряд.
— Почему их нет? — спросил я Джордан.
— О чем вы говорите?
— Совет Безопасности. Это голограммы, а не реальные люди.
Джордан испуганно посмотрела на меня. Она чуть не спросила, как я это узнал, но вовремя прикусила язык, догадавшись сама.
— Из соображений безопасности.
— Поэтому он и называется Советом Безопасности? — поинтересовался я, и в ту же секунду понял, что лучше бы мне не выпендриваться. Нет, не поэтому.
— Нет, не поэтому. Избавьте меня от ваших острот. — Джордан отвернулась.
Я снова принялся разглядывать зал. Жуткое зрелище: если вы не подсоединены к линии аудиосвязи, то вам кажется, что внизу ничего не происходит. В зале царило абсолютное безмолвие. Все обсуждения и дискуссии шли на субвокалическом уровне или в других формах, обеспечивающих секретность. Мы, простые смертные, навряд ли когда‑нибудь узнаем, что же происходит здесь на самом деле.
Джордан показала на Элнер, которая неподвижна сидела в среднем ряду, дожидаясь, когда можно будет проголосовать. Выбор она уже сделала. Интересно, все ли «нейтральные» партии вынуждены были, как и Элнер, определиться с голосованием заранее, под давлением более сильных партнеров? Я вспомнил, что Элнер рассказывала о командирах, и, когда на ручке моего кресла стали выскакивать результаты голосования призраков, ощущение значительности происходящего исчезло. Возможно, она права — сотни окружающих ее людей были лишь безвольными кусками мяса, и командиры определяли сейчас их судьбу. Тогда и один голос имел значение, по крайней мере для Центавра… Я обнаружил Дэрика Та Минга в первом ряду. Чем ближе к центру зала, тем комфортабельнее были кресла. Все представители корпораций имели равное право голоса, но, как гласила поговорка Старой Земли: что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку…
Места Совета Безопасности возвышались над остальными рядами независимо и презрительно. Совет Безопасности устанавливал для ФТУ правила, играл в свои собственные игры, часто вопреки желанию части Конгресса. Конгресс мог провалить на выборах Совет Безопасности, но для этого потребовалось бы большинство в две трети голосов; а поскольку синдикаты вечно были заняты — душили друг друга, то затея с объединением, пусть даже и временным, не нашла бы поддержки. Единодушие для командиров — все равно, что чучело для ворон… Совет — мозг ФТУ, и Элнер — кандидат на вакансию в Совете. Мне стало интересно, насколько лучше Элнер себя чувствовала бы в Совете, чем на теперешней своей должности. Возможно, что и лучше.
Голосование прошло. Я продолжал наблюдать за подсчетом голосов, прокручивая в уме информацию, проглоченную утром.
— Кто выиграл? — спросил я, так как цифры ничего мне не говорили: я не знал, за что голосовал Конгресс.
— Неважно, — пробормотала, вставая, Джордан.
— Грандиозно! — сказал я, и Джордан нахмурилась.
Элнер встретила нас внизу, и мы углубились в лабиринт залов и коридоров. Лицо Элнер вытянулось еще больше.
— Леди Элнер… — позвал кто‑то позади нас. Я оглянулся, обшаривая толпу двумя парами глаз и прислушиваясь двумя парами ушей. Незнакомые лица… Я увидел маленького стройного человека, который спешил к нам, распихивая по дороге людей, хотя Элнер остановилась и ждала его. Внезапно я опознал его: это тот самый, с экрана. Ни у кого не было такого лица.
— Соджонер Страйгер, — неуверенно произнесла Элнер.
— Леди Элнер. — Он подошел к нам, и через секунду вокруг него возникла, словно из воздуха, дюжина его почитателей.
— Должно быть, Бог захотел, чтобы мы случайно здесь встретились.
Случайно. Черта с два! Он запыхался, потому что гнался за нами сквозь толпу аж от самого Зала Конгресса. Я наблюдал за ним. Даже во плоти его лицо было идеальным. Кожа, волосы, глаза — все безупречно, ни одного изъяна. Может, чересчур безупречно. Да, медицина постаралась. Я знал это, но не мог не любоваться им.
Я заставил себя смотреть на Элнер и не слушать, что говорит Страйгер. Меня вдруг поразила посредственность Элнер. Чары Страйгера улетучились. Я почувствовал боль: Элнер тяжело переживала свою обычность, невольно сравнивая себя с ним. Желая перебороть мучения, она пыталась слушать, но не смотреть…
— …О предстоящих дебатах, — говорил он. — Надеюсь, вы не воспримете это отрицательно, раз мы оба выступаем в поддержку одной точки зрения… Я уважаю ваши строгие принципы… но не обдумывали ли вы возможность компромисса? В конечном счете, если Федерация действительно отменит вето на распространение пентриптина, то Центр Химических Исследований имеет все шансы получить огромную прибыль… Я полагаю, они владеют наследственным правом контролировать все препараты группы пентриптина.
Пентриптин. Они говорили о наркотике. В Старом городе его называли блаженством.
Элнер задумалась. Она не ожидала услышать такое от Страйгера.
— Соджонер , дело в том, что я выступаю, и всегда выступала против свободного рынка наркотиков. Как вы знаете, на этих прениях я буду представлять Комитет по контролю над наркотиками…
То, что Элнер называла его по имени, казалось мне странным, пока я не понял, что это не имя, а титул, который Страйгер сам себе присвоил.
Он поднял свои замечательные брови, якобы удивившись. Но на самом деле он вовсе не удивился. Я продолжал наблюдать за ним, чувствуя, что захожу в тупик: что‑то в нем было не так, что‑то не сходилось.
— Ну, хорошо, наверное меня дезинформировали… — шутливо сказал он, постучав себя пальцем по лбу. — Но, вне всякого сомнения, человек, так давно посвятивший себя борьбе за права личности, не может всерьез верить, что разрешение широко применять этот наркотик принесет вред. Я могу сослаться на сотни криминальных случаев, произошедших в Н'уике за последний месяц… Наркотики пентриптофиновой группы доказали свою безопасность и безвредность, помогая сдерживать, подавлять открытую агрессию и контролировать иные формы антисоциального поведения. Криминальные элементы давно следовало вырвать с корнем из нашего общества. И мне казалось, что у нас появился способ… но не желание… полностью взять под контроль преступность.
Словно защищаясь, Элнер подняла руку.
— Соджонер Страйгер, я не отрицаю всего этого. Совсем нет. Просто если эти наркотики станут широко и легкодоступны, появится потенциальная опасность злоупотребления ими. Использование подгруппы пентриптина предоставит командирам отличную возможность нелегально контролировать своих людей: одурманенные наркотиком, люди поверят, что их жизнь — рай, а это — ложь. Это противозаконно. И я боюсь, что командиры слишком далеко заходят, желая найти столь простой выход — уничтожить свободу выбора, заменив ее бессмысленной благодарностью ничего не подозревающих жертв.
Страйгер кивнул. На этот раз его согласие было неподдельным.
— Конечно, вы правы. У меня никогда не было таких намерений. И, конечно, я буду настаивать на том, чтобы дерегуляция  не использовалась в дальнейшей для злоупотреблений.
Элнер с сожалением покачала головой:
— Боюсь, что нашей предусмотрительности и предупреждения будет недостаточно, чтобы остановить наводнение, когда кто‑нибудь снесет плотину. Я не вполне верю в то, что воля и желание отдельного человека способны что‑либо изменить. Хотелось бы поверить. — Элнер пристально смотрела ему в лицо.
Я опять принялся разглядывать Страйгера. Его кожа, волосы напоминали чем‑то свечной воск, который, соприкасаясь с пламенем, становится золотистым и полупрозрачным. Уличная одежда только делала их еще ярче. Выглядел Страйгер на тридцать пять, молодость и респектабельность удачно сочетались в нем. Вероятно, он был гораздо старше. В руке он держал длинную деревянную трость толщиной в половину моего запястья; на трости была вырезана надпись, но прочесть слова я не смог.
— Если бы все обладали вашей силой воли, вы бы так не говорили, леди Элнер. — Страйгер почтительно улыбался. Широкие, чистые глаза, журчащий ручейком голос…
Я коснулся его мозга, чтобы убедиться, что передо мной не призрак.
Он повернулся ко мне. Внезапно я понял, что все это время он краешком глаза наблюдал за мной.
— Простите, — сказал он Элнер, оборвав свою речь, словно только что заметил меня, — кто это?
— Мой новый помощник, — облегченно сказала Элнер, обрадовавшись тому, что сменился предмет разговора и что Страйгер перестал на нее пялиться.
— Да. — Он развернул свои глаза‑прожекторы в мою сторону, но смотрел куда угодно, только не на меня. — У вас достаточно необычный тип лица… в вас течет кровь Гидры, молодой человек? — Он, наконец, встретил мой взгляд и нашел то, что и ожидал: зеленые глаза.
Когда я увидел выражение его глаз, я вдруг возненавидел Страйгера всем своим существом.
— Нет. — Я повернулся, чтобы уйти.
— Простите. — Он схватил меня за руку и потянул к себе. — Я не хотел вас обидеть. Жители Гидры представляли для меня особый интерес долгое время. Я редко ошибаюсь.
Значит, он назвал меня лжецом. Кончик его языка высунулся изо рта, облизывая губы.
— Уберите руки, — тихо проговорил я, — а не то я переломаю вам пальцы.
— Кот… — раздался жесткий тонкий голос Джордан. Предупреждение, скорее похожее на испуг, прозвучало откуда‑то издалека.
Страйгер отпустил меня, но не перестал изучать. Даже когда он повернулся к Элнер, он продолжал на меня смотреть. Кто то навел его. Он проделал весь этот путь, подстроил встречу только с тем, чтобы взглянуть на меня. Кровь Гидры.
Теперь Элнер предстала в новом и неожиданном для Страйгера свете.
— Конечно, — пробормотал он извинение, прозвучавшее довольно двусмысленно, — в вашем положении навряд ли кто‑нибудь взял бы в штат псиона.
Я сконцентрировался на его затылке и, проникнув внутрь, попал в клубок навязчивых идей и причудливых прихотей, втиснутых в то пространство, в котором должен был находиться мозг. Страйгер был человеком. Ну что же, хорошо.
Он обсуждал с Элнер малозначительные детали предстоящего заседания. Я едва слушал; жужжание его мозга слишком громко отдавалось у меня в голове. Страйгер называл себя верующим человеком. Он ничуть не сомневался, что знает и Бога, и Божий замысел… Так же про него думали и его люди, терпеливо ждущие окончания беседы. Он все еще наблюдал за мной, словно не мог оторвать от меня глаз. Я чувствовал, что изменяю своему первому впечатлению от Страйгера, но мне нравилось его лицо. Я хотел, чтобы оно мне нравилось, хотя уже знал, что скрывалось за ним. «Интересно, — подумал я, — на всех ли он производит такое же впечатление?» Эта мысль выгнала из меня страх.
Наконец Страйгер закончил. Он в последний раз посмотрел на меня и пошел по коридору. Его последователи потянулись следом, как будто привязанные невидимой нитью. Я следил за ним, пока он не скрылся из виду. Потом догнал Джордан и Элнер.
— Чего на самом деле надо этому мешку с дерьмом? — вежливо поинтересовался я.
Они чуть ли не оскорбились за Страйгера.
— Это Соджонер Страйгер, — удивленно сказала Элнер, — из Движения Возрождения. Это чрезвычайно популярная фундаменталистская религия докосмического толка. Публичные выступления Страйгера привлекли в ее ряды множество последователей. На вашем месте я бы не разговаривала с ним, как… как вы. — Элнер старалась показать свое неодобрение, словно я сам не мог его почувствовать. — Он борется против эксплуатации и ущемления человеческих прав в нашем обществе. Я не знаю защитника активнее его.
— Я знаю это… мадам. Видел его на экране. Но здесь‑то что он делает?
— Агитирует, вероятно, — сердито вмешалась Джордан. — Он почти в одиночку добился того, чтобы голосование по пентриптину состоялось. Его деятельность и влияние на население обеспечили ему статус кандидата на ту же должность, на которую претендует и леди.
Я застыл на месте. Мне пришлось заставить себя идти дальше.
— Мы расходимся во мнениях по некоторым вопросам, — сказала Элнер, глядя в пол, словно она была в чем‑то виновата, — но я не сомневаюсь в эффективности Страйгера как реформатора. И в искренности его Убеждений тоже. Он глубоко религиозный человек.
— Он ненавидит псионов, — сказал я. — А насколько религиозны вы?..
Не сказав ни слова, Джордан и Элнер пошли дальше. Я шел за ними.
— У меня был друг, — говорил я их спинам, — который сказал мне однажды, что в стране слепых человек с одним зрячим глазом обречен на смерть. — Они продолжали идти. — Он был псионом. И он умер.
Элнер остановилась, обернулась.
— Мез Кот, — немного помолчав, сказала она, — есть во всем этом какой‑нибудь смысл?
— Нет, — ответил я, сжимая зубы, — никакого смысла нет.

Глава 6

Сегодня для полного счастья мне как раз встречи со Страйгером и не хватало. Но и этого оказалось мало. Когда флайер приземлился на внутреннем дворе поместья Та Мингов, нас уже встречала делегация: Джиро с мамой, оба мрачные. Едва взглянув на них, я понял почему: мальчик обрезал волосы.
— Элнер, на два слова, — сквозь зубы проговорила Ласуль. Ее рука тисками сжимала плечо сына. — О твоем помощнике.
Я стоял, глядя в стену, пока они там разговаривали. У Джиро был такой вид, как будто некто с кривыми неровными зубами пытался откусить ему голову. Он постригся сам. Новая прическа ему понравилась. Его матери — нет. И Джиро винил в этом меня.
— Наверное, нам лучше вернуться в Хрустальный дворец… — говорила Ласуль, мрачнея еще больше.
— Нет, не надо, — бормотала Элнер; она тоже была в крайнем раздражении, но замешательство перевешивало: Ей навязали в помощники выродка, изгоя общества. Но, что еще хуже, он был идиотом. Она не могла выкинуть меня с работы, не могла простить, даже не могла объяснить почему…
— Мез Кот, я запрещаю вам подходить к моим племянникам. Даже не заговаривайте с ними. Вы поняли?
Я посмотрел на Джиро: он угрюмо‑обвиняюще глядел на меня, стоя рядом с матерью и находясь под ее защитой.
— Да, мадам. — Я медленно повернулся и направился к дому.
— Мез Кот, — раздался голос Элнер. Я остановился. — Думаю, вы должны извиниться перед леди Ласуль.
Я так крепко стиснул зубы, что мне показалось, будто я никогда не смогу разжать их. Я обернулся, посмотрел на Ласуль. Голубой свет вечерних сумерек повернул все по‑своему… Я представил, что на ее месте могла бы быть Джули: смущенная, сердитая, несчастная…
— Извините, — сказал я. — Прости, Джули. И пошел к дому.
Весь вечер я просидел в своей комнате, даже не потрудившись поужинать.
— Эй, Кот!
Дверь неожиданно распахнулась. Я отвернулся от окна, сворачивая мысли, и увидел стоящего на пороге комнаты Джиро.
— О Господи! Уйди от меня.
— Теперь тебе нравится моя прическа? — Джиро смущенно улыбался, будучи не вполне уверенным, зачем он пришел: посмеяться надо мной или извиниться.
Я прислонился к застекленной двери и смотрел в ночь, не обращая на Джиро внимания, чтобы не придушить его ненароком.
— Все на тебя рассержены.
— Брысь отсюда, маленький жулик.
— Кто такой жулик?
— Врун, маленький обманщик, который заставляет других людей расплачиваться за свои грехи.
— Ты не можешь так говорить со мной!
Я рассмеялся, только потом подумав о том, что со мной теперь сделают.
— Пожалуйся маме. Избавь меня от своего присутствия!
— Ты не должен был советовать мне обрезать волосы. Поэтому‑то я и попал в беду.
— Ну, если у тебя не хватает ума понимать шутки, я не виноват.
Джиро потупился.
— А я думал, что ты смеялся надо мной… — Он взлохматил волосы. — Ну а раз так, то мне все равно.
— Прекрасно. А теперь иди отсюда. — Я хотел выпихнуть его за дверь.
Все это время Джиро прятал одну руку за спиной. Неожиданно он вытянул руку. В ней лежало ружье. Я застыл и перестал дышать.
— Вот, — сказал Джиро, — я принес тебе это.
— Зачем? — испуганно спросил я.
— Я хочу, чтобы ты меня любил, — все еще не глядя на меня, сказал он.
— И что? Ты хочешь меня убить?
— Нет! Это всего лишь игрушечный лазер. Может быть, ты потренируешься. Может, покажешь мне, как… — Он шагнул вперед, протягивая мне ружье.
Я взял лазер и швырнул через комнату.
— Кем, черт возьми, ты меня считаешь?
Джиро смутился.
— Ты говорил, что ты наемник…
— Наемник — это тот, кто за деньги ест дерьмо. Это не смешно.
— Филиппа сказала, что тебя взяли охранять тетушку. Много людей ты убил? — настаивал Джиро, не слушая меня.
Глубоко в моем мозгу разверзлась черная дыра. Я посмотрел туда, желая найти страх, но не почувствовал ничего…
— Одного, — сказал я. — На одного больше, чем надо.
Слова прозвучали бессмысленно. Я подтолкнул Джиро к выходу в коридор. Захлопнув за ним дверь, я запер ее на замок. Лег на кровать. Руки дрожали. Я ждал.
Когда дом погрузился в темноту и тишину, когда все мозги затворили свои ворота, я вызвал обслуживающую дом программу и заказал флайер. Затем выскользнул во двор и встал там, держа кулаки за то, чтобы он прилетел. Я уже почти перестал надеяться, когда увидел медленно и беззвучно плывущий по воздуху флайер.
Я не был уверен, что он выполнит мой приказ, но он выполнил. Я взлетел, направляясь на Н'уик. «Кончено», — сказал я, сжимая кулак, когда поместье Та Мингов осталось позади.
Затея с самого начала была бессмысленной ошибкой. Они не нуждались во мне, как и я в них. Я прилечу в город, найду какую‑нибудь работу, неважно какую. Все лучше, чем это. Я откинулся в кресле. Даже отсюда я видел ночное свечение отдаленного берега реки.
Прошло довольно много времени, и я стал спускаться где‑то в районе городских построек. Я не знал, где приземлюсь, мне было все равно. Подо мной разлилось море разноцветных огней — слишком яркое. Оно похоже на…
Вдруг как будто тюремная решетка лязгнула, защелкнувшись, в моем мозгу, вызывая искусственные воспоминания. Я резко сел в кресле, вцепившись в подлокотники. Черт! Это был полевой комплекс Центавра.
Брэди, скрестив руки на груди, поджидал меня на посадочной площадке. Он улыбался. Площадка светилась изнутри неоновым светом, на фоне которого Брэди выглядел каким‑то нечеловеческим существом. С десяток роботов‑охранников, ощетинясь оружием, быстро окружили флайер. Не собирается ли Брэди инсценировать мое самоубийство?
Я медленно выбрался из флайера и остановился перед Брэди.
— «Кончено», — процитировал он и сжал кулак.
— Услышали правильно, — вспыхнул я, пытаясь не чувствовать себя беспомощным, чтобы не доставить ему удовольствия. — Чего вы хотите от меня? Вы, так или иначе, в курсе всего, что происходит. — Я с отвращением кивнул головой в сторону флайера.
— Но не о том, что делается в ФТУ.
— Вы имеете в виду, что, когда леди Элнер в Комитете, она — вне поля вашего зрения? — удивился я. Комментариев не последовало. — Ну, это ваши проблемы. Вам следовало бы прислушаться к Джордан. Она права. Я не гожусь для этого. Я в ауте.
— Ты мне нужен. И останешься здесь столько, сколько потребуется.
— Вы не можете держать меня, — сказал я, невольно поглядывая на флайер. — Я — свободный гражданин, — я показал запястье с браслетом.
Браслет не работал.
У меня екнуло сердце. Я опустил руку и стал нажимать на браслете все кнопки подряд; потряс его, постучал по дисплею. Браслет молчал. У меня свело пальцы.
— Верни назад! Брэди улыбался.
— Вы не можете так поступать со мной. — Я не представлял, как он ухитрился это сделать. — Это противозаконно!
— Ты — наемник Центавра. В благодарность за эту привилегию ты отказался от кое‑каких прав.
— Я ничего не подписывал…
— Но твое устное соглашение записано на пленку. Остальное — дело техники.
— Черт подери! — Я посмотрел на огромную сеть комплекса Центавра, даже ночью кишевшую огнями и передвигающимися телами. Ветер донес до меня тысячи звуков и запахов: машины, голоса, горячий металл, озон… Я потерялся в середине всего этого, вспоминая время, когда я чувствовал себя невидимым.
— Ну расскажи, что ты видел сегодня, кого видел. Все про каждого.
Когда я смог открыть рот, то рассказал ему. Я говорил, и ощущение того, что я сделал что‑то неправильно, становилось с каждым словом все сильнее. Брэди то нетерпеливо, то равнодушно слушал мой рассказ, но это вовсе не означало, что я оправдал его доверие и не нарушил своего долга. Если я и обеспечил своими действиями безопасность леди Элнер, то все равно она что‑то потеряла из‑за меня. Но я не понимал, что я мог сделать. И вообще почему я должен беспокоиться?
— Итак, ты уже познакомился с Соджонером Страйгером? — вдруг прервал меня Брэди. — Твое впечатление?
Я сказал.
Брэди рассмеялся.
— Это что‑то новенькое! Почему это из всех, кто встречался с ним, ты единственный, кому Страйгер не понравился?
— Он ненавидит изгоев общества.
— А! — согласился Брэди. — А ты — изгой.
— Почему вам он не нравится? — спросил я, заметив очевидное.
— Полагаю, он опасен. Он фанатик и обладает обаянием, которое даже здравомыслящие люди находят неотразимым. И… у него слишком много последователей.
— Новообращенных? — Я вспомнил людей с остекленевшими глазами, стадом тянувшихся за Страйгером, как за пастухом.
Брэди улыбнулся и стал похож на старуху‑смерть.
— Я говорю о командирах. Ни один человек не привлекает такого внимания и не контролирует так общественное мнение, как он. Один, без всякой помощи. Я знаю, чего хотят от него те, кто на него ставит. Но я сомневаюсь, что он еще помнит… На самом деле меня интересует его игра и последствия этой игры. Тогда его сторонники получат то, чего, может быть, и не ожидают.
— А что насчет ФТУ? Они, возможно, посадят его в Совет?..
— ФТУ заинтересовано в идее несуществующей непорочности не больше остальных. Каждый член Совета Безопасности хоть однажды да побывал в чьих‑либо пешках. Ты играешь в шахматы?
— Нет, — ответил я, даже не вполне представляя, что это такое.
— Не думаю. — Брэди наклонил голову в сторону замершего позади меня флайера. — Возвращайся в имение. Выспись — и все пройдет. Делай свою работу.
— А мой контракт?
— Ты и в самом деле хочешь взглянуть на него?
— Ты рискуешь своей задницей, солдафон вонючий.
— Контракт будет выведен на твой компьютерный модуль сегодня вечером. Полагаю, ты найдешь его в полном порядке, — весело сказал Брэди. Интересно, что он увидел смешного?
— А кредитный счет? — Я поднес браслет к его носу.
— Он оживет, когда ты заслужишь этого.
Стараясь не дать Брэди плясать на моих костях, я отвернулся и поплелся к флайеру, глотая обиду, полностью разгромленный. Вдруг, вспомнив вчерашнее, я остановился:
— А кто еще псион?
— Что?
— Ну, кроме Джули. Есть еще один. Вы не говорили мне…
— Где? — Брэди преодолел разделяющее нас пространство одним прыжком.
— Среди Та Мингов… — Я подался назад, но отступать было некуда. — Прошлым вечером, за обедом. Кто‑то пробовал пси‑энергию на мне.
Брэди схватил меня за грудки:
— Не ври! Я знаю о семье все. Это невозможно! — Я выдержал его взгляд, и он медленно разжал пальцы. — Ты действительно веришь в это, — пробормотал он, глядя на свою руку и шевеля пальцами, словно не понимая, почему секунду назад он был готов меня придушить. — Еще один телепат?
— Нет, тик… телекинетик.
— Что случилось?
— Ничего особенного: кому‑то вздумалось выставить меня чучелом. Но не в открытую. Остальные ничего не заметили.
Брэди нахмурился: он что‑то прошляпил. Но тут же на его лицо вернулось равнодушное выражение: мысленно он был далеко отсюда — выискивал, где он мог ошибиться.
— А ты можешь сказать, кто это? — после паузы спросил Брэди.
Я покачал головой:
— Я… я был без наркотиков. Думаете, это имеет отношение к леди?..
— Нет! — отрезал Брэди, не давая мне закончить фразу. Он весь как‑то изменился. — Ты, должно быть, ошибся.
— Нет.
— Забудь про это. Твоя забота — леди, сконцентрируйся на ней.
Он теснил меня назад, пока мне ничего не осталось, кроме как залезть во флайер.
Я взялся рукой за дверное крыло и нырнул под него.
— Я не думаю…
— Вот именно, — сказал Брэди, — Не думай.
Я забрался внутрь. Дверь задраилась, и флайер понес меня обратно к Та Мингам. Почти перед самой посадкой браслет ожил. Когда ты заслужишь этого…
Я тихонько пробрался через двор в дом Элнер. Пришел туда, откуда ушел. Как в кошмарном сне. Я вполз под одеяло, задавая себе вопрос, где я окажусь, когда проснусь.

— Мез Кот… могу я поговорить с вами?
На следующее утро уже Ласуль застала меня без штанов. Я испугался ее голоса, потому что не почувствовал, как она вошла. Я понял, что забыл прилепить второй пластырь вчера вечером. Не постучав, она вошла прежде, чем я успел пошевелиться.
И сейчас она удивленно взирала на меня. Впрочем, я был удивлен не меньше. На лице ее не было и следа беспокойства или замешательства.
Я не мог вылезти из‑под одеяла, потому что Ласуль и не собиралась отворачиваться. Она была одета в длинное свободное платье, которое снежным покрывалом висело в воздухе вокруг ее тела, словно презирая законы гравитации. Я слышал стук своего сердца. Сосчитав до двадцати ударов, я вытянул руку и схватил трусы. Судорожно напялил их.
— Мадам? — охрипшим голосом спросил я. Теперь ясно, где Джиро подхватил свои манеры. Но я здесь лишь подчиненный, и, может быть, Ласуль считала меня таким же предметом мебели, как стул или кровать… Я посмотрел на свою кровать, потом на нее.
Она заморгала, неожиданно придя в замешательство.
— Может, я приду попозже?
— Хорошо, — предпочитая не объяснять очевидного, сказал я, натягивая брюки.
— Я только хотела извиниться… — Она сделала пробный шаг в комнату.
— Я просто забыл запереть дверь, мадам, — улыбнулся я. На этот раз Ласуль покраснела и отступила к выходу. — Нет.. Я хочу сказать… Да, конечно. Я чувствую себя дураком.
В ответ раздался похожий на звон колокольчика смех — тот самый, который я слышал вчера вечером.
— Я только… Сегодня утром Джиро мне сказал, что вы не виноваты. Насчет его прически. — Она беспомощно улыбнулась, указывая на свои собственные волосы, зачесанные наверх черной шелковой волной. — Извините меня. Я не знаю, что и сказать. Вы, должно быть, подумали, что мы… Ну, в общем, я уверена, что вы подобрали для нас много… ласковых слов.
Я снова улыбнулся.
— Да, мадам, несколько. Но, кажется, я их уже забыл.
Я надеялся, что Ласуль уйдет, но она стояла, обхватив себя руками, и смотрела в окно.
— Это очень трудно. Иногда я не знаю, что с ним делать. Особенно, когда он с отчимом. Он скучает по Дому и по отцу…
— Откуда вы приехали? — спросил я, чтобы как‑то заполнить паузу.
— Эльдорадо… Это в системе Центавра. Мы прилетели на Землю, потому что я член правления Центавра.
И почему она так откровенна с незнакомцем? Может быть, потому, что в семье Та Минг это была ее единственная возможность поговорить?
— А что случилось с отцом Джиро?
— Не знаю. Он оставил меня три года назад. Через год мы с Хароном поженились. Он сказал, что так будет лучше для синдиката, если мы поженимся. В результате я завяла в правлении место своей двоюродной сестры… Джули. — У Ласуль дернулся подбородок, когда она увидела выражение моего лица. — И Джиро и Талита унаследуют руководящие посты в правлении.
Я проглотил ком. Ласуль замужем за Хароном Та Мингом, отцом Джули. Значит, она для Джули и двоюродная сестра, и мачеха.
— Вы похожи на нее… — Банальные фразы вовсе не рассеивали чувство неловкости. Я мысленно представил Харона, шефа, управляющего Транспортом Центавра, вспомнил, как он смотрел на меня, когда я таращился на Ласуль. — Я хочу сказать, что знаю Джули. Она мой друг. А что случилось с его первой женой?
Ласуль отвела глаза. На мгновение в них промелькнула та же пустота, которую я видел во взгляде Джули.
— Она была… У нее были кое‑какие связи с Триумвиратом. Предполагалось, что свадьба объединит… Она умерла несколько лет назад… Несчастный случай. — Ласуль пыталась не думать об этом. В ее мире не происходило несчастных случаев.
Я вспомнил о растущем в лабораторной пробирке ребенке, который носит запланированные, высчитанные заранее гены. Я подумал о руке Харона Та Минга: каково это — чувствовать, как она дотрагивается до твоего тела. Но промолчал.
— Джиро проводит большую часть времени в исследовательском центре. Но каждый раз, когда он приезжает домой и мы оказываемся вместе, он все больше и больше… Это очень… тяжело. Извините. — У Ласуль задрожали пальцы. — Я обидела вас, а теперь еще и надоедаю…
— Нет, мадам. В конце концов, это отключает мой мозг от моих забот.
Ласуль неуверенно улыбнулась.
— Вы очень любезны. Возможно, как‑нибудь вы поделитесь со мной своими заботами и дадите мне возможность отдохнуть от моих.
Я не мог сказать, имела ли она в виду то, что говорила, пока она не подошла ко мне и не коснулась, очень ласково, моей руки. Потом она повернулась, и, сопровождаемая облачно‑белым шуршанием платья, вышла. Я потрогал запястье — там, где она коснулась его.
Ничего не происходило и когда она смотрела на меня, и когда разговаривала со мной. Но одно прикосновение, и это случилось… Я тяжело вздохнул и стал одеваться. Теперь у меня было до черта времени, чтобы застегнуть штаны.
Стараясь не думать о том, как рука мачехи Джули касается моей руки, я приклеил свежий пластырь и запросил у терминала свой контракт с Центавром. Брэди сдержал слово: контракт уже ждал меня. Как ушат холодной воды. Только сейчас я понял, почему Брэди так веселился. В ползущем по экрану документе я не понимал половину слов, оставшаяся половина пестрела прожилками юридического кода. Сделав копию контракта, я сунул ее в карман и сошел вниз.
Все уже позавтракали. В восьмиугольной столовой, украшенной длинными вышитыми занавесками и деревянными стенными панелями, было тихо и пусто. Почти пусто. Я подошел к столу.
— Убирайся! — сказал я поблескивающему серебряным металлом роботу, который счищал с тарелок остатки еды. Я дал ему пинка, и он отправился в свой гараж — туалетную комнату.
То, как эти люди обращались с едой, было преступлением. Они выкидывали кучу продуктов. Я глотнул кофе, в который кто‑то вбухал слишком много сахара, нагрузил тарелку нетронутым, ароматно пахнущим пряностями, печеньем и наполовину недоеденными яйцами, добавил туда же кусок холодной копченой рыбы и фруктового салата. Сев у стола на мягкое, амортизирующее сиденье, я принялся за еду.
С пустой чашкой в руке в столовую вошла леди Элнер. Увидев меня, она остановилась.
Я потянулся через стол, взял чайник и протянул ей.
Она молча пересекла комнату и подставила чашку.
— Спасибо, — сказала она, не отрывая глаз от моей тарелки. — Мез Кот, — со странной мягкостью в голосе произнесла леди Элнер, — в этом доме никого не заставляют питаться объедками. Пожалуйста, вы всегда найдете свежие продукты… — Она сделала неопределенный жест в сторону кухни.
— Нет, мадам. Не надо. — Она недоуменно смотрела на меня. — Я никогда не был особенно придирчив в еде, — пояснил я, надкусывая ароматный рулет.
Она вздохнула и вышла из столовой.

Глава 7

В то утро мы не полетели в Н'уик. Вместо этого, объединившись с Ласуль, мы отправились из долины на гору. Джордан объяснила, что мы летим на собрание правления Центавра. Я промолчал. Зачем они вообще утруждают себя подобными сообщениями? Ведь я все равно не мог выбирать маршрут по своему желанию. Я сидел рядом с Ласуль, поскольку большее никто не захотел сидеть рядом со мной. В этот раз она была одета в строгий серо‑серебряный деловой костюм. Простота костюма делала ее еще больше похожей на Джули и в то же время придавала ее лицу какую‑то мягкость. Ласуль смотрела в окно, словно не замечая, что я здесь. Но она знала это, так же, как и я. В ее мозгу вертелся голый я. Чувствовать, как она вспоминает это, было равносильно пытке холодом и раскаленными прутьями.
Флайер приземлился во дворе особняка, который был древнее всех виденных мною во владениях Та Мингов зданий. Он стоял отдельно от других домов, высоко на горе, вжавшись в каменное ложе нависающего над рекой утеса, — отшельник, падший ниц на краю бездны. Далеко внизу, перекатываясь через пороги, ревела вода. Как будто желая покончить счеты с жизнью, водный поток с грохотом обрушивался в расщелину между скалами, исчезая в ловушке камней и теней.
Внутренности особняка представляли собой одно огромное произведение искусства: расписанные фресками сводчатые потолки, обрамленные завитками лепнины и вырезанными в дереве скручивающимися свитками; белые мраморные колонны, застывшие водопады лестниц с золотыми перилами. На стенах висели портреты давно умерших людей в причудливых одеждах; скульптурные бюсты странных личностей тянулись от входа через анфиладу комнат, производя впечатление военных трофеев — отрезанных голов врагов семьи Та Минг. Если путешествие по Хрустальному дворцу было кошмаром, то прогулка по особняку вогнала меня в агонию. Для таких, как я, подобные дворцы — не место для прогулок; даже и не предполагалось, что мы знаем об их существовании.
Я не мог заглушить нервозность и спросить, чей это дом. Я вытащил ответ из мыслей Элнер, чувствуя себя вором. Особняк принадлежал джентльмену Теодору — тому самому, который сидел во главе стола за обедом в Хрустальном дворце. Глава семьи, самый старый из живущих Та Мингов.
Брэди встретил нас в одном из бесконечно длинных коридоров, и я прочел в его мыслях удовлетворение и самодовольство, когда он увидел меня там, где и хотел увидеть. Он поприветствовал остальных так, будто особняк был не их, а его территорией. Да, когда собирается правление Центавра, дом становится его вотчиной. Брэди пропустил их, показав дорогу к залу заседаний, как будто они сами не знали. Я хотел пойти со всеми, но Брэди преградил мне путь и слегка подтолкнул меня к боковым дверям.
— Он скоро присоединится к вам, леди Элнер, — ответил Брэди на вопросительно‑недовольный взгляд Элнер, — лишь несколько инструкций на будущее.
Элнер его слова не убедили. Может, они и не предназначались для этого. Она, нахмурившись, пошла дальше.
— Сюда, — Брэди втолкнул меня в комнату.
— Что? — спросил я, оставшись с ним один на один.
От вида униформы и воспоминаний о вчерашней ночи у меня внутри все сжалось. — Господи, неужели вы не могли придумать ничего лучше, как приставать ко мне…
Брэди хлестнул меня по щеке. Я пошатнулся и ударился о стол. Что‑то с грохотом упало на пол и разбилось.
— Ты им не ровня! Не веди себя так! — Брэди посмотрел на сверкающие, как лезвие ножа, хрустальные осколки, разлетевшиеся на полкомнаты. Раздавив один осколок каблуком, он добавил: — Стоимость вазы будет вычтена из твоей зарплаты.
Я тер щеку, глядя на Брэди и часто моргая.
— Два представителя Триумвирата, являясь постоянными партнерами Центавра и заинтересованными лицами, контролирующими часть бизнеса, прибывают сегодня на собрание правления. Я хочу, чтобы ты прощупал их сознание. Всех. Особенно — представителей Триумвирата. Я хочу знать, что они на самом деле думают о том, что слышат.
— Подождите минуту, — сказал я, отлепляя языком приставшие к гортани звуки. — Мы так не договаривались. Я здесь не для того, чтобы работать за Центавр…
Глаза‑камеры зафиксировались на мне. Я вздрогнул, не справившись с собой. Но Брэди лишь спокойно сказал:
— Ты здесь для того, чтобы защищать леди Элнер. Пока мы не знаем, кому выгодна ее смерть, мы должны использовать любую возможность, чтобы выяснить, каковы мотивы действий каждого, кто входит с ней в контакт. Триумвират — наш главный соперник. Это все.
Да, звучит логично. Но я не поверил Брэди. Я боялся, находясь с ним лицом к лицу, читать его, но вполне мог сообразить и сам: я охранял леди Элнер, но Брэди мог заставить меня выкачивать информацию и из конкурентов тоже, потому что я не был настолько в курсе дела, чтобы понимать, когда переступаю черту, а когда — нет. Я — идеальная марионетка. Не удивительно, что Брэди без меня как без рук.
— Я хочу знать, что думает каждый, кто не является членом борта Центавра. Ты понял?
— Каждый? Даже леди?
— Прежде всего леди.
Я вопросительно посмотрел на него:
— Ради ее же блага?
— И твоего, — вкрадчиво сказал он и указал мне на дверь.
Я опустил глаза, кивнул, переступил через кольцо хрустальных осколков и вышел.
Наконец я добрался до зала заседаний. Охранный экран моргнул, и передо мной открылся зал длиной примерно пятьдесят метров. На потолке танцевали ангелы. Воздух был серебряно‑голубым; свет, льющийся из высоких узких окон, казалось, проникал из другого века. Интересно, что в такой огромной комнате делали люди десятки веков назад? Скорее всего не то, что сейчас. Я взглянул на стоящий посередине комнаты стол. А может быть, то же самое: лгали и выпускали друг из друга кишки… кое‑что не меняется и со временем.
Войдя в комнату, я услышал шум и увидел за дальним концом длинного бело‑золотого стола чью‑то исчезающую голову. Люди, сидевшие с той стороны, зашевелились, стали привставать и вытягивать шеи, стараясь что‑то разглядеть. Это кто‑то упал. Мой взгляд метался в поисках Элнер. Мозг нашел ее раньше.
Элнер сидела у дальнего конца стола в украшенном орнаментом кресле с высокой спинкой. Когда я засек ее, она медленно вставала, поворачиваясь в сторону шума. Джордан сидела во втором ряду, сразу за креслами членов борта. Этот ряд предназначался для помощников и консультантов. Охранники, сверкая разноцветными эмблемами корпораций, выстроились вдоль стен. Двое из них выступили вперед, но остальные и ухом не повели. Они играли роль манекенов в витрине: настоящая охрана здесь — это не то, что можно потрогать или увидеть.
Я сел рядом с Джордан.
— Что произошло?
— Один из представителей Триумвирата, — прошептала она, — похоже, сел мимо кресла… — Она думала, что люди, собравшиеся здесь, никогда не совершают подобных ошибок. Вокруг я слышал радостное хихиканье членов правления Центавра. Триумвират только что много потерял в глазах остальных.
Джордан наклонилась ко мне:
— Полагаю, что Брэди просто напомнил вам о ваших обязанностях… — полувопросительно сказала она.
— Да… — пробормотал я.
Я скользил взглядом вдоль стола, пока не наткнулся на Ласуль и, рядом с ней, Дэрика… ее пасынка. Она выглядела не старше, чем он. Сколько же ей лет на самом деле? Дэрик что‑то прошептал ей, и она засмеялась. Вокруг стола сидело по меньшей мере тридцать человек. Человек двадцать — люди Центавра. Остальные — такие, как Элнер, — представляли корпорации поменьше, с которыми Центавр вынужден был сотрудничать, поскольку каждая корпорация владела чем‑либо, в чем Центавр нуждался. Центавру до всего есть дело. За столом я насчитал одиннадцать Та Мингов — вполне хватит для большинства при голосовании. Их манера держаться и двигаться просто кричала о том, что Та Минги ни на секунду об этом не забывают. Они выделялись даже за этим столом и вовсе не потому, что были одинаковые… Я увидел старого Теодора, который дольше всех состоял в членах правления и будет состоять до самой смерти… бабушку Джули… парочку тетушек и дядюшек, пратеток и прадядюшек. Ласуль сидела в кресле, по праву принадлежащем Джули. Многие годы эту должность занимали по доверенности, после того как Джули покинула дом.
Я посмотрел на Харона, восседающего во главе стола. Он избегал приближаться к представителям Триумвирата. Харон кинул взгляд в мою сторону, и кишки у меня примерзли к позвоночнику. Брэди убедил его в том, что, раз я у них в лапах, они могут использовать меня в своих целях; но мое близкое соседство не давало Харону покоя. Я понял, что Брэди потому носится со мной, что я — его идея, а Харону это не нравилось. Харон олицетворял Центавр настолько, насколько человеческий индивидуум вообще может олицетворять что‑либо. Если я стану причиной неприятностей, то расплачиваться придется не только мне. Я снова оглядел стол.
— Если Триумвират — враг, то что здесь делают его представители? — спросил я Джордан.
— Поддерживают связи. Держат руку на пульсе событий. Они посылают представителей на каждую встречу правления. Их с Центавром объединяет не только потенциальный рынок взаимовыгодных услуг.
Оба синдиката ненавидят ФТУ. Я кивнул.
— Да. Я знаю.
Джордан странно на меня покосилась. Я не счел нужным ответить, и она отвернулась, чтобы сказать что‑то Элнер.
Вдруг я вспомнил, как Брэди рассказывал о том, что в правлении Центавра Элнер занимала должность своего покойного мужа. Это давало ей два голоса.
— Как леди может быть членом правления, — спросил я Джордан, — ведь она не Та Минг?
— Тело ее мужа не удалось найти, — Джордан понизила голос. — Простая формальность. Все знали, что он умер, но никто не смог доказать это юридически. До тех пор, пока леди не умрет или кому‑нибудь не удастся найти доказательства, леди останется представителем Кельвина Та Минга.
Я поморщился, жалея, что спросил. Харон объявил встречу открытой. Я отключился от Та Мингов, поскольку меня не просили следить за семьей. Двое представителей Триумвирата сидели как статуи, с суровыми, невозмутимыми выражениями на лицах, пытаясь обрести достоинство, которое потеряли навсегда. Тот из них, который упал на пол, со скрипом ворочал мозгами, размышляя о случившемся. Он был уверен, что кто‑то его подставил, но не мог сообразить, как именно.
Зависть, ненависть, подозрение, внимание смешались внутри послов Триумвирата, как вода и масло, оставляя пену зависти на всем, о чем они думали и что слышали на встрече. Насколько я мог видеть, если Триумвират и стоял за попытками покушения на леди Элнер, никто из послов об этом не слышал.
Я уперся взглядом в спину Элнер, чувствуя, как информация поступает в ее мозг, чувствуя ее неловкость и смущение от моего присутствия. Ей хотелось крикнуть всем, кто я такой; и она ненавидела себя за то, что ни власти, ни мужества на это у нее не было. Я проклинал про себя этого ублюдка Брэди за то, что он подставлял мне подножку и в без того опасных местах. Страшно представить, что произошло бы, если кто‑нибудь — или все сразу — узнали бы, кто я. Большинство командиров не используют телепатов для охранного наблюдения, потому что випы — особо важные персоны — одержимы манией преследования: безумно боятся, что чей‑нибудь телепат или даже их собственный, будет следить за ними самими. Триумвират, вероятно, объявит войну, если узнает, что я делаю. Их охрана расплющит меня на месте так или иначе. Даже если Триумвират и не держит камень за пазухой.
Я заставил себя сконцентрироваться, закрыв глаза, притворившись, что я всего лишь скучаю, а вовсе не пытаюсь подобрать в темноте ничего не подозревающие сознания. Правлению доложили о том, что было сделано для увеличения пропускной способности и расширения коммуникативной сети в каком‑то критическом секторе. Триумвират проглотил доклад, и напряжение зависти в их сознании возросло, создавая эфирные помехи, которые делались все громче и громче. Один из них думал о том, как в том же самом секторе взять под контроль местного конкурента, включив его в сеть Триумвирата. Будешь долго чесаться — неприятель наложит на конкурента свою лапу. Триумвират рассчитывал, что создание силового объединения позволит конкурировать успешнее. Центавру готовится сюрприз…
Рассказать Центавру или нет? Я понял, что Центавр не собирается в свою очередь удивлять сегодня Триумвират. Они хотят лишь проверить его реакцию. Я мысленно обошел вокруг стола и опять вернулся к Элнер.
Она вдруг озаботилась несовершенством коммуникаций. По иронии судьбы, несмотря на все достижения техники, позволяющие командирам получать информацию так, как они ее получали, в мире не существовало еще способа мгновенной связи, которая соединила бы звездные системы. Члены правлений, их представители и миллионы курьеров вынуждены были ежедневно путешествовать по Федерации во плоти. Их модули и головы были забиты до отказа искусственной памятью, что позволяло универсальной информационной Сети нормально функционировать и поддерживало мозги командиров в рабочем состоянии. Центавр шел впереди других, поскольку за пределами какой‑нибудь одной солнечной системы коммуникация становилась всего лишь предметом торговли и они распоряжались ею как хотели. Но информация — кровь межзвездной сети, и, если кому‑нибудь вздумается перекрыть информационное питание, даже у Центавра через неделю засохнут мозги.
Я прервал контакт, вытряхивая из головы лишние сведения. Интересно, думает ли когда‑нибудь леди о чем‑нибудь простом, например о том, какие туфли надеть. Может, и нет. Может быть поэтому она так и одевается…
Я пустил щупальца вдоль стола, бегло просматривая головы Центавра и тщательно читая остальных, запоминая все найденное, даже если оно казалось мне полным бредом.
Попривыкнув к их мозговым схемам, я понял, что никто из присутствующих не носил в мозгу ничего, что могло бы меня засечь. Но легче мне не стало. Исполнять роль телепата корпорации все равно, что играть в Последний шанс в Старом городе… смертельная игра… самоубийство.
Я насторожился, когда Дэрик упомянул Соджонера Страйгера. Триумвират тоже навострил уши, неожиданно обнаруживая свою заинтересованность.
— …Влияние Страйгера как независимого посредника растет, — говорил Дэрик, — благодаря его активной поддержке разоблачению идеи дерегуляции. Как и ваше влияние, Элнер. — Глядя на нее, Дэрик усмехнулся, как будто он знал что‑то, чего не знала она. Возможно, что так оно и было. Его взгляд, на секунду задержавшись на мне, переместился в сторону Триумвирата: — Очевидно, что Совет Безопасности, прежде чем заполнить вакансию, дождется исхода голосования по дерегуляции. С тех пор как они выпали из жизни реального мира, как мы все знаем, они вознамерились использовать дерегуляцию в качестве своеобразного теста чужих намерений или как способ увидеть, чей авторитет сильнее, кто дает толчок общественному мнению… — Снова посмотрев на Элнер, он улыбнулся. Ее раздражение кольнуло мой мозг. Дэрик продолжал: — Конечно, как нам всем известно, общественное мнение — спорный вопрос, но, похоже, что оно имеет для ФТУ какое‑то странное, но важное ритуальное значение.
Мысль о Страйгере, занимающем кресло в Совете Безопасности, покоробила меня. Идиоты, неужели они не понимают, кто он такой?.. Я вспомнил, что мне говорил Брэди, но это не помогло.
Дэрик наклонился вперед, высверливая взглядом представителей Триумвирата.
— Скажите, посол Ндала: Триумвират еще не разобрался в своих чувствах по поводу наркотиков? Как говорили древние: буриданов осел?
— Триумвират не «разбирается в своих чувствах», джентльмен Дэрик, а осторожно взвешивает последствия, — сказал Ндала. — Вряд ли необходимо доказывать вам, какую большую прибыль получит Центавр от этих наркотиков, являясь акционером ЦХИ и контролируя его интересы. Эта дополнительная прибыль легко может быть использована против ваших конкурентов.
Дэрик пожал плечами:
— Или… легко может помочь нам пойти навстречу и согласиться слегка ослабить контроль… особенно, если на голосовании Конгресса вы будете полностью и искренне нас поддерживать. В конечном счете вы должны видеть перспективу. Мы — не враги. Иногда мы сбиваемся с маршрута, но тем не менее это правда.
Посол Триумвирата откинулся в кресле, глядя через весь стол прямо на Харона:
— Возможно, что мы найдем нечто существенное, когда вернемся в посольство?.. — пробормотал он. Они лгали: Триумвират уже знал, что будет голосовать за отмену вето, хотя сами наркотики их особо не заботили. Им нужна победа Страйгера. Но им хотелось прощупать, на какие уступки готов пойти Центавр и что они могли из него вытрясти…
— Считайте дело решенным, — сказал Харон, мельком взглянув на меня.
Его слова почти соответствовали тому, как я их ощущал: Харон не соврал.
Элнер тяжело вздохнула. Она, как и все сидящие в зале, знала, что, хотя на ее стороне ФТУ, Страйгер тоже имеет свои тылы. Она хотела, чтобы дерегуляция не прошла. И причины этого были настолько глубоко скрыты в ее мозгу, что я не мог их прочесть. Она даже думала отказаться баллотироваться в Совет, если это удержит кого‑нибудь из сторонников Страйгера от голосования за дерегуляцию; для них это был единственный способ протолкнуть его в Совет. Но Элнер понимала, что дело тут гораздо сложнее и запутаннее.
Она считала Страйгера порядочным человеком, достойным кресла в Совете не меньше, чем она. Может, и больше. Элнер не верила, что Страйгер — командирская марионетка. Брэди не верил тоже, но по другой причине. Она не знала, кем был Страйгер; не верила — или не обратила внимания — на то, что я ей рассказал. Она восхищалась и завидовала его вере в Бога и человеческую природу. И считала, что его вера в пентриптин как в решение всех проблем лишь по несчастливой случайности оказалась на руку командирам, совпав с их интересами…
Я вжался в кресло. Мне было плохо: что‑то среднее между опустошенностью и депрессией. Командиры имели усиление и легкий доступ к информации, что позволяло им держаться наравне с межзвездными империями. Но не давало ключа к чужому мозгу, к тайнам, скрытым за равнодушным выражением глаз. Я не мог сказать, разочаровался я или просто успокоился, узнав, что все они были всего лишь твердолобыми, если говорить по существу.
Наконец встреча завершилась. Но не мой рабочий день.
Нас ждала еще одна комната, где, чуть ли не упираясь в закиданный бело‑золотыми гипсовыми цветами потолок, высились горы еды и напитков.
Я был голоден, но пальцем ни к чему не притронулся. Рисковать не стоило. Я лишь наблюдал и слушал, стоя рядом с Элнер, как мне и полагалось. Джордан сначала надзирала за мной, но, увидев, что я не ем и не разговариваю, оставила в покое.
Я всего лишь помощник: никто не станет заговаривать со мной первым. Я стоял, слушая, как смертные боги Федерации обсуждали, каким образом лучше обойти Управление и как занять чужое гнездо; сколько потребуется пентриптина, чтобы унять мятежников на какой‑то там планете… какой ущерб производству причинили пререкания о льготах… какой болью в заднице обернулось вмешательство ФТУ в их махинации с рабочей силой… Советы, нытье, сплетни — словом, сплошной поток дерьма.
Я заметил высокого блондина, который выплюнул на пол героиновую жвачку; кто‑то в нее вляпался, пока я наблюдал за ним. Господи! Да у него манеры хуже моих! Похоже, богатым наплевать на манеры. И им наплевать, если ты беден. И только те, кто подвешен между этими двумя полюсами, кому есть, что терять, должны знать, как себя вести. Я дотронулся до своей эмблемы.
Раздался грохот, затем где‑то позади меня послышались ругательства и смех. Я волчком повернулся вокруг своей оси, потому что на миг показалось, будто я почувствовал пси‑энергию. Я не был уверен. Может, просто кто‑то расколотил тарелку с едой. Может, это нервы или вино так подействовало на меня… Я нервничал, поскольку хорошо помнил, что в этой толпе мог прятаться, поджидая удобного случая, чтобы повторить трюк, телекинетик. Идиот с нездоровым чувством юмора. Но, может быть, он понял, почему тогда, на обеде, его фокус не удался. Однако он меня не выдал. У него, наверное, тоже есть что скрывать. И вероятно поэтому он делал лишь маленькие гадости, которые невозможно было отследить. А может, меня оставили в покое? Сомневаюсь. Меня могли поймать врасплох. Я потихоньку стал вытягивать щупальца, прощупывая толпу…
— Мез Кот!
Я обернулся. Передо мной стояла Ласуль Та Минг.
— Да, мадам?
— Вы спите на ходу.
Я спешно подобрал щупальца, наводя резкость.
— Нет, мадам. Просто… ну… делаю свое дело. Черт! Не говори так! То есть я имел в виду…
— А, понятно. Вы и вздохнуть еще не успели, как вас протащили через все это. Вам, должно быть, наш мир чужд?
Я услышал, почувствовал в ее словах невольную снисходительность. Но Ласуль заговорила со мной, чего другие никогда бы не сделали. И, кроме того, она была права.
— Да, мадам. Чужой.
Я снова увидел в ней Джули, но сейчас мне не было так больно, как раньше.
Харон, хмурясь, наблюдал за нами. Я коснулся его мозга и тут же отдернул щупальце, чтобы не погореть. Ревность, подозрение, разочарование… Омерзение.  Последнее предназначалось мне, остальное — жене. Я чувствовал, как неуверенность скручивалась в жгут внутри него каждый раз, когда он смотрел на Ласуль. Он женился на ней не по любви, а ради политики; он знал, что она не любит его.
В Ласуль Харон тоже видел Джули… свою дочь. Но только в идеальном ее варианте. И Харону становилось тяжело и неуютно; глядя на Ласуль, Харон чувствовал то, что не должен чувствовать человек, вспоминающий свою дочь. В нем еще жило чувство, которое должно было умереть давным‑давно…
У меня по спине поползли мурашки.
— Что вы сказали? — спросила Ласуль.
Но я ей ничего не говорил.
— Ничего, мадам, — ответил я. Я не был вполне уверен, удалось ли звукам просочиться наружу или я просто промычал нечто неопределенное. — Джиро здесь? — переменил я тему, чтобы переключиться. Мальчика нигде не было видно, но, если мне нужно нащупать того, кто играет в дурацкие телекинетические игры, он — кандидатура номер один.
Она покачала головой:
— Нет. Джиро хотел прийти понаблюдать за встречей, но я запретила. Это наказание за его вранье.
Я чуть было не ввернул, что вранье — это как раз то, чему будущая элита учится в первую очередь. Но промолчал. Возможно, причина наказания — не ложь. Возможно, парню досталось только за то, что он признался. За правду.
Я увидел, как Харон направляется к нам.
— Мадам, — поклонившись, я отошел от нее.
Я пробрался сквозь толпу к Элнер. Она стояла в затемненной нише, беседуя с двоюродным дедушкой Джули Сальвадором, который казался моложе Элнер, хотя был вдвое старше.
— Мез Кот, — заметив меня, кивнула Элнер. Она выглядела уставшей, а чувствовала себя и того хуже. — Нам пора идти. Я должна вернуться к работе.
Элнер слегка лихорадило, но она испытывала огромное облегчение, что наконец‑то можно освободиться от этой стаи родственников и что я ни разу не побеспокоил ее.
Я кивнул ей в ответ, радуясь этому еще больше. Джордан подошла к нам и, в кои веки раз, взглянула на меня без раздражения.
— Слава Богу! — сказала она.
В это время позади нас проходил Дэрик Та Минг, держа в руке огромную хрустальную кружку с вином. Он затормозил, и в глазах его заплясали едкие огоньки. Я выдержал этот взгляд, зная, что сегодня я не прокалывался и повода для злобных насмешек ему не найти.
— Итак, ты был сегодня пай‑мальчиком, новый помощник… — сказал Дэрик и двинулся было дальше, но, слегка поколебавшись, вернулся. Рот его искривился в язвительной усмешке: — Ты знаешь, что твой полет раскрыт?
Я уставился в пол, все остальные — тоже. Это невозможно. Дэрик ошибся… Нет, не ошибся. Все видели, как я закрывал флайер.

Глава 8

Два дня подряд я сопровождал Элнер в Комитет. На Земле я всего неделю, а казалось, что гораздо дольше. За это время ничего особенного не произошло, кроме, может быть, того, что я стал помощником. Я переварил все данные, проглоченные мною в первый день, и пользовался ими. Каждый раз, садясь за терминал, я проглатывал порцию информации. Иногда я понимал в работе больше Джордан, а иногда не знал, вводить ли в модуль информацию, данную мне Джордан, или самому заглатывать ее. Поначалу это создавало некоторые неудобства. Но потом Джордан перестала удивленно коситься на меня. И леди Элнер забывала, что я выродок, и смотрела на меня уже без испуга.
Как‑то утром я вызвал юридическую программу и привел свой контракт с Центавром в удобочитаемый вид. Потом зарегистрировал его. Следующие несколько часов я провел, блуждая вокруг комплекса Федерации по воздушным тропинкам улиц и уровней города. Причудливые сочетания старого и нового, стремительно взлетающие виражи; кривые, как лезвие ножа, выступы; камень, металл и керамопластик, стекло и композитные материалы… Меня словно закапканила утроба какого‑то древнего кристаллического существа, рака‑мутанта. В слоях его структуры я видел слои времени; чувствовал лоскутное одеяло жизней, поселившихся в его сердце, — обособленный поток бытия, текущий сквозь пустоты его тела.
Жизнь вокруг шла так, как ей и было положено. Правда, я встречался с Дэриком, братом Джули, чаще, чем мне того хотелось. И с Ласуль тоже.
Мне казалось, что я знаю, почему Ласуль с детьми ночевала у Элнер, а не в Хрустальном дворце. Ко мне это не имело отношения. Но это не облегчало мне сосуществования с ними. Я избегал Джиро и Талиты как какой‑нибудь уличной банды, и причем по сходным причинам.
Я изо всех сил старался держаться подальше от их матери. Но полностью избежать встреч с ней было невозможно, если, конечно, не задаваться целью помереть голодной смертью, запершись у себя в комнате. И, когда бы я ни встретил Ласуль, я вынужден был чувствовать ее мысли обо мне. И сам думал о ней. Образ ее являлся ночами, когда я не спал, ожидая звонка от Брэди. Я понимал, что думать о веселеньком времяпрепровождении с женой Харона Та Минга все равно, что думать о самосожжении. Смысл один и тот же. Ни хуже, ни лучше от таких мыслей не становилось.
И каждый вечер, когда все в доме засыпали, призрак Брэди материализовывался в воздухе над терминалом, и я докладывал ему о том, что увидел и услышал за день. И что, черт возьми, я думал. Ну какая ему разница? Что это может изменить?

К концу второй недели я уже мог продираться сквозь рутинную работу в офисе, не мучая систему и не превращая окружающих в сумасшедших. Иногда мне даже казалось, что это обычная, честная работа…
— Мез Кот, — вдруг раздался голос Элнер. — Вы не нашли занятия получше?
Я в это время смотрел программу «Вы — очевидец» «Независимых ежедневных новостей», впитывая трагический репортаж о космической катастрофе; картинка сопровождалась потрясающим чувственным рядом.
Я заглушил передачу ощущений, оставив лишь изображение, потому что пронзительные вопли и запах горящих тел перегревали мой мозг. Рейтинг «Независимых» дышал на ладан, поскольку командиры не субсидировали им достаточную зону охвата. В «Независимых» странно перемешались благородство и низость, честность и грязь, и это притягивало меня.
Я вырубил экран.
— В систему введено все, кроме сводки заседания комитета: мы до сих пор не получили данные. Я жду, когда Гейз подсуетится.
— А доклады?
— Я свалил в кучу то, что вы просмотрели, остальное — наготове.
Элнер помолчала с минуту, размышляя о том, чего бы мне еще подкинуть. Но придумать ничего не могла.
— Кот, — Элнер опустила глаза, — признаюсь, что вы — чудо в своем роде. Вы ухитряетесь прекрасно исполнять свои обязанности. Честно говоря, я считала вас абсолютно неподготовленным к роли помощника. И теперь я поражена.
Я улыбнулся. Она улыбнулась тоже.
Внезапно я почувствовал, как она побелела, когда просмотрела информацию, поступившую ночью на ее модуль. На вызов, которого я не услышал, из соседнего офиса пришла Джордан.
— Что это? — спросила Джордан. Я давно думал, что Джордан не только помощник Элнер и мой надзиратель. Она знала все мало‑мальски важное и даже имела усиление, достаточное для того, чтобы держать это в уме. Она — единственный человек, которому Элнер безоговорочно доверяла.
— Вы только посмотрите на это, — Элнер перевела что‑то на экран моего модуля. Я уселся в кресло. Джордан, выглядывая из‑за моего плеча, принялась читать. Из всего увиденного я понял только, что речь шла о Триумвирате.
— Триумвират блокирован? — пробормотала Джордан в изумлении, как будто случилось нечто невообразимое. Наверное, мысль о том, чтобы улыбнуться мне, и то не привела бы Джордан в такое недоумение. — Вы только вчера связывались со Сьюзен. Откуда Центавр узнал о коллегиальном управлении?..
— Он не мог узнать. Я приняла все меры…
Внезапно две пары глаз всверлились в мой череп, в две головы пришла одна и та же мысль. Я сидел, уставясь на экран, стараясь не прибавить к ним третью. Никто не задал ни одного вопроса: спрашивать не имело смысла. Я, в свою очередь, промолчал тоже. Элнер тяжело поднялась и накинула пелерину.
— Филиппа, я должна идти на личную встречу с Испланески. Лингпо заменит меня, а Гейз — Кота… — Она обреченно взглянула на меня. Я везде следовал за нею, нравилось ей это или нет. Как раз сейчас она предпочла бы от меня избавиться.
Мы шли через залы и коридоры, углубляясь в сердце комплекса. Элнер проходила в день семь‑восемь километров. Я не задумывался об этом, но удивлялся, что Элнер не задумывалась тоже, ведь тот, кому безразлично, как выглядит его тело, не станет таскаться пешком.
Мы шли по огромному залу, увешанному флагами и парящими в воздухе скульптурами. На стенах мерцали гигантские голографические сцены из истории Земли. Вдоль стен, вмурованные в прозрачные капсулы, застыли странные предметы, похожие на музейные реликвии. Это место могло быть только музеем, и ничем другим. Музеем, который, привлекая сюда туристов, тем самым помогал Земле не превратиться в болото истории. Зал дышал древностью и величием, что потрясло меня после тех безликих коридоров и офисов, к которым я привык. Я вдруг понял, что подобное место и должно быть здесь, в комплексе. ФТУ претендовало на то, чтобы представлять все человечество. А раз так, то Управлению требовалось «народное лицо», чтобы люди ему доверяли.
Элнер шла немного впереди, управляя траекторией движения толпы, пришедшей сюда поглазеть или проглотить разжеванную и положенную ей в рот экскурсию. Я старался не отставать, но все же не мог пройти мимо огромного нефритового куба, на котором был искусно вырезан дивный миниатюрный ландшафт… мимо голограммы древнего города — до и после ядерного взрыва: примитивная атомная бомба расплавила город, превратив его в море каменных обломков и застывшего стекла… мимо абсолютно безупречного кристалла, который, презрев гравитационную силу, парил внутри прозрачной сферы.
— Кот! — голос Элнер дернул меня, как хозяин дергает за поводок собаку. — Если вы хотите прослушать экскурсию, — сказала она, когда я нагнал ее, — пожалуйста, делайте это в свободное от работы время.
— Я не знал, что это экскурсия… мадам, — промямлил я, разглядывая мозаику на стене позади Элнер.
— Теперь вы знаете, — сказала она, но уже без раздражения. Элнер повернулась посмотреть, что это я там разглядываю, вместо того, чтобы выполнять свои обязанности.
— Фамильные портреты человеческой расы, — пояснила она.
На стене висело около тридцати портретов. Молодые, старые, мужчины, женщины — всевозможных размеров и цветов кожи. Я не мог оторваться от картинок, пока не просмотрел их все. Кто бы там ни изобразил их пятьсот лет назад, ему отлично удалось схватить в красках их души… и остановить время.
— Они висели в комплексе правительства старого мира, который предшествовал Федерации, — сказала Элнер, — чтобы напоминать людям об их человеческой природе и родстве… о чем они начисто забыли.
Элнер не могла понять, лучше или хуже живется людям в современном мире; но она думала, что по крайней мере обычные человеческие индивидуумы не убивали друг друга так часто и не в таких количествах, как сейчас.
Я снова пробежался глазами по портретам. Некоторые из них еще меньше походили на друг друга, чем я на Элнер. Но ни одного, похожего на гидрана, я не нашел. Ни одного, похожего на меня. Под одним из портретов была вырезана надпись на докосмическом языке, которую я не смог прочесть.
— Что там написано? — спросил я.
— Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой.
Я промолчал. Элнер пошла дальше, я — за ней, чувствуя, как портреты провожают меня, глядя тусклыми глазами мне в спину.
Я не представлял, кто такой Испланески, пока мы не пришли на место; думать о том, что произошло в офисе, мучительно, поэтому я не стал залезать в мысли Элнер, чтобы познакомиться с ним. Когда мы подошли к дверям, я взглянул на эмблему, висящую над входом. Натан Испланески. Управляющий. Агентство Контрактного Труда. Прошлое сжало клешни на моем горле. Я вошел… Господи! Как мне не хотелось делать это!
Из окон офиса Испланески город был виден как на ладони. Это вполне соответствовало положению его хозяина, находящегося на вершине отдела Федерации, самого большого и самого прибыльного, за исключением рудников телхассиума. Стеклянные окна‑глаза огромного, напичканного охраной офиса равнодушно взирали на волнообразную гряду городских построек, на ярусы и ярусы искусственных гор.
— Элнер… — Испланески медленно поднялся с пурпурного шезлонга, украшенного какими‑то странными узорами из завитушек и росчерков. Подходя к нам, Испланески мотнул головой, как бы стряхивая оцепенение. Сначала я подумал, что он спит. Но оказалось, что он принимал информацию. Усиление только что из ушей у него не лезло, но посторонний наблюдатель не заметил бы ничего.
— О Господи! Какое удовольствие видеть вас. Так долго… Иногда мне кажется, что я погребен в Сети и всеми забыт… — Он снова потряс головой, растирая виски и щурясь. — Как хорошо, что вы пришли, а не просто отделались звонком.
Как и отряды вербовщиков агентства, Испланески был весь в черном, но его одежда претендовала на то, чтобы быть костюмом, а не униформой. Черный цвет шел ему. На вид Испланески было лет сорок; крепкий, но не толстый, с бронзовой кожей и Длинными черными волосами, уложенными в прическу, с густой курчавой бородой. Он передвигался так, словно встал с кресла первый раз за много дней.
— Натан, я использую любой повод, каждую свободную минуту, чтобы иметь возможность быть с вами, — Элнер ослепила его своей волшебной, изменяющей ее облик улыбкой, и Испланески осклабился в ответ; его белые зубы сверкнули в черной бороде. Друзья, и ничего больше… но настоящие друзья. Элнер считала Испланески чертовски славным малым. Но что с нее возьмешь? Она ведь и Страйгером восторгалась. — Кроме того, — продолжила Элнер, — вам нужен кто‑то, кто напомнит вам про прогулку на свежем воздухе.
— Кто это? — спросил Испланески хрипло, еще не оправившись от многочасового молчания. Он улыбнулся, глядя на меня, как будто и на самом деле ему было интересно это узнать.
Элнер представила меня, и Испланески пересек комнату, чтобы поздороваться со мной за руку. Он стал говорить мне, что я, должно быть, счастлив, работая с одним из лучших людей в Комитете. Я не ответил, потому что у меня парализовало горло. Мой мозг пытался нащупать в мозгу Испланески черную мертвую сердцевину, которая могла бы рассказать, как Испланески, являясь главой самого большого в Федерации отдела по поставке рабов, мог улыбаться так искренне, как улыбался он. Но ничего не смог обнаружить… Отчаяние начало выжигать дыру в моей концентрации: наркотики были слабыми, и вместо четкой схемы чужого мозга я видел только серую пелену, скрывающую самое главное: сердцевину, порождающую мысли. С таким же успехом я мог бы быть слепым, без пси‑энергии.
Испланески налил Элнер чаю, а мне предложил пиво, открыв бутылочку и для себя. Прямо пикник на вершине мира. На моей бутылке коричневого стекла стояла дата: 1420 год. Пробка тихонько хлопнула, и я сделал большой глоток тысячелетнего пива. Отличный напиток. Я выпил всю бутылку.
— Мне не нравится этот спор со Страйгером… — говорил Испланески, и я насторожился. — Дело пахнет скандалом. Слишком многим выгодна дерегуляция…
— Да, я знаю, — кивнула Элнер, прихлебывая чай маленькими глотками. — Страйгер абсолютно искренен в своих убеждениях, но на меня он производит впечатление наивного человека. Страйгер может вступать в переговоры с дьяволом просто потому, что он верит в ангелов, выражаясь его языком.
По лицу Испланески снова поползла улыбка:
— Не то, что мы, мудрые и циничные с головы до пят.
Сидя на кушетке, я облокотился о подоконник, слушая, как они обсуждают Страйгера, выставляя его каким‑то безобидным маньяком. Когда у меня выдалась парочка свободных минут в Сети, я вытащил оттуда все данные о Страйгере. Я слушал его речи, изучал основы его взглядов и веры. Страйгер всю свою жизнь поклонялся Богу. Он был священником Вселенской Экуменической Церкви. Но фанатиком экуменизма Страйгер не был никогда. Все, что я смог раскопать о его молодых годах, свидетельствовало о том, что Страйгер был порядочным человеком, который живет так, как проповедует в своих речах: работая ради ближнего своего.
Но потом его посетило что‑то вроде религиозного откровения — по крайней мере Страйгер сам так заявил — когда, упав, он на несколько минут лишился рассудка. Взгляды Страйгера изменились. После этого случая он прилетел на Землю изучать докосмическую религию, потому что в откровении ему было сказано, что именно на Земле его ждет Божественная Истина. Вот прямо так сидит и ждет Страйгера.
Межзвездные перелеты раз и навсегда доказали человечеству, что Земля — не центр универсума, а путешествие на Гидру показало людям, что, в конце концов, они не одиноки во Вселенной. Человеческая вера подверглась тогда пересмотру и была как бы воссоздана заново. Выжили те религии, которые проповедовали единство и согласие всех форм жизни и следовали своим проповедям на практике, воздерживаясь от идеологических выпадов и обвинений других в ереси. Такая позиция принесла свои плоды. Религия перестала быть соперником командиров в соревновании за преданность подданных.
Но Страйгеру хотелось вернуть старую, докосмическую религию, которая говорила, что где‑то существует реальный, настоящий Бог, который заботится о своих последователях, коими и являются люди. Отсюда следовало, что гидраны ими не являются. Мне не удалось выяснить, когда Страйгер начал ненавидеть гидранов и почему. Он был достаточно осторожен, чтобы не говорить об этом. Страйгер не был дураком и понимал, что те, кого он хочет видеть своими сторонниками, тоже не болваны. Вероятно, они ненавидели гидранов не меньше, чем он, но сейчас, когда большая часть выживших гидран была у командиров в руках или, как они выражались, «переселена» в вонючие гетто наподобие Старого города, провозгласить политику геноцида было не так просто, как раньше.
Страйгер начал путешествовать, собирая сторонников и деньги, играя на идее прав человека, с тем чтобы привлечь внимание к своим выступлениям в Сети и распространять свое слово от мира к миру. Этим он и занимался довольно долгое время. Ему было сорок три года. И я был прав: он не всегда выглядел таким, как сейчас. Косметологи хорошо потрудились: вы едва ли узнали бы Страйгера на старых голограммах. Он проповедовал достоинство и красоту Человека — некибернетизированного, неизмененного — такого, каким его создал Бог. Но мало‑помалу Страйгер начал брать на себя роль Бога, становясь в своих собственных глазах образцом человеческого совершенства.
И через несколько лет Страйгер убедил и шефов синдикатов, и Совет Безопасности в том, что он почти так же совершенен, как кажется со стороны. Находиться между двух огней всегда трудно. Но Страйгеру блестяще удавалось заставить два враждующих лагеря понимать одни и те же слова по‑разному — слышать только то, что они хотят слышать. Чтобы играть в такую игру, мало того, что вы должны быть ловким, хитрым и скользким. Вы — и это еще важнее — должны так верить в себя, чтобы заставить других захотеть поверить вам. Страйгер добился своего. Я чувствовал это. И многие уже поверили ему. Движение Возрождения финансово было гораздо независимее большинства корпораций. Страйгер мог купить все, что захочет. Для этого у него достаточно средств.
Но Страйгер не швырял деньгами направо и налево. Он и вправду, в соответствии со своими проповедями, вкладывал прибыли в создание чего‑то вроде фонда помощи потерявшимся в этом мире. Я видел несколько приютов, которые финансировал Страйгер в Старом городе… Я и сам пользовался ими.
Раскопав информацию о приютах, я впал в тревожное недоумение, не понимая, что за этим кроется. Может, я ошибся насчет Страйгера? Если ему нужна рекламная шумиха, так ведь гораздо прибыльнее было нанять зазывал, которые втирали бы народу очки. Но потом я понял, что цель Страйгера — не деньги и даже не слава. Он жаждал власти. Он хотел сесть в Совете Безопасности. Похоже, что Страйгер использует голосование по пентриптину, чтобы пробраться туда. Некая сила тянула его все выше и выше, но святостью здесь и не пахло. Я долго рассматривал свеженькую голограмму Страйгера. Безупречное лицо. Что же, черт возьми, прячется за этими ясными, невинными глазами?..
Я посмотрел в окно, выметая из мозга образ Страйгера. И вдруг понял, на какую вершину я попал. У меня закружилась голова, и мне пришлось закрыть глаза. Крепко схватившись за край сиденья, я ждал, пока комната перестанет вращаться. Кушетка была покрыта чем‑то, что на ощупь и по запаху напоминало кожу. Я провел по ней ладонью…
— …Если это обеспечит ему дополнительную поддержку, у нас будут неприятности, — говорил Испланески. — Большинство членов Конгресса уже высказалось за дерегуляцию. Но, конечно, ясно, что вы — лучшая кандидатура. Страйгер абсолютно не подготовлен к этой должности. Он даже не кибернетизирован — считает, что это неестественно, против Божьей воли.
— Да, вот именно: Божьей воли, — Элнер откинулась к кресле, положив голову на высокую спинку и глядя в потолок. — Страйгер на самом деле верит, что Бог на его стороне. Вы знаете, что я всегда пыталась придерживаться Божьих заповедей, насколько я их понимаю. Но иногда я не могу удержаться от любопытства… Я думаю о предстоящих дебатах днем и ночью. Я засыпаю с мыслями об этом и просыпаюсь, споря сама с собой.
— Поверьте, я понимаю ваши чувства, — неугомонный Испланески потянулся к бару. — Если командиры начнут применять пентриптин на своих гражданах…
— Вы можете потерять работу, — сказал я.
ФТУ сдает внаем рабочую силу для любых работ — где только командирам требуются дополнительные рабочие руки, а вернее, куски мяса. Обычно контрактники выполняют то, что нормальные граждане делать не будут. Управление использует каторжников и в своих собственных операциях, например в шахтах, где они добывают телхассиум на осколке взорвавшейся звезды по имени Синдер, что находится в Колониях Рака.
Элнер с Испланески странно на меня посмотрели.
— Ну, это не совсем то, что меня тревожит, — заметил Испланески, все еще оставаясь добродушно настроенным. — Меня заботит то же, что и леди. Я контролирую Агентство Труда, а его деятельность затрагивает жизнь огромного количества людей, которые входят в так называемую группу риска, ибо они скорее других могут оказаться в опасности из‑за злоупотреблений корпораций в использовании наркотиков. Я верю, что человеческое достоинство и свобода выбора стоят того, чтобы за них бороться; что права личности должно защищать и отстаивать любой ценой. Я не хочу, чтобы с людьми, находящимися под моим надзором, плохо обращались, а они даже не имели бы права опротестовать это.
— Вы хотите, чтобы ваши рабы имели свободу и право есть всю ту грязь, которой кое‑кому нравится их кормить, но облегчать им прием пищи с помощью наркотиков вам не по нутру? — спросил я. — Пока кто‑то платит вам за их время…
Улыбка с лица Испланески исчезла:
— Нет, не так. Я работаю на ФТУ, потому что агентство существует как вполне жизнеспособная, гуманная альтернатива: индивидуумы, которым не удалось получить право на жительство и постоянное гражданство в корпорациях, имеют возможность обратиться к нам. Это дает им стартовый толчок, как бы второй шанс. Полезная тренировка для будущей жизни. «Контрактный Труд строит миры». — Испланески указал на эмблему, налепленную на стене позади его кресла.
Я смотрел на Испланески в упор. Он, должно быть, самый совершенный лицемер и ханжа, которого я когда‑либо видел в жизни. Или патологический лжец, потому что его мысли вполне соответствовали его словам.
— С вами все в порядке? — участливо осведомился Испланески.
— Сколько рабов вы ободрали, чтобы обтянуть кожей эту кушетку? — выговорил я.
— Ради всех святых! — пробормотал он, — Вы — анархист, сын мой, или просто пиво ударило вам в голову?
Я расстегнул браслет, снял его, поднял руку так, чтобы он увидел широкую полосу белесой паутины шрамов вокруг моего запястья. Испланески не знал, что это такое.
— Мне случалось работать на вас, — сказал я.
Он поднял брови.
— Ну, вы, похоже, прошли через эти испытания, не потеряв своего скальпа, — ледяным тоном парировал Испланески.
Я потянулся было рукой за спину, чтобы задрать рубашку и показать этому ублюдку… Но тут отчаянная злость Элнер вцепилась колючкой в мой мозг. По ее глазам я понял, что она мне не верит.
— Мадам, я…
— Да, конечно, вы можете идти, — Элнер махнула рукой, отсылая меня. — Возвращайтесь в офис, я поговорю с вами там.
Слова прозвучали угрозой. Я никогда не слышал такого от Элнер. Да, она будет говорить, но не станет слушать. Элнер бормотала какие‑то извинения Испланески, что‑то вроде «он не вполне здоров».
Я вышел из комнаты, оставляя позади две пары глаз, пристально смотрящих мне в спину. Воспоминания преследовали меня, потому что не существовало места, где бы я мог от них спрятаться. Сутулясь, я медленно шел по коридорам и залам, унося с собой тяжелый сырой ком болезненно ноющей глупости.
— Ну, оруженосец… — опять, как чертик из коробочки, передо мной неожиданно возникло дергающееся и ухмыляющееся лицо Дэрика Та Минга. — Где же твоя леди в белых доспехах?
Черт! Единственное существо во всей Вселенной, которое я хотел бы лицезреть в последнюю очередь. Я пожал плечами, будучи не до конца уверенным, как и всегда при встрече с ним, о чем он говорит. Мне стало жутко: неужели он все дни так проводит, бродя по залам и выискивая жертвы?
— Я думал, ей полагается быть с тобой, — напирал Дэрик, не отставая ни на шаг. — Или vice versa , это то, за что тебе платят. Я прав?
— Не сегодня, — ответил я, и мои кулаки сжались.
— Сэр.
— Что? — Я взглянул на него.
— Скажи «сэр»… У тебя с этим плохо обстоит, да? Знаешь, что за твоей спиной говорит о тебе Элнер? «Вы можете нарядить его, как вам вздумается, но брать его с собой никуда нельзя».
— А я думал, что слово «сэр» используют только Для выражения уважения.
Дэрику потребовалась целая минута, чтобы снова открыть рот, потому что он не поверил, что я сказал это. Но потом он засмеялся:
— Знаешь, мне кажется, что я восхищен тобой, Кот. Тебе и вправду до черта, что мы думаем о тебе… или ты просто слишком наивен, чтобы представить, что мы можем с тобой сделать?
Я похолодел, чувствуя, что Дэрик не шутит. Но продолжал идти, глядя на свои ноги, делающие шаг за шагом.
— Джули никогда не говорила мне, что у нее есть брат.
— И не удивительно. Она ненавидела меня, потому что я — нормальный. Однажды, когда мы были еще маленькими, она пыталась меня убить — столкнуть с балкона нашего загородного дома на Ардатее.
Нахмурясь, я поднял голову. Дэрик улыбался.
— Должно быть, у нее была на то веская причина, — заметил я, отводя взгляд и ускоряя шаги.
Дэрик не отцеплялся, вися на мне, точно собака, вонзившая клыки в добычу. Что ему надо? Ведь весь этот спектакль неспроста. Дэрик меня встретил не случайно. Какие у него проблемы? Под наркотиками ли он или просто его собственная кровь — кровь Та Мингов — так испохабила его, оттрахав и выворотив наизнанку его душу? Если, конечно, у такой шлюхи, как Дэрик, вообще осталась душа.
— И что так привлекло тебя в моей сестре? Нормальные люди считают псионов омерзительными. Их мысли вползают в твои… или они останавливают твое сердце… мыслью. Ты знаешь. Конечно, может ты находишь, что это эротично, ну, вроде некрофилии или когда кто‑то ссыт на тебя…
Я резко развернулся, поднимая кулак и даже не заботясь о том, что с полсотни свидетелей, а электронных глаз и того больше, увидели бы сейчас, как я выбиваю дерьмо из члена Конгресса…
— Я знаю, кто ты, — сказал Дэрик. — Ты один из них. Моя рука, вдруг налившись свинцом, безвольно упала вниз.
— Что? Кто сказал тебе? Что я телепат…
— Так это правда… Это все объясняет. — Взгляд Дэрика прилип к моему лицу, точно потная ладонь. — Ты — псион. Мой папочка действительно нанял псиона. — Он неестественно засмеялся и звонко хлопнул себя по лбу. — Господи! Я не верю!
— Кто рассказал вам? — Когда я понял, что Дэрик провел меня, я почувствовал, как мой налитый бешенством кулак вновь медленно поднимается к его лицу.
— Отец, — Дэрик пожал плечами, как будто Харон Та Минг обсуждал меня так, как обсуждают погоду. — Я не могу поверить этому.
Я тоже не мог поверить. Должно быть, Дэрик подслушал или подсмотрел что‑то, получив информацию с какого‑нибудь секретного файла.
— Когда Джули покинула дом, я был уверен, что, попадись ему на узкой тропинке какой‑нибудь псион, отец испепелил бы ее или его — в твоем случае — на месте. Брэди умеет убеждать. Я был о нем худшего мнения. А может быть, он знает о нас больше, чем понимаю я сам…
— Для большинства людей здесь я — не псион. Брэди так хочет. Я скажу ему, что вы знаете, — с некоторым трудом выговорил я, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы Дэрик держал рот закрытым.
— О! Твой секрет во мне, как в могиле. — Внезапно лицо его начало дергаться снова. — То, что ты — псион, не заставляет тебя чувствовать вину? Тебе не стыдно? Не хочется выпустить себе мозги? Джули хотела. То, как с ней все обращались… — Что‑то появилось в его глазах: страх. Ведь на месте Джули мог оказаться и он.
— Как вы, например?
Дэрик нахмурился, его щеку свело судорогой. Я повернулся и пошел по коридору, и на этот раз Дэрик не последовал за мной.

Глава 9

На следующее утро я был готов в обычном месте в обычное время. Никого еще не было. Ни Элнер, ни Джордан опаздывать не свойственно. Если еще кто‑нибудь, кроме меня, терпеть не мог утра, я об этом не знал. Прислонясь к перилам, я закрыл глаза и стал ждать. Ноющая головная боль, начавшаяся еще вчера днем, до сих пор не отпускала. Она исчезала, когда я вдыхал обезболивающее, но вползала в голову опять, когда действие лекарства заканчивалось. Меня тошнило, и я не позавтракал. Я следил за временем, и по прошествии часа подумал, что они ушли без меня. Неожиданно мне стало хуже и с желудком, и с головой. Я вытянул щупальце мысли и шарил по дому до тех пор, пока не наткнулся где‑то в глубине комнат на мозг Джордан.
Поблуждав немного по дому, я наконец обнаружил ее сидящей в залитой солнечным светом комнате и спокойно потягивающей кофе, точно в ее распоряжении было все время мира.
— Вы запоздали, — сказал я.
Джордан посмотрела на меня с холодной враждебностью:
— Нет, — покачала она головой. — Леди Элнер находится на встрече членов правления ЦХИ.
— Без меня?
— Она в своем кабинете, — Джордан кивком головы показала на дверь. — Ей не обязательно присутствовать на встрече лично. Это простая формальность. Вся реальная власть в руках Центавра. Остаток дня она будет принимать информацию, чтобы подготовиться к завтрашним дебатам…
— О! Спасибо, что дали мне знать.
— …Хотя после вчерашнего я едва ли стала бы винить леди, если бы она действительно предпочла оставить вас здесь. — Джордан отвернулась к окну.
— Может, у меня были…
— Вы лжец. Следующий раз заткните себе рот кляпом.
Я проглотил все свои объяснения.
— Пропади ты пропадом, — сказал я и вышел.
Наверху я снял униформу Центавра и натянул купленные в Н'уике джинсы и старую рубашку. Выйдя на свежий воздух, я решил прогуляться по примыкавшему прямо к дому полю. Моя первая прогулка. Свобода и широта пространства поразили меня так, что у меня еще сильнее закружилась голова. Я заставил себя отлепиться от высокой каменной стены. Шаг, еще шаг…
— Кот! Кот!
Я оглянулся и увидел Талиту, которая выворачивала из‑за угла и махала мне рукой, восседая верхом на самой большой собаке, которую я когда‑либо видел. На собаке было надето что‑то вроде сбруи. И няня Талиты вела это странное животное за повод.
— Посмотри на меня! — кричала Талита так, что, наверное, было слышно на другой планете. — Хочешь покататься верхом вместе со мной? Ее зовут Бутси, потому что у нее есть маленькие беленькие бутсы!
Няня, хмурясь, утихомиривала Талиту.
Животное было рыжевато‑коричневого цвета, а его морда наполовину спряталась за спутанной густой челкой. Я попятился, когда няня дернула животину за повод, тормозя возле меня. Возможно, эту женщину звали не Нэнни, но я даже не потрудился выяснить ее имя.
Она всегда носила серое и обычно выглядела так, словно жевала что‑то кислое. И сейчас у нее было такое же выражение лица.
— Доброе утро? — словно сомневаясь в этом, сказала няня.
— Ты можешь покататься со мной, — снова предложила Талита, с надеждой глядя на меня. — Правда, Нэнни?
— Бутси не снести вас двоих, — категорично отрезала няня.
— В любом случае спасибо, — замотал я головой. — Я не люблю собак.
— Это не собака, — сказала Талита, — это пони. На собаках кататься нельзя.
— О!
— Пойдем, Талита. Я устала от прогулки. Ты уже достаточно покаталась. — Нэнни опять дернула пони за повод, поворачивая обратно.
— Нет! Нет! — Личико Талиты сморщилось. Готовая заплакать, девочка вцепилась в седло. — Мы даже не объехали вокруг дома! Пожалуйста…
— Нет.
Я наблюдал, как они уходили, и чувствовал похожую на вкус ржавчины скуку няни и беспомощную досаду Талиты.
— Я пройдусь с ней немного, — сказал я.
Нэнни развернула пони со скорчившимся на нем хлюпающим носом седоком и всунула повод мне в руку прежде, чем я успел передумать.
— Вот, — сказала она, — будьте осторожны, она кусается.
Я скорчил гримасу.
— Бутси никогда не кусает меня, — запротестовала Талита.
Нэнни направилась к дому, унося привкус ржавчины с собой.
Я посмотрел на пони; коснулся его мозга, почувствовав странную волнующуюся поверхность мыслей животного, напоминающую облака, плывущие по небу, послушные ветру. Ни страха, ни злобы… довольное и доверчивое. Моя рука, держащая повод, немного расслабилась. Вдалеке я мог видеть Хрустальный дворец. Острые шипы света кольнули меня в глаза, когда расплавленное солнце перевалилось через горную гряду, превращая дворец в громадный пылающий кристалл. Рядом с дворцом, немного левее, стоял еще один дом.
— Чей это дом? — от нечего делать спросил я.
— Дэрика, — сказала Талита. Я пожалел, что спросил. Посмотрев направо, я увидел реку, широкую и спокойную. Я направился туда, ведя за собою пони. По крайней мере, мне было за что держаться, когда я пересекал пустое поле, — за повод… Мы достигли берега реки, и я остановил животину под деревом.
— Эй, Кот…
Я испуганно оглянулся.
В треске искусственных крыльев на нас летел, стремительно снижаясь, Джиро. Пони отпрянул, дернув повод. Талита в ужасе завопила. Я поймал мозг пони в жесткую ледяную петлю принудительного спокойствия и быстро утихомирил лошадку.
Джиро приземлился возле нас, и, когда он опустил руки, крылья аккуратно сложились сами у него за спиной.
— Видели? Прямо как птица… — Он опять поднял одну руку, и крыло затрепетало.
— Джиро! — укоризненно сказала Талита. — Ты испугал моего пони.
— Да? Ну прости, Талли. Ну разве это не чудо? Тетушкин подарок. Харон сказал, что я не могу иметь крылья, потому что это слишком опасно.
Интересно. Неужто Элнер надеялась, что Джиро сломает себе шею и на Земле станет одним Та Мингом меньше? Едва так подумав, я понял, что не это было причиной подарка. Элнер не ненавидела этих детей; она даже не ненавидела всех Та Мингов. Что она чувствовала к тому Та Мингу, за которого вышла замуж?.. На Джиро были надеты потрясающий костюм и защитный шлем — тоже подарок Элнер.
— А почему ты так одет? — спросил Джиро.
— Как — так? — Я оглядел себя.
— Ну как будто ты на мели. Бедный.
— И почему ты всегда брякаешь первое, что приходит в голову, какой бы глупостью это ни было? — нахмурившись, спросил я.
Джиро выпятил губы:
— Ты должен сказать мне. Я слышал о вашем разговоре с Испланески.
Я отвел взгляд. Талита, сидя на пони, напевала: «Я люблю моего пони, я люблю моего пони…», а пони в это время тупыми зубами щипал шелковую зеленую траву, пофыркивая и мотая головой. Внезапный страх уже испарился из их голов. Я перевел взгляд на Джиро.
— Почему вы всегда в курсе чужих дел, хотя при разговорах взрослых вы никогда не присутствуете?
Джиро продолжал тупо смотреть на меня. Тогда я пожал плечами, стараясь отделаться от разочарования и досады.
— Иногда я злюсь, потому что окружающие меня здесь люди ничего не понимают. Это самый худший вид твердолобых, потому что они думают, что знают все, на самом деле не зная ничего. Мало того, они и не хотят знать. Иногда я просто не могу сдержаться, чтобы не сказать что‑либо.
— Я тоже. — Джиро взглянул на меня, и в глазах его я увидел еще кого‑то, спрятанного, запертого внутри, в самом сердце Джиро. Я коснулся мыслью этого другого, спрятавшегося ребенка. «Иногда я просто не могу сдержаться…» — услышал я молчаливый ответ.
Я вспомнил, что рассказывала Ласуль… Вспомнил, что отчим Джиро — Харон. И легонько тронул мальчика за плечо.
— Понимаю, — сказал я.
Он улыбнулся, немного неуверенно.
— Мама говорит, что ты хороший человек, потому что Харон здорово ненавидит тебя.
Я заставил себя засмеяться. Затем, помолчав с минуту, пока с полдюжины разномастных мыслей не уравновесили друг друга в моей голове, я спросил:
— А где твоя мама?
— В Хрустальном дворце, с Хароном. — У Джиро дернулось веко. — Тетушка сказала, что «Харон» — это имя какого‑то лодочника из древней легенды. Он перевозил мертвецов в ад. — Я засмеялся снова. — Когда‑нибудь я подарю ему пса с тремя головами.
— Я хочу посмотреть собачку с тремя головами! — крикнула Талита, с трудом сползая с седла.
— Сейчас‑то у меня нет ее, ты, амазонка, — сказал Джиро. — А где твоя мама?
Я удивленно воззрился на Джиро.
— Умерла.
Лицо Джиро болезненно сморщилось.
— А где твой отец?
— Не знаю.
— Где мой папа, я тоже не знаю… — Джиро схватил Талиту за руку и потянул к себе, насильно удерживая ее. Талита извивалась, пытаясь высвободиться. — Как ты думаешь, если чего‑то очень сильно захотеть, это исполнится? — Я неопределенно покачал головой, глядя на медленно текущий водный поток. — Не давай ничему случиться с тетушкой.
Я кивнул.
— Я хочу летать, — Талита ухватилась за крылья.
— Ты слишком маленькая. — Джиро отпустил Талиту и оттолкнул ее, чтобы освободиться от своей сбруи — крыльев и ремней. — Вот, возьми, попробуй. — Он протянул крылья мне. — Там есть специальные подъемники, и тебе не надо даже махать руками.
Я посмотрел в небо. Желудок и голова у меня поменялись местами лишь от одной мысли о полете.
— Нет, спасибо.
Джиро пожал плечами и небрежно бросил ремни и крылья на землю.
— Ну ладно, тогда давай займемся чем‑нибудь другим.
Я вздрогнул:
— Господи, да ты сломаешь их.
— Тетушка подарит другие, — беззаботно ответил Джиро, стаскивая костюм и шлем.
Талита бродила по краю луга, срывая пурпурные и белые цветы и напевая что‑то. Я сел под деревом, оперся о толстый шершавый ствол, вдыхая сладкие запахи цветов и нагретой солнцем земли. Пони, похрапывая, пасся рядом.
— Хочешь, устроим скачки? У нас есть еще лошади… — передо мной стоял Джиро, уже переодетый в ярко‑красную тунику и брюки.
— Я не умею ездить верхом.
— Мы можем покататься на глиссере…
— Тоже не умею.
Я почувствовал, как зуд досады и разочарования распространялся в его мозгу.
— Тогда мы можем поплавать. — Джиро махнул в сторону реки. — Это легко.
— Я не умею плавать.
— Ты не знаешь, как можно повеселиться?..
Мальчик стоял передо мной, руки в боки, и хмурился.
— Полагаю, что нет. — Я опустил глаза.
— Ну а я знаю.
Сбросив одежду, Джиро побежал к реке, нырнул и поплыл, разгребая воду сильными легкими движениями, точно вода для него, как для рыбы, была родной стихией. Я сидел под деревом и слышал похожее на отдаленный притворный смех эхо его мыслей, ощущения воды и движения.
— Вот! — Букет покрытых комками земли цветов появился перед моим носом, сквозь стебли и листья виднелась радостная физиономия Талиты. — Это тебе. Почему ты не плаваешь, как Джиро?
— Не могу. — Я неловко взял цветы, выронив несколько штук.
Она подняла их и сунула мне в руку.
— Тебе. А эти — для мамы, тетушки и моего пони… — Показав на другой букет, она бережно положила его на землю. — Пусть полежит здесь, — строго сказала Талита, точно она была взрослая, а я — четырехлетний малыш, — а мы можем спуститься к воде, как Джиро. Я помогу тебе. — Она разжала мою ладонь, положила цветы рядом с остальными и стала тянуть меня за руку.
— Думаю, что ты тоже можешь искупаться, — вставая, предложил я.
— Ой нет, — затрясла головой Талита. — Мне всего четыре. Когда я вырасту и мне будет целых пять, я смогу плавать. Может быть, когда тебе исполнится пять, ты сможешь плавать тоже.
— Да, может быть.
Мы спустились к реке. Примерно на метр от топкого илистого берега вода была прозрачная. Под водой были видны гладкие камни и маленькие, стрелками мечущиеся рыбки. Дальше, на глубине, вода темнела, превращаясь в коричневато‑серую; а еще дальше водная гладь теряла свой цвет, отражая зелено‑голубое небо. Талита зашла по колени в воду, брызгаясь и пронзительно визжа, распугивая рыбок, которые крошечными молниями метнулись у нее из‑под ног. Я медленно стащил ботинки, закатал штанины и вошел в воду. Освежающий холодок пробрался под кожу. Но холод, похоже, не беспокоил ни Талиту, ни Джиро. Сжав зубы, я позволил Талите тащить меня за собой, чувствуя, как, хлюпая, подается под ногами мягкое дно. Водный поток, обтекая меня, ласково лизал мне ноги. Я не был уверен, что это мне нравится. Я остановился, когда вода зашлепала по коленкам.
Джиро заорал и замахал руками, Талита радостно завизжала и плюхнулась в воду. Фонтаном разлетелись брызги. Солнце приятно грело спину, воздух был сладок, мое отражение в водяном мерцающем зеркале говорило о том, что я улыбаюсь… и что день и вправду принадлежит мне. Внезапно меня захлестнула волна паники; у меня перехватило дыхание. Вор.
Тяжело дыша, я выбрался из реки и сел на берегу, пытаясь отделить себя пространством от какого‑то неясного чувства, больше имевшего отношение ко мне, наблюдающему за играющими в речке детьми с берега, чем ко мне, ощущающему нежные прикосновения водной прохлады или хлюпающий под ногами ил… Чувство, которое я испытал, впервые попав в высящийся на скале замок Та Мингов, — чувство, что я не имею права быть здесь и даже не имею права знать, что подобные места существуют на белом свете.
Зной просочился в мою плоть, и я вспотел. Спустя какое‑то время я разжал пальцы, размял мышцы и снял рубашку. Ветер овевал мою потную спину, выдувая из меня жар. Я выбрал несколько гладких теплых камешков, темной мозаикой лежавших вокруг меня, и стал кидать их в воду, один за другим, наблюдая за образуемыми ими кругами, за тем, как эти круги сталкивались, заходили один на другой, сливались — такие узоры обычно получались, когда сходилось вместе несколько человеческих сознаний.
Талита выкарабкалась на берег и, усевшись рядом, стала делать из песка и ила куличики. Через несколько минут из воды, снова нагнав на Талиту страху, как морское чудовище, выскочил Джиро и, разбрызгивая грязь, понесся на берег за одеждой. Там он поднял камешек и пустил блинчики. Я кинул другой, но он утонул.
Джиро присел рядом на корточки.
— А какая самая смешная штука была у тебя в жизни?
Целых три камешка успели шлепнуться в воду и утонуть, пока я обшаривал свой ум в поисках ответа, который хоть что‑то значил бы для Джиро. Игры, в которые играли в Старом городе, отнимали жизнь…
— Ты видел когда‑нибудь комету‑шар?
— Конечно. У меня их четыре, разных цветов.
У меня дернулся рот.
— Однажды у меня была одна. Когда я был чуть постарше тебя. Это было потрясающе. Старый город похож, в каком‑то смысле, на Н'уик — закрытый, без неба; его загородил, похоронил в себе, разрастаясь, Куарро. В Старом городе царит тьма — даже днем. Весь твой мир — это улицы и десять метров высоты над головой…
Я выхватил ящик с кометой из военного склада во время пожара. Но этого я Джиро не сказал. Я не знал, что находится в ящике. Когда я включил ток, огромный, испепеляющий все вокруг себя огненный шар, шипя, выскочил из тонкого узкого цилиндра и ракетой понесся вверх, к крыше нашего мира.
— Она словно хотела прорваться к солнцу, — продолжал я, взглянув на небо, — нанизать его на свой светящийся хвост‑нитку…
Комета рвалась из запутанного лабиринта подземного Куарро, прыгала, металась от стены к стене, как плененная звезда, стреляла снопами искр, освещая непроглядный уличный мрак. Минуту или две спустя я начал понимать, что она управляется этим самым цилиндром‑жезлом. Я мог заставить ее делать все, что мне хочется: скакать и закручиваться в спираль, рисовать огненные картины, отражавшиеся в моих глазах пурпурно‑оранжевыми световыми бликами.
— Все вышли на улицу, — рассказывал я Джиро, — чтобы наблюдать за мной и кометой. Они протягивали мне еду и пиво, кричали: «Так держать!». Лучшего шоу я — да возможно и остальные — не видели в своей жизни. Я чувствовал себя кем‑то вроде героя, показывающего людям пляску освобожденного солнца.
Я вспомнил, как я хотел, чтобы это длилось вечно.
Комета отплясывала свой огненный танец около часа, прежде чем кто‑то, заинтересовавшийся, почему у такого существа, как я, есть комета, донес легионерам. Они отмолотили меня за краденый товар. И следующие четыре месяца я провел под арестом: в каменном гробу высотой в один метр — ночью и чистя унитазы или ползая на карачках, оттирая щеткой светлые плиты раскаленных тротуаров Старого города — днем. На шею мне надели тяжелый, царапавший кожу ошейник, который играл роль сторожа. Вот уж, действительно казалось, что эта мука будет длиться вечно.
Комета не стоила таких мучений. Я даже был не в состоянии думать об этом, не в силах вспоминать. Несколько лет я об этом и не думал. И был удивлен, что вспомнил сейчас. Удивлен почти так же, как если бы кто‑нибудь сказал мне тогда, что однажды я буду сидеть здесь, за пять сотен световых лет от Куарро, солнечным днем на берегу реки, выгуливая парочку богатых малышей.
— Если это самое веселое приключение в твоей жизни, то, похоже, что ты не очень‑то рад ему, — заметил Джиро. Сомнение, замешательство, разочарование одно за другим, как цепная реакция, вспыхнули и погасли в его мыслях.
— Это случилось давно, — пожал я плечами и встал. — Почему здесь так жарко? Я думал, что вот‑вот наступит зима.
На дальнем склоне горы уже полыхал пожар осенних красок, но вокруг нас, в долине, все еще было тепло и зелено.
— Это часть системы, — Джиро вскочил на ноги, пока я надевал ботинки. — Ты знаешь: охрана и все такое. Здесь никогда не бывает слишком жарко или холодно — так всех устраивает. В долине никогда не идет снег.
Я усмехнулся. Если ты хочешь, чтобы твоя жизнь представляла собой сплошной солнечный день, все, что тебе надо, — это только сказать об этом.
— А что, если тебе захочется снега?
— Можно пойти в горную хижину.
Я не стал спрашивать, что это такое.
— Пойдем к Дэрику. Аргентайн там…
— Нет, спасибо. — Я подумал, что во всей галактике вряд ли найдется хоть один человек, который заставил бы меня захотеть нанести визит Дэрику.
— Но она — знаменитая! Не хочешь встретиться с ней?
Только ее мне и не хватало! Прямо голубая мечта… Я покачал головой, завязывая на шее рукава рубашки.
— Пойдем, Талита. Я отведу тебя домой.
Талита, покорившись своей участи, поднялась и с моей помощью взгромоздилась на пони. Джиро с угрюмым видом нацепил крылья.
— Тебе попадет, Талли: посмотри, что ты наделала, — Он указал на ее запачканную грязью одежду и посмотрел на меня, точно я был в этом виноват. Талита надула губы. Ее брат разбежался и, подпрыгнув, взлетел, как бумажный змей. Пока мы тащились через поле, он кружил над нами. Затем взял курс к дому Дэрика. Я почувствовал, что слегка беспокоюсь за парня, правда, не настолько, чтобы передумать насчет Дэрика.
Я довел Талиту до дома. Нэнни, как тень, поднялась с садовой скамьи и подошла к нам, чтобы увести пони в конюшню.
— Леди! — позвала няня, увидев грязные ноги Талиты. Ласуль вышла с веранды во двор, заслоняя ладонью глаза от солнца.
— Мама! Мама! — кричала Талита, подпрыгивая в седле и улыбаясь такой широкой и невинной улыбкой, что я перестал раскаиваться в чем бы то ни было.
Ласуль посмотрела на нее, на меня, и я почувствовал, как она пытается разозлиться, но ничего у нее не получилось: мысленно она смеялась.
— Полагаю все же, что вы — анархист, — сказала она. Я вздрогнул. Так вчера назвал меня Испланески. — Да ничего страшного, Нэнни, — успокаивала она няню. — Девочка слегка запачкалась.
Няня тяжело вздохнула и повела подпрыгивающую и машущую руками Талиту в дом.
— Джиро с джентльменом Дэриком, мадам, — объяснил я, чтобы она не подумала, что я его утопил.
Ласуль повернулась ко мне. Она заметила в моей руке букет полузавядших цветов, когда пони, которого я до сих пор держал за повод, начал есть их. Я вырвал цветы у него изо рта.
— Это для меня? — спросила Ласуль, наполовину с иронией, наполовину с удивлением.
— Э… да. — От Талиты.
Она взяла цветы и, глядя на меня, поднесла их к лицу, вдыхая сладкий аромат луга и солнца. Мимолетное разочарование, которое привело Ласуль в легкое раздражение, мелькнуло в ее мозгу.
Внезапно почувствовав себя ослом, я добавил:
— Думаю, и от меня тоже.
— Спасибо, — Ласуль улыбнулась, засовывая букет за пояс туники. Ее обнаженные ноги были само совершенство. Она взяла у меня повод, коснувшись пальцами моей руки.
— Дайте мне пони. У вас такой вид, словно вам не терпится избавиться от него… Вы хорошо ладите с детьми, и было очень любезно с вашей стороны провести время с моими чадами.
Она повела Бутси, оглядываясь на меня, словно желая, чтобы я последовал за ней.
Я и последовал.
— Очаровательные дети, — сказал я, потому что должен был что‑то сказать и потому что понял, что это правда. Печальные дети. Но этого я не сказал. Я подумал о том, что они вырастут в следующее поколение командиров Транспорта Центавра.
Некоторое время Ласуль молча шла рядом.
— Я так их люблю, — сказала она наконец. Слова как будто преодолевали какую‑то преграду в ее горле. — Иногда я теряю перспективу некоторых вещей… особенно, когда они близки мне. Я не хочу в один прекрасный день обернуться и обнаружить, что потеряла детей. Когда я думаю об этом и даже просто пытаюсь представить себя без них… мне не выдержать такую тяжесть… — Ласуль думала о своем первом муже. — Иногда вы так странно смотрите на меня, Кот.
— Это потому, что иногда вы слишком напоминаете мне Джули… мадам.
— О, Джули… — Она отвела взгляд и остановилась. Кто‑то шел к нам от низкого каменного здания, стоящего неподалеку от дома. Этот кто‑то взял пони и увел его. — Она замужем сейчас, не так ли? — Ласуль снова смотрела на меня — так пронзительно, словно хотела прочитать мои мысли. — За другим телепатом?
— Да, мадам, — ответил я, вспомнив, что она не знала, кто я. Лицо обычного человека — вот все, что видела Ласуль, глядя на меня.
— Не называйте меня «мадам», — мягко попросила она, — а то я чувствую себя старухой. Зовите меня Ласуль.
Я кивнул, внезапно потеряв всякую способность говорить.
Она улыбнулась, как будто понимая меня.
— Пожалуйста, давайте прогуляемся немного. Такой прекрасный день, а все сидят, как мыши в норах.
— Кроме леди Элнер, — вставил я.
Она рассмеялась:
— Мне нравится ход ваших мыслей.
Что бы Ласуль подумала о ходе моих мыслей, если бы она и вправду знала их, как Джули?..
— А вы хорошо знали Джули?
— Нет, почти совсем не знала. Только слышала о ней. Рассказы… Плохие. Бедняжка. — Ласуль думала, что ее двоюродная сестра, должно быть, счастливее сейчас.
— Джули не нуждается ни в чьей жалости, — заметил я.
— Простите. Вы и вправду заботитесь о Джули, не так ли?
Я кивнул, не в состоянии назвать Ласуль по имени.
— Вы любили Джули… да?
Раздражение и болезненные воспоминания разлились, перекрывая друг друга, в моем мозгу.
— Она — мой лучший друг, — ответил я. И говорил правду. Часть правды. Однажды я посмотрел на Джули и захотел ее тело, считая, что это и есть любовь. Но потом я разделил ее мысли. Зибелинг научил меня многому, вернул мне пси‑энергию; но Джули открыла мой Дар. Она собрала меня, как мозаику, по кусочкам. Джули изменила мои представления о женщинах и мужчинах и обо мне самом. И наконец я понял, что не любил ее так, как Зибелинг… и что быть ее другом — вот все, чего я хотел и в чем нуждался.
Я чувствовал, как любопытство Ласуль рассеивается, но ее рука все еще держала мою. И она все еще слишком напоминала мне Джули… хотя не настолько, чтобы я чувствовал себя в безопасности… Мы шли в тени высокой каменной стены, оба сдержанные, учтивые и каждый сам по себе.
— Это требует много… мужества — близко общаться с тем, кого большинство людей боится и избегает, — сказала Ласуль.
Я выдавил из себя какое‑то наподобие смеха. Но это не был смех.
— Она боялась всех вас сильнее, чем вы ее. И имела на то права и причины, поосновательнее ваших.
Ласуль помолчала, размышляя о том, поняла ли она меня, или я нарочно оставляю многое недосказанным. Моя голая рука под ее ладонью стала скользкой от пота. День дышал на нас зноем. Я почувствовал, как в Ласуль поднимается напряжение, не имеющее никакого отношения к нашему разговору. И, когда я понял, что это за напряжение, я почувствовал точно такое же.
— Что‑нибудь не в порядке? — наконец спросила она.
— Я… Просто болит голова. Поболит и перестанет. Все нормально…
Но Ласуль повела меня вдоль окружающей сад ярко‑зеленой живой изгороди к деревянной скамейке и заставила сесть. Воздух был наполнен жужжанием насекомых.
— Иногда, если потереть виски, вот здесь… — бормотала она. Ее пальцы дотронулись до моего лба, делая медленные мягкие круговые движения… лицо ее, волосы — такие знакомые, губы почти касались моих, я мог чувствовать аромат цветов и детский запах теплой, нагретой солнцем, кожи… Внезапно я понял, что не могу отвести взгляда от ее глаз, потому что видел сквозь них то, что скрывалось внутри.
— Так лучше? — прошептала Ласуль и отняла руки от моего лица. И мне стало еще хуже.
— Да, — пробормотал я.
Рука Ласуль замерла в воздухе, касаясь белесой линии шрама над моим левым глазом. Затем нежные, легкие пальцы заскользили вниз, вдоль ребер, следуя другой матово‑белой линии.
— У вас прекрасное тело, — сказала она, — но вы о нем не заботились. Вам следует обращаться с телом поаккуратнее, оно должно сохраняться долго.
— Знаю, — сумел выговорить я. Теперь уже у меня болела не только голова.
— Когда вы так молоды, вы думаете, что это продлится вечно.
— Нет. Я знаю, что не вечно, Ласуль…
— Кот!
Я дернулся, словно ударенный током, и огляделся. На балконе своего кабинета стояла Элнер и смотрела, прямо на нас.
— Пожалуйста, зайдите ко мне.
Я вскочил; чары, остановившие время и мысли, сгинули. Оставив Ласуль сидеть на скамейке, я пошел к дому, оборачиваясь до тех пор, пока не смог заставить себя отвернуться и смотреть вперед.
Одолев ступени, я вошел в холодный сумрачный холл, который мигал охранными экранами, пока я плелся до кабинета Элнер. Мысли мои блуждали где‑то позади, в переплетении садовых тропинок. Я не представлял, что Элнер собирается сказать мне. И, что еще хуже, не знал, как отвечать.
— Мадам? — охрипшим голосом сказал я, остановившись на пороге комнаты.
Элнер, отойдя от окна, направилась ко мне. Льющийся снаружи свет очертил ее темный силуэт. В первое мгновение я не мог разглядеть выражение ее лица, но зато смог почувствовать его.
— Не знаю, что вы думаете о целях и задачах вашего пребывания здесь, — начала Элнер без обычных претензий на вежливость, — но вы здесь не для того, чтобы вторгаться в личную жизнь членов семьи. Я держу вас не за тем, чтобы вы использовали свою… телепатию, — последнее слово Элнер выговорила как какую‑то непристойность, — чтобы иметь власть над детьми или над несчастной женщиной, которая сама не знает, чего хочет.
Я вспыхнул:
— Я не использовал… — Я оборвал фразу, поняв, что объяснять не имело смысла. Правда это или нет, Элнер все равно, что бы я ни говорил. И это было самое худшее.
— Не понимаю, — сказал я наконец.
— Чего вы не понимаете? — Меня и Элнер разделяли длинный, инкрустированный звездами стол и стена гнева, презрения, страха…
— Почему Джули думала, что вы ее любите. Она просила меня помочь вам, потому что, по ее словам, вы — единственная, кто любил ее. Вот настоящая причина, почему я здесь: Джули попросила. Вы, должно быть, ненавидите ее не меньше, чем все остальные.
Элнер беззвучно зашевелила губами. Она хотела обвинить меня во внезапно пронзившей ее боли, но не могла этого сделать. Она отвернулась, глядя на что‑то в противоположном конце комнаты. Портрет ее мужа.
Чуть слышно Элнер произнесла:
— Джули была такая беспомощная… потерянная… Она так нуждалась в том, кто любил бы ее такой, какая она есть, без всяких условий… — Элнер посмотрела на меня, и вдруг в уме ее непроизвольно возник мой образ: какой у меня был вид в первый день, когда Элнер оставила меня стоять здесь, в залитой солнцем комнате. — Джули была другая.
Я резко развернулся, потому что хотел скорее уйти отсюда. Рукав рубашки зацепился за вытянутую руку висящей возле дверей скульптуры. Я дернулся и услышал звук разрывающейся ткани. Слабо завязанные рукава соскользнули с шеи, и рубаха упала на ковер. Я нагнулся, подхватил ее и выругался про себя: весь перед был распорот.
— Кот. — Голос Элнер как будто схватил меня за плечо, как гипсовая рука этой дурацкой скульптуры.
Я распрямился, комкая рубаху и отворачивая от Элнер лицо.
— А… кто сделал это с вашей спиной?
— Никто. — Я шагнул к выходу.
— Кот.
— Спросите у Испланески. Я прошел через Агентство Труда, не потеряв своего скальпа, верно? Итак, с моей спиной все в порядке. — Чтобы прикрыть шрамы, я набросил рваную рубаху на плечи, опять завязав рукава узлом.
— Это случилось, когда вы работали на Агентство?.. Я слышала, что некоторые командиры скверно обращаются со своими рабочими, — смущенно сказала Элнер. — ФТУ пытается установить…
— Как раз ФТУ здесь и постаралось. — Я вспомнил, каково это — чувствовать, как раскаленный прут чертит огненной струей линию на спине… еще одну, и еще… — На Федеральных рудниках, в Колониях Рака… Если бы деньги от моего контракта не предназначались Джули, я не стал бы, расплачиваясь своей шкурой, работать на вас и не стоял бы сейчас перед вами. Сорок пять процентов каторжников, или, как вы их называете, рабочих, не доживают до окончания срока контракта. Но, вероятно, вы никогда не получали информацию такого рода.
Элнер долго, очень долго смотрела на меня, держась за спинку стула… смотрела и думала о моих словах, смотрела и думала… В такой столбняк мог бы впасть человек, обнаруживший у квадрата пятую, невидимую до сих пор сторону. Наконец она сказала:
— Теперь я понимаю вчерашнее. Но я не понимаю, как такое могло случиться. Натан никогда бы не разрешил…
— Вы сами говорили. ФТУ управляют не люди. Оно управляется само собой. Испланески не контролирует добычу телхассиума, и даже агентством он управляет не больше, чем я.
— Но ведь ФТУ и существует только для того, чтобы отстаивать благополучие… обездоленных, выселенных и лишенных прав собственности… — сказала Элнер, сама не вполне понимая, что говорит. — А не для того, чтобы творить беззакония и множить человеческие страдания. Почему оно одной рукой угнетает людей, а другой останавливает эксплуатацию? — В мозгу Элнер я не нашел даже эха понимания; она настолько зациклилась на своем видении своей работы, что не была способна осознать что‑либо еще.
— Вы едите мясо? — спросил я.
— Да, ем. — Элнер смотрела на меня, не понимая.
— Но вы считаете себя нравственной личностью? Вы любите животных, держите их за домашних любимчиков, вы никогда не пнете бродячую собаку. Как же вы рассуждаете, когда едите мясо?
— Я… — Элнер покраснела. — Я должна есть, чтобы жить.
— Джули никогда не ест мясо.
Элнер пришла в полное замешательство. Интересно, кто из нас больше удивлен разговором?
— Ну хорошо, — сказал я, — может быть, ФТУ даже считает себя нравственным. Вы называете это гуманным обществом для людей. Но оно должно есть. И есть мясо — самый легкий путь.
Элнер взъерошила волосы.
— Очко в вашу пользу, Кот, — наконец пробормотала она. — Блестяще выигранное очко. Я поговорю с Натаном, когда представится возможность.
— И вы на самом деле думаете, что это что‑нибудь изменит?
Элнер на секунду нахмурилась, но потом успокоилась.
— Человеческие индивидуумы имеют такую способность — менять точку зрения. Даже в таком масштабе. Но они нуждаются в информации. Как вы только что заметили.
— Поэтому вы и устраиваете эти дебаты? — Мне стало интересно, почему Элнер так беспокоилась о голосовании, если она не верила в то, что отдельные человеческие личности, их желания и убеждения играют хоть какую‑нибудь роль в современном мире. Может быть, это объясняло, почему Элнер хотела занять вакансию в Совете. Может быть, причины этого лежали гораздо глубже, чем простая жажда власти или желание освободиться от пресса Та Мингов. — Вы вправду думаете, что есть выход?
— Полагаю да, — Элнер кивнула, но сейчас она не была уверена ни в чем, даже в том, почему она хочет занять кресло в Совете. Элнер повернулась к окнам, жар гнева рассеялся в ее мозгу, движения стали медленными и бесцельными. Она хотела, чтобы я ушел. Я хотел того же, но почему‑то не мог уйти. Не мог переступить через разделяющую нас невидимую черту, которую никто из нас не знал, как разорвать.
Элнер смотрела вниз, на темное пятно очерченного светом парка. Ласуль ушла — из парка, но не из мыслей Элнер.
— Как Джули сейчас? — помолчав, спросила она. — С доктором Зибелингом? Она счастлива наконец?
— Так счастлива, как никто никогда не был, я думаю. — Пройдя через комнату, я остановился на балконе рядом с Элнер, но не слишком близко. — Джули и Зибелинг владеют небольшим участком в верхней части Куарро. Джули заполнила его бездомными животными… Она не может оставить в беде никого. Док, натыкаясь повсюду на животин, только переступает через них и улыбается.
Я был ее первым бездомным животным. Научившись сосуществовать со мной, док уже не страшился ничего другого.
— Зибелинг подходит Джули, она — ему. В Старом городе у них есть центр, где они помогают другим псионам собрать жизнь по кусочкам — так, как они когда‑то помогли себе… и мне.
— Я так рада. — Элнер на самом деле была рада. Мысли Элнер нащупывали в образе улыбающейся, помогающей обездоленным Джули какое‑то здоровое зерно, якорь спасения. Может, оставалась еще надежда — даже для Элнер. Она вопросительно взглянула на меня.
— Вы были когда‑нибудь в Куарро, мадам? — спросил я Элнер, прежде чем она успела задать вопрос, на который никто из нас не хотел услышать ответа.
— Да, много раз. У меня там дом.
— А вы когда‑нибудь были там в Висячих Садах? — вопрос давал мне возможность перевести взгляд на парк.
Впервые увидев Висячие Сады шестнадцатилетним подростком, я не поверил, что они настоящие, и едва поверил в то, что они — не плод моего воображения. Бьющие в глаза краски, невероятные формы, густой аромат цветов…
Сады хоронили в себе колодец — единственный вход в Куарро. Сады всю мою жизнь были у меня над головой, но я не мог попасть туда.
— Прекрасное место, — сказала Элнер, — один из самых совершенных садов, которые я когда‑либо видела.
— Здесь тоже красиво. Иногда это напоминает мне… Куарро, — Я не мог заставить себя выговорить слово «дом».
— Да? — удивленно спросила Элнер. — Мне казалось, что нужно быть чужим, пришельцем, чтобы увидеть красоту места.
— Вы когда‑нибудь заглядывали за край, когда были в Висячих Садах?
— За край? — Элнер напряженно старалась понять, о чем это я.
— В Резервуар. В Старый город.
— Нет.
— Чтобы увидеть уродство места, нужно жить в нем.
— Да. — Элнер уже не разглядывала парк. Горе и скорбь захлестнули ее, окрашивая в серое ее мысли, заставляя ссутулиться. Я пожалел, что сказал так.
— Я должна вернуться к работе, — Элнер имела в виду, что должна подготовиться к завтрашней встрече со Страйгером, чтобы на дебатах защитить свою веру в невинность ФТУ (на этой мысли она, отвернувшись от окна, поглядела на меня), и, сделав еще один шаг на пути к Совету Безопасности, оказаться как можно дальше отсюда — от Та Мингов, Центавра — того капкана, в который превратился ее мир. — Если вы простите меня…
— Мадам, я ненавижу Центавр не меньше вашего. Я просто хотел дать вам понять это. Вы будете узнавать все первой, Брэди — вторым.
Вдруг Элнер припомнила то, что я сказал о настоящих причинах моего пребывания здесь. Сейчас она это услышала. Элнер опустила глаза, машинально передвигая на столе предметы: статуэтку ребенка, стеклянный шар с непонятно как плавающим внутри него хрупким, похожим на клуб дыма, цветком… Несколько секунд я внимательно разглядывал шар, потому что он очень был похож на тот, который был у меня в детстве: штучка с Гидры, полная замаскированных секретов, теплая и почти живая на ощупь… Но видение исчезло. Остался только холодный стеклянный шар с заключенным внутри образом, который никогда не изменялся. Как память. Встретившись взглядом с Элнер, я молча повернулся и вышел.

Глава 10

Один знакомый сказал мне однажды: «Крепись. Жизнь всегда может стать хуже, чем есть».
Как он был прав!
Дебаты по дерегуляции были назначены на завтрашний вечер. Я пришел на место их проведения во второй половине дня, раньше Элнер и Джордан, которые работали с командой охраны Брэди. Мне пришлось убеждать Брэди разрешить мне идти туда. Брэди кобенился: то ли ему не понравилось то, что Дэрик знает, кто я такой, или то, что я вляпался в неприятную историю с Испланески, а может, просто он сам боялся телепатов. Но в любом случае что‑то заставило его попытаться доказать мне, что без Элнер мне незачем туда соваться. Наконец, он сдался, плюнув на это дело, — так обычно перестают охотиться за мухой, уверив себя, что она не стоит того, чтобы тратить на нее время.
Передвижная студия «Независимых новостей» помещалась внутри исторически примечательного района глубоко в сердце Н'уика. Это было толстостенное здание серого камня, где до Возрождения находилась церковь. Поскольку «Независимые» не могли рассчитывать на то, что во время дебатов какой‑нибудь грузовой корабль, совершающий межпланетный перелет, грохнется на Землю (вот была бы новость!), то им хотелось, чтобы зрителям было на что посмотреть, кроме голов, если их внимание начнет уплывать. Войдя туда, я будто очутился в калейдоскопе. Высокие арочные окна были сделаны из сплавленных вместе тысяч кусочков разноцветного стекла, являя собой картину рая, сложенную из фрагментов чистого, абсолютного света. Изобретатели из команды «Независимых» для пущего эффекта подсветили окна с обратной стороны, и радужные лучи заливали неподвижный воздух над местом предстоящих баталий.
Дебаты были идеей Страйгера, но лишь «Независимые» сделали их реальностью. Они имели исключительное право налагать на обсуждение специфический запрет: они впихнули командиров в тот же самый тип связи, которым пользовался Страйгер, так что любопытные граждане по всей Федерации могли приблизиться к шишкам, наблюдая и слыша все непосредственно (что они не часто могли делать), поскольку элита вынуждена была выражать свои мысли устно, а не посылать секретные сообщения по каналам, только им и доступным. Учитывая то, какую огромную публичную поддержку получил Страйгер, можно было с уверенностью предсказать, что рейтинг этого события приблизится к астрономической цифре. Все, вовлеченные в это дело, надеялись, что так оно и будет. Тысячи каналов, которые сплели миллион самостоятельных корпоративных систем в единую густую Сеть, разместились в зале, чтобы развлекать своих граждан. Но не только. Каналы являлись также и спасительным выходом для тех командиров, которые параноидально боялись связываться напрямую: по этим каналам командиры могли посылать сообщения по всей галактике. Такое сообщение было равносильно размахиванию белым флагом.
Освещал дебаты Шандер Мандрагора, самый популярный хайпер.  Даже я знал, кто он такой. Он следил за всеми мало‑мальски важными действиями Конгресса. А его действия всегда были важны для всех. Остальные хайперы, слетевшиеся из неохватного количества мало кому известных местных сетей (никто даже не подозревал, что их так много!) расползлись по передвижной студии, с рассвета установленной в зале и уже что‑то передающей. Большинство хайперов скулило и жаловалось на деланное благородство «Независимых», которые разрешили «помочь провести передачу», а выходило, что «Независимые» таким способом за чужой счет рекламировали свою эмблему по всем частным системам.
Команду хайперов было легко отличить — их девизом было: Гордись тем, что имеешь. Они носили кибернетическое оснащение открыто и важничали, будто электроника возводила их в высшую степень. Правда, непонятно какую. Все они были трехглазые и с портативными камерами. Все их ощущения были настроены на запись. Им, точно уличной банде, нравилось выделяться из толпы. Это давало им особенную власть, как пси‑энергия… власть, в которой нуждались и которой страстно хотели обладать командиры, поэтому усиление действительно выделяло их из общей массы, но не превращало в выродков. Наблюдая за ними, я почувствовал что‑то вроде ревности, немного завидуя чувству высокомерия и самонадеянности, которое им давала их передвижная зона.
Наконец начали прибывать участники прений. Кроме Страйгера и Элнер — гвоздей программы этого специфического информационного зрелища, — прибыл Испланески, представляющий ФТУ, тройка членов Конгресса, защищающая интересы различных корпоративных блоков, и парочка шефов служб безопасности. Первым появился, важно неся свою трость, Страйгер, сопровождаемый стаей лижущих ему зад апостолов. Соджонер подразумевало Ищущий, Он всегда носил трость — «посох» — как символ своего пути: Временный Житель Земли, сошедший сюда в поисках Истины. Радужные световые потоки, льющиеся из окон, делали его лицо еще красивее. В уме Страйгера не промелькнуло и тени сомнения в том, что он пришел сюда сделать этот день днем своего триумфа. Страйгep был в своей стихии. Интересно, не участвовал ли он, будучи опытным режиссером, в оформлении сцены?
Страйгер приметил меня в толпе сразу, словно мог чувствовать мой взгляд, мою ненависть или то, что я любовался им… и вдруг внутри него пронзительно закричала самоуверенность, гулким эхом пронзая мой череп.
Я стоял, наблюдая, как Страйгер, увидев меня, замедлил шаг, поднял трость, останавливая движение вокруг себя. Апостолы, кружа в спутанном медленном танце, приближались к своим местам, а Страйгер смотрел в мои глаза и мысли (Я знаю, что ты слушаешь».). Слова его были неопределенными и беспорядочными, оформленные мозгом без какого бы то ни было ощущения Дара, но достаточно понятными. Страйгер махнул мне тростью, словно благословляя, и улыбнулся приторной улыбкой влюбленного, как будто знал тайну, в которую были посвящены только он да я. (Благословляю тебя, мальчик, ты — ответ на все мои молитвы.) Страйгер улыбался так широко, что казалось, будто ему разорвали рот. Мне захотелось включить свой пси‑центр, чтобы выяснить, что скрывается за его улыбкой; увидеть, как эта самодовольная физиономия треснет, и почувствовать его отвращение, недовольство, проникающую до костей ненависть — все что угодно, но только не то, что я чувствовал внутри него сейчас. Но его самонадеянность и доверительное ко мне отношение были настоящими, отчего в моем мозгу затрещали сильные помехи и я потерял концентрацию. Наконец он отвернулся, что позволило мне ускользнуть, как трусу, и затеряться в толпе.
Несколькими минутами позже вошла Элнер, и хайперы, эти закройщики имиджа, зароились вокруг нее, как жуки. Я сел в углу, недалеко от Элнер, пытаясь сделаться невидимым, но не переставая отслеживать жужжащее вокруг Элнер облако насекомых. На Элнер, как и на остальных выступающих, был надет защитный жилет. Но я все равно был начеку. Время от времени Джордан посылала меня принести ей что‑либо или привести кого‑либо. Голос ее был похож на розгу с шипами — наверное потому, что она ожидала от меня, недоделанного, очередного ляпа. Испланески, проходя мимо, остановился в минутном размышлении, вопросительно взглянув на меня, точно ожидая, что я взорвусь. Затем сказал: «Позже я хотел бы с вами встретиться». Однако это не прозвучало угрозой.
В конце концов все детали спектакля оказались на своих местах. Я устроился рядом с Джордан на одной из тяжелых старинных скамеек, составленных в ряды охраной для помощников, групп поддержки и хайперов. Выступающие, казалось, парили над световым потоком, который, изгибаясь, втекал в разноцветное море света, колышущееся на заднем плане сцены. Не деревянная кафедра, а радуга служила им подиумом. И как это им удавалось концентрироваться на чем‑либо ином, кроме этого сияния? В такой обстановке и речи должны быть блестящими.
Они таковыми и оказались. Я оперся о стену, слушая, одного за другим, ораторов — говорящие головы, которые давали человеческое лицо убеждениям и политическим взглядам безликой Сети. Эти люди были выбраны потому, что находили выход из любого положения. Но не только поэтому: чем бы они ни называли дерегуляцию — бедствием, милостью или вообще малозначительной, по сравнению с Великим Движением Времени, акцией, они верили в это. Все выступающие имели усиление и были повязаны на Мандрагоре, вынужденно позволяя ему следить за их честностью с помощью электроники. Зрители сами могли разобраться, насколько доверять тому, что они видели и слышали. Даже Испланески был искренен в своих словах.
Но под конец вое свелось к Элнер и Страйгеру, к молчаливому соперничеству между ними за вакансию в Совете Безопасности. Никто не сказал об этом ни слова — до сих пор, во всяком случае, но все об этом знали: и хайперы, уже стоящие наготове со своими банальными вопросами и точками зрения заводского изготовления, и члены Конгресса Федерации, и сам Совет Безопасности. Они взвешивали производимое ораторами впечатление, их влияние на аудиторию… оценивали невидимую систему рычагов, с помощью которой они могли влиять на Конгресс и демонстрировать свою силу на голосовании по дерегуляции. Особый комитет Конгресса еще не утвердил дату проведения голосования, но и Элнер, и все остальные знали, что Комитет назначит ее на один из ближайших дней. И по всему было видно, что дерегуляция, скорее всего, пройдет.
Испланески закончил свою речь, и Мандрагора предоставил слово Элнер. Она прошлась взглядом по лицам, будто ища кого‑то. Но световые блики не позволяли разглядеть толпу как следует.
— Сегодня у меня состоялся необычный разговор, — начала Элнер. — Меня спросили, почему я участвую в этих дебатах, если считаю, что человеческие индивидуумы больше не управляют судьбой Федерация и наши жизни подвластны теперь прихотям межзвездной империи…
Удивленный, я резко подался вперед. Джордан кинула на меня гневный взгляд.
— Я ответила ему: я буду здесь сегодня, поскольку верю, что на систему даже такого масштаба, как Конгресс или какая‑нибудь всемирная суперкорпорация, все еще можно влиять, если иметь для этого достаточно веские основания и сильное общественное мнение, поддерживающее тебя. Я знаю, что граждане выдвигают нас в Конгресс, чтобы со своей стороны влиять на политику далее таких гигантских структур, веря, что это возможно. Вы обладаете правом явить обществу свое мнение через открытую Сеть. Я хочу, чтобы вы сделали это, каким бы ни было ваше решение. Таким образом, если вы решитесь использовать свое право, вы убедитесь, что оно еще приносит плоды и что мы еще не потеряли власть.
… потому что вчера этот человек задал мне еще несколько вопросов — тяжелых вопросов — о вещах, в которые я верю. Федерация, которую знает он, сильно отличается от той, какую знаю я. Это помогло мне понять, как легко можно просто отбросить проблему, если она вроде бы не касается тебя напрямую. Как это опасно! И как легко можно обмануться! Он также сказал мне: «вы должны знать место, чтобы увидеть его уродство»… Что ж, я знаю биохимический бизнес… Элнер продолжала рассказывать Конгрессу свое видение того, что может сделать ослабление контроля над химическими препаратами с отдельными человеческими личностями миллионов принимающих эти препараты, и как легко это может быть сделано. Элнер говорила, что она — член правления корпорации, связанной с производством наркотиков, ей принадлежит большая часть патентов на эти наркотики. Что дерегуляция приведет к увеличению прибылей, а это даст дополнительную власть ЦХИ (и Центавру, хотя она не назвала его по имени). Что Федерация все же не может поверить обещаниям и согласиться с уверениями в безопасности наркотиков, слишком хорошо зная, чего стоят подобные обещания… Ее слова не особенно отличались от речи Испланески, но они дышали такой горячей верой, что, обжигая мозг, навсегда запечатлевались в нем. Словно решение по наркотикам не было вопросом идеологии, но имело такое же значение, как и ее собственная жизнь. Словно те невидимые миллионы людей — члены ее семьи, ее дети…
Джордан сидела молча, не отрывая глаз от Элнер. Лицо ее, по которому пробегали световые блики, сияло гордостью. Все ораторы выступили хорошо, но речь Элнер была самобытной, вдохновенной — лучшей.
Но Элнер оказалась не последняя. Мандрагора пригласил на сцену Страйгера, и все глаза в комнате — настоящие и электронные — сфокусировались на нем. Он был единственным, кто, казалось, чувствовал себя на сцене как рыба в воде. Сияющее лицо его, просвечивающее, словно воздух, излучало напряжение и мощь его веры, веры в себя, в божественную силу, которая, как считал Страйгер, говорила его устами. Зал точно специально был подобран, чтобы гармонировать с фигурой Страйгера и его идеями. Страйгер начал говорить: решительно, властно, о сложных вещах — просто, ни слова о Боге или проклятиях, давая слушателям понять, что он — не фанатик и не элита, а просто Сострадающий Каждому.
Я пытался не слушать и не смотреть на него, но взгляд мой, точно выталкиваемый воздухом, снова и снова возвращался к Страйгеру. Отчасти потому, что я не мог сдержать свою ненависть к Страйгеру, отчасти потому, что не мог отвести глаз. Может быть, абсолютная самоуверенность наделяла Страйгера, как большую планету, чем‑то вроде силы притяжения, или, может быть, просто страсть фанатика, с рождения сидевшая у Страйгера в крови, притягивала к нему. Но я не отрываясь слушал его речь, медленно засасывающую миллионы умов в «темную изнанку жизни», которую, как заявлял Страйгер, он понимал, — точно и в самом деле все про нее знал… О том, как убивают, чтобы выжить, воруют, чтобы не подохнуть с голоду; как, чуть не переломав хребет, свой и чужой, достают деньги и тратят их на покупку наркотиков, помогающих забыть то, что ты только что сделал ради обладания ими… Страйгер болтал о том, как его наркотики смогут «пролить свет» в души и жизни изуродованных и погрязших в пороке нравственных калек и псионов (тут голос его ничуть не изменился, точно он не ненавидел псионов сильнее, чем убийц или насильников), которые выползли из своих щелей, чтобы оскорблять род людской, осквернять гуманные идеи и причинять обществу сплошные неприятности, ломая безупречный ход социального механизма. Но во власти человечества коренным образом изменить ситуацию. Навсегда.
Голос Страйгера звенел, глаза затуманились, но я чувствовал, что Страйгер отлично контролировал поднимающийся в нем дух фанатизма.
Висящий над Страйгером экран детектора лжи не показывал ничего. Ничего, что послужило бы слушателям доказательством правдивости каждого его слова. Он не кибернетизирован, — сказал тогда Испланески. Страйгер не зависел от системы Мандрагоры, она не стесняла его мыслей. Но, так или иначе, вместо того, чтобы заронить подозрения в его честности, это только поднимало Страйгера в глазах остальных, как будто он был так дьявольски чист, что ему не нужно было никому доказывать свою искренность.
— Леди Элнер убеждена, что расширение производства наркотиков может привести к злоупотреблениям ими… — продолжал Страйгер. Я насторожился, когда он упомянул имя Элнер. — … но я верю, что дерегуляция — способ изъять наркотики из рук тех, кто уже злоупотребил ими, — преступников, производящих и нелегально продающих малые партии наркотиков по астрономическим ценам на Черном рынке. Навряд ли кто‑либо из лучших побуждений станет защищать законы, которые вкладывают наркотики в руки тех закоренелых преступников, которые сейчас одни только и выигрывают от этого в финансовом плане. Если наркотики станут использоваться по нашему сценарию, как раз преступники выиграют от этого в нравственном отношении.
Предполагать, как леди Элнер, что использование наркотиков ради выполнения задач, возложенных на нас Богом, есть дьявольская выдумка, значит сознательно обманывать граждан. Говорить, что сети корпораций, которые заботятся о нас, хуже, чем преступники, на нас наживающиеся, — безответственно. Я всегда верил, что леди Элнер искренна в желании решительно выступить в крестовый поход, дабы защитить общество и сделать его более гуманным…
Но я должен спросить вас, леди. — Страйгер повернулся к Элнер, нарушая ход дебатов: предполагалось, что вопросы должен задавать Мандрагора. — Не защищаете ли вы, в сущности, отщепенцев нашего общества и дегенератов, к которым, согласно вашим же словам, вы питаете не меньшее, чем я, отвращение?
Элнер, застигнутая врасплох, испуганно посмотрела на него.
— Конечно нет. Я убеждена, что вы хорошо знаете мою точку зрения.
— Это потому привлекло мое внимание, леди Элнер, что вы наняли в свой штат псиона, гидрана‑полукровку, телепата. Это правда?
Элнер побагровела. На секунду задержавшись на Страйгере, взгляд Элнер, пробежав поверх зрительских голов, уперся в противоположный конец зала. Экран детектора, чуть не подпрыгнув, поменял цвет.
— Да… конечно, но…
Сидящая рядом со мной Джордан шептала проклятия.
— Каковы причины того, что вы наняли члена группы, известной своей моральной нестабильностью и криминальным поведением, своим разрушительным влиянием на общество? Едва ли я должен напоминать сидящим здесь о том, что случилось бы с Федерацией, если бы три года назад телепат‑вероотступник по имени Квиксилвер благополучно захватил Федеральные Рудники…
— Я не верю, что вся группа должна отвечать за действия нескольких ее членов, — сказала Элнер. Она быстро оправилась. — Преследования Федерацией телепатов — как гидранов, так и людей — имеют длинную историю. Я всегда пыталась судить об индивидуумах по их способностям.
— Индивид, состоящий у вас в помощниках, имеет в досье запись о криминале. Вы отдавали себе отчет в том, что он — один из тех, кто состоял в заговоре с террористом Квиксилвером, намеревавшимся требовать выкуп за месторождения телхассиума?
Элнер, открывшая было рот, чтобы произнести длинный монолог, смогла сказать только:
— Нет, я не знала…
— Запись включает также вооруженное нападение, воровство, злоупотребления наркотиками… Типичная запись…
Я тихо выругался. Откуда, сука, он узнал? Публично об этом не сообщали. Страйгер выставлял меня предателем, что было наглой ложью.
Я готов был крикнуть это и Элнер, и всей Федерации…
Я начал было вставать, но Джордан схватила меня за руку и рывком развернула к дверям.
— Двигайте! — прошипела она. Ярость Джордан молнией пробежала по ее руке, по моей и ударила мне в голову. — Пока не натворили других глупостей!
— Но это ложь…
— Заткнитесь, идиот! — Она потащила меня к ближайшему выходу, представляя в уме кошмарную картину того, что случится, если хайперы соберутся, как стая собак, вокруг нас, чтобы разорвать меня.
— Мне с трудом верится, что, имея доступ к секретной информации, вы не знали о такой вещи, — лаял Страйгер. — Как вы могли счесть этого типа подходящим для работы с вами? Разве только у вас были иные причины…
Я не стал спорить с Джордан, а покорно последовал за ней, так быстро, как мог, держа голову опущенной, пока мы не достигли дверей. Дверь прочла наши идентификационные коды и распахнулась, пропуская нас без всяких затруднений.
— Имелись необычные обстоятельства… — услышал я протест Элнер и почувствовал поднимающееся внутри нее отчаяние, затопляемое в моем мозгу волной нарастающего возбуждения толпы. Дверь за нами скользнула на место, отрезая ее голос, и это было последним, что я слышал.
Холодный с отвесными стенами туннель улицы был тих и пуст, и лишь ряд плавающих над нами ламп нарушал наше одиночество. Охрана перед дебатами вычистила все уровни. Когда мы очутились снаружи, Джордан внезапно повернулась и, прежде чем я успел среагировать, ударила меня.
— Черт побери, Джордан… — Я ловил ртом воздух.
— Черт побери тебя!
Я увидел, как слезы ярости заблестели в ее глазах. Она сказала:
— Самое скверное, что Страйгер прав насчет псионов!
— Подождите минуту… — В моих глазах начала пульсировать боль: отчаяние пыталось пробиться на свободу.
Откуда‑то на нас свалился флайер, отвечая на вызов Джордан. На его боку сиял знак ЦХИ. Джордан забралась во флайер и попыталась захлопнуть дверь перед моим носом. Я силой открыл ее снова. Джордан впустила меня, но лишь потому, что вспомнила, сколько неприятностей ожидает Элнер, если она оставит меня здесь, на съедение хайперам. Джордан сидела, вжавшись в кресло. Флайер гудел: «Место назначения, пожалуйста, место назначения, пожалуйста», пока Джордан, наконец, не отдала приказ.
— Черт! — сказал я. — Это Страйгер, а не я!
Вытирая глаза, Джордан оглянулась на меня:
— Если бы вас не было на белом свете, он ничего не смог бы сделать ей — ничего! То, что сказал о вас Страйгер, — правда. Не так ли? — Рука ее сжалась в кулак.
— Нет! Он извратил все. Я не предатель.
— И у вас нет на счету криминала?
— Есть, но… Но предполагалось, что никто не знает об этом… Я не виноват… — Я осекся. Неважно. Я провалил для Элнер дебаты, может быть, голосование и Совет Безопасности… Ее свободу, свободу всех псионов. Ответ на молитвы Страйгера.
Я закрыл глаза, зажал уши, сжал челюсти, прекратил дышать… Чтобы не заорать во всю глотку. Пульсирующая боль окружила мою голову, как веревка с узлами, затягиваясь все туже. Постепенно я взял себя в руки, и боль отпустила. Глубоко вздохнув несколько раз, я открыл глаза.
Джордан, выпрямившись в кресле, будто кол проглотила, со злобным недоверием взирала на меня, воображая, наверное, что заперта в ловушке наедине с сумасшедшим. Опустив руки, я зажал их между коленями, чтобы унять дрожь. Джордан не терпелось скорее изъяться отсюда. Ей хотелось, чтобы я исчез.
Флайер бесшумно летел по пустынным улицам, по бесконечным тусклым серым, серебряным, зелено‑голубым, золотым пещерам. Сталь и пластик окружали нас. Мы плыли, направляясь к неизвестной мне остановке, по артериям и венам окаменевшего насекомого, который застыл, как в янтаре, впаянный в неподвижное море техники. После дебатов мы должны были вернуться в комплекс ФТУ, но теперь навряд ли стоило это делать. Интересно, сколько еще вопросов пришлось отразить Элнер, осаживая разгоряченных охотников? Я начинал потеть от одной лишь мысли о хайперах, сосущих кровь из моего горла. Куда мы направляемся? Где Джордан думает спрятать меня от них?
Мы вошли в воронку одной из изгибающихся арками труб‑тоннелей, седлающих реку на западном конце города. Внутренности трубы представляли собой еще один город, сверкающий офисами и особняками. Флаейр направился к одному из них, отслеживая его электронный код, как охотничья собака, до тех пор, пока мы не приземлились на террасе где‑то высоко над рекой. Дом Та Мингов. Я вспомнил, что сегодня вечером, после дебатов, здесь состоится прием для Элнер. Пожалуй, теперь он будет больше похож на похороны. До сегодняшнего заседания Элнер заботило лишь то, что подобные вечера — пустая трата времени.
Мне было больно смотреть на зеркально‑блестящий, черно‑зеленый фасад здания, когда мы пересекали черное зеркало отполированной террасы. Я проследовал за Джордан через высокие лакированные двери во внутренний сумрачный холл. Издалека доносились разговоры и топот ног. Я чувствовал наэлектризованность мозгов, перегруженных последними приготовлениями к приему. Но здесь, у входа, было тихо, мы находились в полном одиночестве.
Джордан обратила на меня свой тяжелый взгляд. Рука ее сжимала мою до тех пор, пока ее не свела судорога.
— Следуйте за мной. Не говорите ничего.
Она повела меня по особняку, избегая людей. Мы поднялись на лифте на три или четыре уровня. Джордан оставила меня в тесной, душной комнате, которая, как мне показалось, подходила для кабинета, хотя по мертвому, затхлому запаху я понял, что ею никто не пользовался.
— Заприте дверь. Ни с кем не разговаривайте, пока леди не поговорит с вами. Поняли?
Я кивнул, и Джордан вышла. Я стоял посередине комнаты, не в силах двинуться, и оглядывался. Комната, как и все здесь, была высокая и узкая. В дальнем конце комнаты блестели высокие узкие окна. Снаружи свет раннего вечера косо падал на реку; желоба городского панциря заполняли тени. Окружающее меня пространство было забито серыми губчатыми грибовидными наростами мебели, выглядевшей больной.
Мне ненавистна была мысль дотронуться до чего‑либо, я боялся, что мебель рассыплется, как гниющая труха. Но, скоро устав стоять, я подошел окну и сел на край заколыхавшегося подо мной сиденья, уступом выпирающего из стены. Ни звука вокруг. Я глядел в окно на отвесно поднимающуюся блестящую городскую стену, серо‑голубые воды реки, перекатывающиеся через камни внизу. Несколько часов назад они казались прекрасными, и как все изменилось сейчас!
Я сидел и думал о том времени, когда самый важный вопрос моей жизни заключался в том, смогу ли я стянуть достаточное, чтобы прожить неделю, количество еды или нет; когда единственной заботой было незаметно сунуть украденные вещи в щель‑тайник, чтобы потом отдать долг перекупщику; когда самой тяжелой задачей было найти теплое место, чтобы поспать ночью. Когда все казалось простым: жизнь или смерть… Я наклонился, положив ноющую голову на руки. Когда я не понимал, почему кому‑то достаточно лишь взглянуть на меня, чтобы возненавидеть.
Так сидел я и ждал. «При реках Вавилона, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе…». Небо медленно меняло цвет, окрашивая мир в темно‑голубое… День закачался на краю ночи. Наконец я услышал мягкий чмокающий звук открывающейся двери, и в комнату вошла Элнер.

Глава 11

В приоткрытую дверь я услышал мешанину голосов проходящих по соседнему залу людей. Дверь, звякнув, закрылась, похоронив звуки. Я встал. Из скрытых в стенах щелей медленно сочился свет. Элнер не двигалась с места, тело ее было напряжено, как тетива лука. Гнев и измена — вот что она почувствовала при виде меня. Я дернулся, словно ударенный током. Ни следа слабости или мягкости в Элнер, ни намека на понимание, симпатию или даже жалость. Я мог забыть об этом. Помолчав еще минуту, Элнер сказала: — Надеюсь, Центавр удовлетворен. Ваше присутствие в моей жизни превратило сегодняшние дебаты в катастрофу, в упражнение в тщетности. Мы, конечно, проиграем предстоящее голосование по дерегуляции. — Что значило, что Элнер теряет и должность в Совете. Ей даже не нужно было упоминать об этом. — Все — из‑за вас.
Я тоскливо поглядел на сине‑фиолетовое небо. Сумрак сгущался, прогоняя день. Ни одного укромного места, где можно спрятаться, — мы с Элнер были слишком видимы, стоя здесь, в круге предзакатного света, — как будто на нас навели лупу. Я не ответил ей, на сей раз уставясь в пол.
— Обычно вы за словом в карман не лезете. — В ее голосе послышались незнакомые нотки. — Вы не собираетесь спорить? Ведь вы всегда прекословите мне. Я думала, что ловкий диверсант всегда пытается покрыть свою работу. Полагаю, что теперь ваше задание выполнено и что вас послали сюда только для того, чтобы шпионить за мной.
— Я здесь не для того, будь оно проклято! Я не виноват, что Страйгер ненавидит псионов. Я не просил его накрывать меня!
— По крайней мере, вы могли меня уведомить, — холодно заметила Элнер, — что вы были бандитом.
— Я не был… Страйгер извратил все. Меня простили. Я — чист. Запись аннулирована, похоронена. Я не представляю, откуда он узнал…
— Имея нужные связи, любой может раскопать все, что ему захочется. А уж Страйгер‑то имеет их, вне всякого сомнения. — Элнер сорвала с плеч пелерину и бросила на кушетку. Потом начала маятником ходить взад и вперед по комнате, изредка бросая на меня тревожно‑гневные взгляды. — Самое худшее в этом «Суде Божьем» — то, что меня обвинили в сговоре с преступниками, точно я, пытаясь ограничить распространение наркотиков, тем самым хочу сокрушить человечество, поразив его чумой в виде дегенератов и выродков общества! — Элнер ударила рукой по столу. — Я была вынуждена согласиться с ним, признать его точку зрения, иначе я выглядела бы лгуньей и лицемеркой… поскольку, естественно, я согласна с ним, что криминальное поведение и разные отклонения надо контролировать…
— Псионов, вы хотите сказать? Того, что их почти никуда не принимают на работу, уже не достаточно? Не достаточно того, что их глушат наркотиками, если поймают на использовании пси‑способностей при совершении ими преступления? Страйгер хочет, чтобы их накачивали химической дрянью с самого момента рождения. Вот почему ему понадобилось, чтобы дерегуляция прошла на голосовании. Вот почему он хочет пролезть в Совет Безопасности. Тогда он сможет загнать псионов в гетто, тюрьмы, свалить в груду хлама, а потом отнять у них право дышать… — Голос мой сорвался. Так уже случилось с гидранами… с моей мамой. Теперь Страйгер жаждет, чтобы это случилось со всеми, кто носит в крови хоть один‑единственный ген Гидры, даже если этот один — утопленник в море хромосом. Знаю я, что ему надо… Знаю. Я прокашлялся: — Вы упомянули, что псионы достойны того, чтобы о них судили, как об остальных — один к одному. Я было подумал, что вы верите в это. Вы могли бы надавить на него, победить его…
Да, она могла бы, но после выступления Страйгера, где он назвал меня бандитом и предателем, не захотела. Страйгер прав. Те же мысли, то же отвращение, чувство измены и крушения всех надежд, которые я видел в уме Джордан.
— Вы сами виноваты.
— Половина его слов — ложь. Вы поверили Страйгеру, даже не потребовав от него доказательств. Вчера я думал, что вы… — У меня сжались кулаки. — Почему?!
— Потому что сказанное им о псионах — правда, — отрезала Элнер. — Они умственно нестабильны, социально опасны, наносят вред себе и окружающим. — Элнер думала о Джули, обо мне — о единственных встретившихся ей в жизни псионах. Но Элнер втемяшила себе в голову стереотип: все псионы — бродяги, выродки, главные преступники. И мы только подтвердили это. — Возможно, они немного успокоятся, если их… сила будет под контролем… — Теперь Элнер ни за что не взглянула бы мне в глаза. Часть ее знала, что сказанное — неправда или около того; что ее слова отрицают все, во что, как представлялось Элнер, она верила. Но перебороть себя Элнер была не в состоянии… и чувство вины только придавало ее негодованию силы.
— Это то, что Джули и Зибелинг пытаются сделать, — сказал я, стараясь не вытягивать щупальца к ее мозгу, не заставлять ее видеть. В моем положении это было бы самым последним делом. — Научить псионов контролировать свой Дар. Как Зибелинг сделал со мной и Джули. Вот способ, как удержать их от беды. Псионы — не животные…
— Если бы вое псионы полностью контролировали свои способности, то возникло бы искушение использовать их против других. Власть — самый сильный наркотик. Вы работали на террориста Квиксилвера, — дундела Элнер, повторяя за Страйгером, как попугай. В глазах ее горели воспоминания. — Он парализовал бы ФТУ и разорвал бы Федерацию на части, если бы его не остановили…
— И каким образом, вы думаете, ФТУ остановило Квиксилвера?
Молчание. Элнер не знала.
— Они использовали псионов! Зибелинга, Джули, меня и кучу других. Так я встретил Джули. Вот чем я занимался на Синдере, на рудниках ФТУ. Спросите Джули… — Элнер даже этого не знала. Все, что ей было известно, все, что они запомнили, это то, что псион‑террорист в одиночку чуть не превратил в руины целую Федерацию. — Квиксилвер — не одиночка, — сказал я. — Он не был чем‑то вроде сумасшедшего бога. Его поддерживала куча командиров. Вот как Страйгер. Но мы остановили его — Джули, Зибелинг и я. — Я поднял кулак. — Я собственноручно убил Квиксилвера. Я ощутил, как он умер внутри меня. Вот почему я не могу больше использовать свой Дар, пока так не накачаюсь наркотиками, что забуду его боль. — Слезы брызнули у меня из глаз так неожиданно, что я не успел сдержаться. Они обожгли лицо, как кислота, словно не появлялись многие годы, с того самого момента, когда, убив, я понял, что сделал — с ним, с собой. Когда я заглянул в мой собственный мозг и увидел дыру, абсолютное ничто, которое я сделал из другого человека с помощью телепатии и ружья: рану, кровоточащую ненавистью и ужасом, рану, которая никогда не затянется. Когда я понял, что разрушил Дар, уже ставший моей жизнью. Что я вернулся на то же место, откуда ушел. Слепой, одинокий, ползущий в никуда… Я вытер глаза, сдерживая рыдания… ничего не чувствуя.
Элнер в шоке смотрела на меня с выражением благоговейного ужаса на лице — так смотрят где‑нибудь в Куарро на пронзительно кричащих и проклинающих землю и небеса погорельцев, стоящих на коленях возле пылающего дома. Если до этого Элнер и сомневалась в том, все ли выродки — сумасшедшие, то я только что начисто рассеял ее сомнения… Элнер повернулась к дверям.
— Я думаю, — пробормотала она, нащупывая на стене открывающую дверь пластину‑выключатель, — что ваша работа на семью Та Минг закончена. Вы уже достаточно потрудились. — Злость и разочарование вновь прозвучали в ее голосе. Дверь открылась. — Ни при каких обстоятельствах вы не должны появляться на приеме. Сегодня вечером работает моя охрана. Они позаботятся о вас, если вы там появитесь.
Элнер ушла. Дверь скользнула на место, и я снова оказался один. Я сел, выставив лицо навстречу наступающему вечеру, ослепнув от слез. Боль ножом колола в уголках глаз. Встав, я заковылял по комнате в поисках мусорной корзины. Найдя ее, я хорошенько проблевался. После чего голове стало чуточку лучше, но руки все еще тряслись.
Я лег на кушетку. Когда слезы высохли, кожу на лице стянуло. Что, черт побери, творится со мной? Может, я заболел, может, устал… а может, начиналось это. Симптомы: мозг выедает тело, поскольку наркотики не дают мозгу есть самого себя. Тело посылает мне предупреждение, приказывая остановиться ради Бога, — я дотронулся до пластыря, сидящего за ухом. Меня только что выгнали с работы, ведь так? Мой покров сорван, так какой же смысл носить пластырь, ползать на сломанных ногах?..
Я попытался заставить пальцы сорвать наркотик. А Элнер? Кто‑то все еще пытается ее убить — это ведь не изменилось. «Пошла она на фиг…» — сказал я себе. Но от такой мысли мне стало еще омерзительнее. Я превратил ее жизнь в руины. И чего я ждал от нее в ответ — благодарности? Кроме того, ведь это Брэди нанял меня и еще не выпинал с работы. Может, я должен ждать. Мне нужны деньги. Мне нужно…
Я свернулся калачиком, положил голову на твердую подушку, чувствуя, как моя злоба медленно тает, растекаясь в лужу зависти. Мозгом я чувствовал под собой все уровни особняка, ловил усиливающееся бормотание чужих мыслей — это прибывали гости.
Элнер говорила, что ненавидит приемы, что они — пустая трата времени. Вероятно, этот прием ей ненавистен больше остальных. Но я чувствовал где‑то в глубине ее мозга воспоминания о том времени, когда она любила музыку и танцы, компанию лучших из лучших… когда голова кружилась от вина и смеха; когда каждое слово сверкало и переливалось, как бриллиант, а каждое чувство сливалось в музыкальной гармонии с остальными; когда она была влюблена… Я не мог удержаться, чтобы не поразмышлять о том, как чувствует себя тот, кто имеет все, что хочет, даже счастье. Недолго оно длилось у Элнер, но разве есть на Земле вечное? Я думал, что по крайней мере на один вечер мне удастся почувствовать его. Но любые воспоминания, приходящие на ум сегодня вечером, становились каменными.
Я пустил щупальца скользить в мутной воде сотни собравшихся внизу умов. Они были вместе, но каждый — сам по себе, даже в таком месте, как это. Я столкнулся с обрывками образов и эмоций, собирая их в память, как грибы в корзину: чей то взгляд, упавший на красивую женщину, усыпанную драгоценностями; неожиданный вкус свежих фруктов с источающей шоколад кожицей; запах роз и иноземных благовоний. Пульсирующая музыка, едкое недовольство, звериная похоть, когда чей‑то кроваво‑красный ноготь медленно провел по чьему‑то /моему позвоночнику. Это было так легко, все они так слепы… Я потерялся внутри их удовольствия, огня и льда… псион.
Я сел на кушетке, выдернутый из своей подсматривающей за голыми девушками дремоты, когда мой мозг, блуждая, наткнулся на ложно открытую дверь. Но я был потерян и беспомощен и даже не пытался защитить свои мысли, поскольку знал, что ни один из этих твердолобых ничего не пронюхает. Однако этот не был твердолобым. Это был человек — вот все, что я успел заметить наверняка до того, как он засек меня и в страшной, внезапно нахлынувшей панике отрезал меня от себя. Я ринулся за ним, как фехтовальщик, наносящий укол, набрасывая сеть щупалец на море сияющих в темноте звезд — на собравшихся гостей. Но он ускользнул, погрузившись в вакуум, который вечно разделял эти звезды. Он был плох, но я — тоже. И единственное, что он знал, — это как прятаться.
Через некоторое время я бросил охоту и откинулся на кушетке, снова утопая в чужом сладострастии, играя роль полового извращенца, подглядывающего за эротической сценой. В этом я был мастак, да к тому же и Брэди не хотел, чтобы я раскапывал секреты семьи… Аромат теплой плоти и парфюмерии; электрический шок внезапного унижения; кто то, смеющийся ослиным, трубным, смехом; синтезаторная музыка».
Дверь открылась.
Я подскочил, испугавшись, что это пришла Элнер и застала меня выворачивающим мозги наизнанку. Но это был Дэрик. Судорога удивления свела его лицо, словно меньше всего на свете он ожидал увидеть здесь еще одно человеческое существо… или меня. Дэрик рассмеялся. Смех оборвался — будто с треском переломилась палка.
— Ну привет. — Дэрик вошел в комнату, двигаясь как на шарнирах. — Вот куда она тебя сослала… Кота в мешке не утаишь, я слышал. — Он поднял брови, самодовольно и глупо улыбаясь шутке, которую я не принял. — Теперь все знают твою тайну. Ты нигде не будешь в безопасности. Ты — меченый, для хайперов… ты — знаменит. Бедная тетушка готова сделать из твоих кишок струны для скрипки. — Я сел прямо, нажимая ладонями на глаза, когда в голове снова начала пульсировать боль. — Я не хотел навязываться или вторгаться в твое уединение. Могу сказать, что ты, должно быть, прекрасно проводишь время здесь, наверху, в одиночестве, пока внизу без тебя идет прием века. — Я не видел, но слышал, как Дэрик прошел мимо меня. — Она даже не принесла тебе чашечки тепловатого чая и горсти крошек? Да… не позаботилась. Но она так восхитительно проводит сейчас время…
— Господи! — сказал я. — Вы и вправду ослиная задница. — Я поднял голову.
Дэрик посмотрел на меня невидящим взглядом.
— Ты прав… — На лице его опять появилось удивление, точно он впервые в жизни увидел в зеркале свое отражение. — Ты проницателен насчет человеческой натуры. Думается, что все телепаты таковы. — Рот Дэрика скривился в ухмылке.
Я выругался и встал, меня тошнило от его отвратительных шуток. Я направился к двери, не представляя, куда пойду, но точно зная, что должен уйти отсюда.
— Кот, подожди…
Я остановился, обернулся.
Дэрик надел самую правдоподобную маску человеческого лица, какую я когда‑либо видел на нем. Наклонив голову, он сказал:
— Послушай. Я извиняюсь. Я сам делаю из себя осла. Ты абсолютно прав. И абсолютно честен, чего нельзя сказать об остальных, включая и меня, — Дэрик махнул рукой. — Как насчет перемирия? Я не стану смеяться над тобой, если пообещаешь не открывать правду.
Лицо мое нервно передернулось. Ожидая, что дальше последует оскорбление, я промолчал.
Но Дэрик вернулся к своему занятию, а именно: продолжал засовывать руку в какую‑то массивную скульптуру, висящую на стене. Рука по локоть ушла в ее нутро и вынырнула опять, зажав в ладони маленькую керамическую коробочку. Поставив ее стол, он пояснил: «Мои наркотики», с детской виноватой улыбкой открыл коробочку, демонстрируя содержимое и следя за моей реакцией. Я молчал. Тогда он вынул пластиковые листы, усаженные цветными кружками, и стал по одному выдавливать их из листа. Он украсил лоб голубыми и зелеными, прилепил две параллельные линии золотых и красных вокруг горла под расстегнутым воротником ловко сидящей на нем серой туники, запихал лиловый кружок в штаны.
— Уф, так‑то лучше.
— Надеюсь, вы знаете, что, черт побери, делаете, — сказал я наконец. — Потому что я не собираюсь соскабливать вас с пола, когда вы перегрузитесь этой дрянью.
Дэрик возмущенно фыркнул:
— Естественно, знаю… А ты? Я слышал, что ты опытный наркоман в прошлом. Помоги себе. — Он протянул наполовину пустой лист.
— Я не пользуюсь больше.
Было время, когда я пробовал все, что мог купить, пытаясь найти средство, которое могло бы заполнить пустое место, где нечто безымянное зияло безобразной воронкой, как после взрыва; средство, которое могло бы отогнать боль и ужас, нагоняемые на меня необходимостью прожить на улице еще один день. Я радовался, что выжил. Мне больше не нужны наркотики… Вдруг моей руке захотелось пощупать пластырь, содрать его. Или, может, чтобы увериться, что наркотик на своем месте. Я опустил руку.
Дэрик взглянул на меня, наполовину озадаченно, наполовину раздраженно. Я попытался заставить себя прощупать его и получил ответ: обычное зловоние издевательства и черного юмора; под ними — электрическая песня едва контролируемого напряжения, нити омерзения и ненависти, ни к кому не ведущие… Мозг Дэрика напоминал джунгли: наркотики, освободив все чувства, оплели его непроницаемой сетью цепких извивающихся лиан случайных ощущений и беспорядочного восприятия. Я не мог проникнуть глубже, нажать сильнее, без того чтобы не пережечь свой скрюченный пси‑центр.
Дэрик вздохнул, улыбка невинного наслаждения расползалась по его лицу, растягивая эту маску, как комок пластилина. «Значительно легче». Дэрик выглядел сейчас так, будто у него из горла только что вытащили засунутый туда кем‑то нож. Я почти чувствовал его расслабление. Неудивительно, что ему наркотики по душе. Я наблюдал, как он запихивает коробочку обратно в тайник.
— Не имею ни малейшего желания оставаться здесь, на этом пошлом маскараде. Поверь, ты ничего не теряешь. Развратная, бессмысленная и ужасно скучная игра в хищников и жертв — вот и весь прием. У меня свой собственный прием — внизу, в Пургатории.  Аргентайн сотворила новую мистерию, специально для сегодняшнего вечера. Я направляюсь туда. Там соберутся все мои любимые люди… Хочешь присоединиться? — Глаза его внезапно сверкнули напряжением. — Пойдем со мной. Ты будешь сенсацией!
Я вытаращился на Дэрика, не веря своим ушам.
— Не могу.
Он удивленно поднял бровь:
— Почему нет? Боишься, что хайперы живьем тебя съедят? Никто и не узнает, куда мы ушли. Ты будешь в безопасности.
Я задумался, пораженный внезапным приливом возбуждения: я представил, что вырвусь из этой тюрьмы, почувствую себя живым хотя бы на один вечер…
— Я… предполагалось, что я буду сидеть здесь. Я должен делать свою работу. Брэди…
— Брэди? — Дэрик захохотал — Неужели ты думаешь, что Брэди заботит, что ты сейчас делаешь? И Элнер? Ты действительно веришь, что кто‑то собирается убить ее в середине этой толпы? Кроме того, охрана всех обыскала до кишок на предмет оружия.
Дэрик вальяжно подошел ко мне и хотел было подтолкнуть меня локтем.
— Ты им не нужен, — спокойно сказал он. — Не воспринимай себя так серьезно. Никто не воспринимает тебя всерьез.
Я отдернул руку.
Дэрик пожал плечами. Во взгляде его мелькнуло раздражение.
— Делай, что хочешь. Торчи здесь и дуйся. Симулируй свою важность.
Он направился к двери.
— Твой шанс…
— Хорошо, я иду.
Дэрик повернулся, ухмыляясь.
— Я обещаю тебе незабываемый вечер… Уверен, что не хочешь наркотиков?
— Нет, спасибо, — сказал я. Я получил все что хотел.

Глава 12

Я последовал за Дэриком в лабиринт пустых залов и коридоров к лифту, которым пользовалась только прислуга… проскользнув мимо дверей, открывающихся в стену света/шума/суеты, и потом снова погрузившись в темноту и безмолвие. Я чувствовал, что Дэрик ухмыляется, оживляя мой мозг жужжанием своего удовольствия, которое боролось в моей голове с острой пульсирующей болью. Мы вышли во что‑то вроде подземного гаража, где шестерка частных флайеров ждала тех, кому до зарезу требовалось поскорее смыться.
Как только мы шагнули из лифта в сумрачное подземелье, из‑за колонны возникла чья‑то фигура. Я выругался, резко вздергивая голову.
Но Дэрик лишь рассмеялся и подтолкнул меня вперед.
— Джиро! — позвал он. — Хороший мальчик, ты удрал от них. Посмотри, кого я нашел в попутчики.
Джиро выступил в круг света. Его волосы были похожи на дикорастущую буйную поросль, лицо испещрено кроваво‑красными полосами. На нем была надета длинная, до лодыжек, разодранная туника, поверх туники — рваная рубаха, а украшением наряда служила парчовая куртка без одного рукава. Мне потребовалась целая минута, чтобы осознать, что с Джиро не произошло какого‑нибудь несчастного случая. Широкая — до ушей — улыбка сползла с его лица, как только мальчик увидел меня. Напряжение восхищения спало, разрушенное внезапной белой вспышкой неуверенности, острыми муками сомнения и любопытства. Он зная, как знали все.
— Кот… — Джиро дернулся, — Ты… я имею в виду, ты правда — выродок? Ты… ты знаешь… Все это время читал мои мысли? — Черные блестящие зрачки стали еще темнее.
— Он знает все наши секреты, так, Кот? — вкрадчиво промурлыкал Дэрик.
— Нет, — ответил я как можно спокойнее, — я не выродок. Я — псион. Нет, — продолжал я, не обращая внимания на смех Дэрика, — я не читал все время твои мысли. Ты не настолько интересен.
Джиро нахмурился. Хохот Дэрика выгнал меня на открытое пространство. Джиро отпрянул, когда я проходил мимо него, затем снова шагнул вперед, чуть ли не наступая мне на пятки, в душе пытаясь доказать что‑то самому себе. Почему‑то флайер вдруг показался мне тесным, как будто в нем бок о бок сидели два меня.

Флайер доставил нас прямо к дверям Пургатория, частного клуба Аргентайн. Располагался он на территории Пропасти. Мы выбрались из флайера и сразу же попали в слепящее великолепие сотни разных голограмм, пляшущих в темноте над нашими головами; казалось, мы вступили в расползшееся в трущобах пожарище. Джиро закашлялся от зловония отбросов, горевших где‑то в конце квартала. Шайка уличных слизней с золотыми зубами и разрисованными голографическими картинками телами тяжело протопала мимо, кинув на нас оценивающий взгляд. Неожиданностью для меня было увидеть накрывающий город герметичный купол, который, плавно изгибаясь, уходил вниз, в залив, осваивая морское дно и создавая дополнительное жизненное пространство. Клуб Аргентайн стоял недалеко от побережья, черная стена воды поднималась здесь лишь до половины купола, загораживая половину звезд ночного неба.
Я не мог определить, на что похож клуб, которым управляет любовница Дэрика Та Минга. Снаружи он выглядел неказисто: выстроенный из цементных блоков старый товарный склад. На фасаде слово «Пургаторий» вытянулось длинной красной, похожей на слепого червя или гада, голографической нитью. Дэрик большими шагами — как будто эта часть города принадлежала ему — пересек мостовую, выложенную булыжниками, черными от грязи, и спустился в неглубокую нишу с несколькими ступенями — вход в клуб. Он дотронулся до чего‑то на ржавой железной двери, в клубе раздался неслышный для нас звонок. Я стоял рядом с Джиро, который прямо искрился нервным напряжением. Он был так возбужден, что у меня мелькнуло подозрение, не принимает ли он наркотики. Но, когда я проверил, его мысли оказались ясными. Слава Богу, Дэрик не предложил Джиро то, что предложил мне. Я знал, что Джиро нравилась Аргентайн, но все же удивился, как Дэрику пришло в голову притащить ребенка в Пропасть. Аргентайн была солисткой симба ; как фокусники, они заставляют работать вашу голову лучше, держа ее в напряжении. Но Джиро говорил, что Аргентайн знаменита. Она должна бы выплясывать свои штуки в местах побольше и получше, чем это.
Разрисованная спрэем дверь, лязгнув, широко распахнулась, когда с той стороны узнали Дэрика. Коричневый дым и вспышки смеха вытянулись, словно щупальца, и втащили нас внутрь.
«Добро пожаловать в Пургаторий!» — Лицо, нет маска — из‑за его плотоядной хитрой улыбки я не мог разглядеть как следует — ткнулась мне под нос. Молодой или старый, мужчина или женщина… все, что я нашел внутри нее, было мозгом какого‑то человека. А может, мне лишь показалось, что я нашел. «Не совсем небеса, не совсем од…». От него несло героиновой сигаретой. Рука его, затерявшаяся в водовороте полупрозрачной блестящей одежды, сцапала мое запястье, и незнакомец потянул меня вперед, шикая на Джиро, подгоняя его. «Как звать тебя, красавчик?» Я не был уверен, обращается он ко мне или к Джиро, или к нам обоим. Если Аргентайн задалась целью оградить клуб от зануд без всякого чувства юмора, она, надо заметить, выбрала отличное средство.
То спотыкаясь, то скользя, мы спустились по окутанному мраком пандусу и выгрузились прямо в середину бедлама. Я застыл на месте, ошарашенный. Дэрик уже пробивался сквозь толпу, издавая громкие возгласы и размахивая руками. Толпа, как живое море, раздавалась перед ним, голоса называли его имя.
Я стоял на самом краю пандуса, сплетая щупальца в жгут для самообороны, когда Джиро следом за Дэриком нырнул в колышущуюся массу тел. Я пытался вобрать в себя все это: безбрежную пугающую утробу тьмы, бьющую по ушам бомбардировку извивающейся в припадке музыки, заполняющей гулкое нутро клуба, как невидимая армия; мне хотелось вырваться, разрушить эти стены… Но стены были живыми: стоящие вокруг люди выглядели так, словно были похищены и брошены сюда изо всех веков, миров и изо всех, какие только можно себе вообразить, слоев человеческой жизни — из каждого по парочке экземпляров. Кружево и парча, кожа и лохмотья, голое тело, драгоценности, цепи и ожерелья, пластик, волосы, кожа и кости. Я чувствовал себя в униформе Центавра белой вороной. Вызывающе консервативный костюм Дэрика выглядел фальшивкой, отчего казалось, что Дэрик и вправду принадлежал этому месту. Некоторые из гостей обнимали его, целовали и похлопывали по плечу. Слегка очухавшись, я заметил несколько «пришлых» — элита, утомившись от смертельной скуки, бежала сюда, как и Дэрик, от своей респектабельности и лезла из кожи вон, стараясь раствориться в толпе. Этих типов я мог бы узнать и с закрытыми глазами.
Позади меня, по обе стороны входной двери, стояли двое вышибал — две карикатуры, вмонтировавшие себя в железную скорлупу, усиленную электроникой, что превращало их в чертовски мощных малых, почти несокрушимых. Слева, возле стены, трое мужчин — голых и полуголых — боролись в бассейне, полном зеленого студня, брызгая слизью в пронзительно визжащих наблюдателей, стоящих по краям бассейна. Четыре экзотических бесполых существа с жабрами вытанцовывали подводный балет внутри прозрачного стеклянного пузыря, который, медленно вращаясь, проплывал над нашими головами. Одно из них приложило руку к стеклу, вглядываясь в меня. Как во сне я вытянул руку, чтобы встретить его ладонь. Когда я дотронулся до стекла, рука с той стороны отдернулась. Ее обладатель исчез в водовороте немого смеха. Парочка соединенных цепочкой собак взвизгнула и схватила меня зубами за куртку, когда я боком, держась поближе к стене, пробирался мимо них к выходу. Незнакомцы танцевали с незнакомцами, дергаясь, корчась и вертясь, будто их подожгли; другие же распростерлись, опустошенные пляской безумия, на сверкающих, как драгоценности, диванных подушках у низких столов, заставленных едой и напитками. Здесь не было ничего такого, чего я не видел бы раньше, но мне никогда не доводилось встречать все сразу в одном месте… В Старом городе можно найти клубы и поэкзотичнее, но у меня никогда не было денег, чтобы переступить их порог.
В дальнем конце комнаты возвышалась сцена. Сейчас она была пуста — единственное пятно в клубе, где ничего не происходило. Музыканты играли по всему клубу. Каждый из них пел одно, а играл — другое, погрузившись во что‑то вроде обособленной слуховой галлюцинации. Но как‑то выходило, что все сливалось в единый звук; с полдюжины разного вида синтезаторов играли с полдюжины разных песен, сплетающихся в изящную паутину музыки. Постоянно меняющиеся ритмы сцеплялись, как шестерни… Симб Аргентайн. Такого отличного ансамбля я никогда не слышал. Но Аргентайн нигде не было видно. Светопредставление  еще не началось. Ясно, что Аргентайн должна быть духом мистерии — тем, кто делает зрительный ряд, кто приводит машину в действие.
Я с трудом перешел вброд танцующее море, тело мое дергалось в такт прыгающим ритмам, пространство меняло цвета, когда я проходил сквозь световые потоки, ища Дэрика и Джиро. Мои глаза отщелкнули два кадра подряд, когда внезапно поле зрения окрасилось черно‑белым. В дальнем углу комнаты все цвета исчезали. Я оглядел себя, окружающих: все мы были разноцветными. Я достиг границы реальности, переступил через эту темную трещину и обернулся черно‑белым, как все и вся вокруг. Я опять шагнул назад, не готовый быть дальтоником.
Кто‑то всунул мне в руку напиток. Это был Дэрик, возникший из ниоткуда, с парочкой висящих на нем экзотических особей женского пола.
— Давай, Кот. Сделай что‑нибудь. Я всем пообещал, что ты будешь интересным…
Я взял напиток. Он переливался голубым и дымился. Я простукивал мысли Дэрика до тех пор, пока не убедился, что напиток не заряжен какой‑нибудь дрянью. Вполне безопасная жидкость.
— Где Джиро? Ему не нужно оставаться здесь одному. Ему не следует находиться здесь вовсе.
Одна их женщин посылала мне воздушные поцелуи татуированными зелеными губами.
Дэрик рассмеялся:
— Бог мой! Прямо тетушкины речи! Я‑то думал, что ты должен быть дик и необуздан. Что здесь ты в своей стихии. Не подсовывай мне мертвечину!..
— Я — спец по трупам… — Одна из женщин отлепилась от Дэрика, потянулась ко мне. Я отпрянул, и чья‑то рука обняла меня за задницу. Я опять дернулся вперед. Женщина с растущим изо лба рогом обвилась вокруг меня. Нечто длинное, бесформенное и безобразное извивалось в ее руке — нечто серовато‑розовое, покрытое морщинами.
— Это пиявка, — прошептала женщина. — Догадайся, что делает этот червячок… — Она пихнула его мне, пытаясь запустить гада под одежду.
Я инстинктивно, без предупреждения, позволил своему омерзению впиться в ее мозг. Баба завопила и завалилась в сторону. Дэрик не побеспокоился о том, чтобы подхватить ее, и эта экзотическая дура тяжело шлепнулась на пол, ошарашенно моргая.
— Ффф… Вот сучья лапа, — проговорила она, не обращаясь ни к кому конкретно. Женщина подобрала червяка и поползла сквозь лес топчущихся ног. По толпе прокатился изумленный шепоток, и волна аплодисментов разбилась о мои колени.
— Ну, что я вам говорил? — торжественно вопросил Дэрик. — Ментальная сила!
Я повернулся к нему:
— Мне случалось обдирать «искателей жемчуга» — вот таких, как вы, — ночных туристов с толстыми кошельками, которые претендовали быть теми, кем на самом деле не были. Вы полагаете, что это потрясающая шутка. Ошибаетесь. Я не хочу, чтобы Джиро страдал. Где он?
Дэрик поморщился:
— Ты снова говоришь правду. Это было против правил… — Он примирительно поднял руки, когда я сжал кулаки. — Джиро в безопасности. Он с Аргентайн за сценой. Она блюдет его, как няня, и мальчишка — в абсолютном восторге. Расслабься. — Дэрик все же был доволен.
Толпа его приспешников продолжала меняться как в калейдоскопе: кожа и кружева, плоть и мех…
— Наслаждайся своими фанатами, Кот. Отличная ночка… Сегодня ты стал знаменитым, звездой. Сегодня вечером ты можешь отпраздновать это среди людей, кто действительно понимает, что это значит — быть уникумом, выродком…
Я скорчил гримасу, сделал еще глоток, когда Дэрик тащил меня сквозь толпу к столику возле сцены.
— Мой личный стол. Ты — почетный гость. — Дэрик схватил меня за плечи и насильно развернул. — Отсюда тебе прекрасно будет видна мистерия Аргентайн. Сядь… — Он толкнул меня в море разноцветных подушек, продолжая обнимать за плечо. Лицо Дэрика пылало, глаза блестели, словно у него была лихорадка. Возбуждение, напряжение, гордость — я был призовой добычей, взлетом вдохновения Дэрика, доказательством обитателям Пропасти, что он, в своей серебряно‑голубой смирительной рубашке, был таким же несвободным, как и все они. Дэрик жил двойной жизнью с такой ненасытностью, что в это трудно было поверить. Показная гордость Аргентайн в фамильном поместье была лишь пленкой на поверхности его тайной личности, намек родственничкам на то, что, если они вздумают прорвать ее, они найдут гораздо больше секретов, чем ожидают. И больше, чем готовы увидеть. Днем Дэрик изображал из себя записную командирскую шишку, но это была всего лишь роль, как был ролью и ночной облик Дэрика — пресыщенного хулигана. Может, и подонка. Я спросил себя, кто же он — настоящий Дэрик? Или где он? Или есть ли вообще что‑нибудь под этой маской?
Я еще не успел опорожнить стакан, как места за столом заполнились и посыпался град вопросов. «Правда, что псионы…», «Расскажи мне…», «Прочти меня!», «Где твое Начало?», «Как это — чувствовать?»
Я дал их голодному любопытству просочиться в свой мозг, почувствовал щекотку нетерпения: они ждали, что я изнасилую мыслью их сознания… Даже страх может приносить удовольствие — новый вид наркотиков.
Напиток расслабил меня, и я понемногу разрешил себе поверить, что никто вокруг не ненавидел мое нутро, не хотел избавиться от меня и не смеялся про себя надо мной. В конце концов я знал, что за люди меня окружают, что не нужно беспокоиться о том, что я делаю, что говорю и как говорю… Я почувствовал себя спокойно первый раз за много дней. Я отвечал на вопросы, сначала вслух — пока не понял, что они хотят не этого. Я стал отвечать мысленно — медленно, мягко, чтобы никто не ударился в панику. Они, как дети, подскакивали от восторга, держась за головы. Дэрик улыбался в предвкушении чего‑то, не задавая вопросов.
— Прочти мои мысли, — прошептала женщина с блестящими шрамами на коже, облизывая губы раздвоенным языком.
— (Не нужно.) Я ухмыльнулся, она — тоже. Я прикончил напиток, и тут же — я даже не успел попросить — передо мной появились еще два. Я взял с деревянного блюда, нагруженного едой, булочку с мясом и, продолжая улыбаться, с наслаждением вгрызся в нее. С противоположной стороны стола лысый толстошеий увалень, разодетый в лоскутки кожи, давясь, пихал в рот еду со страшной скоростью, проглатывал ее, едва прожевав. Он уже очистил половину блюда. Наблюдая за ним, я понял, что сам забываю жевать. Я перевел взгляд на парочку, сидящую недалеко от него. Они могли быть и мужчинами, и женщинами, и гермафродитами. Они медленно стаскивали, как кожуру с лука, друг с друга одежду. Пока я пялился на них, кто‑то начал гладить меня сзади, растирая мне шею и плечи, надавливая пальцами во впадинах между позвонков. Мне было приятно, и, даже не оглянувшись, я разрешил этим рукам стащить с меня куртку.
Я ответил еще на пару десятков вопросов, когда толпа вокруг меня переменилась снова; выпил, съел еще несколько булочек с подноса, который, как по мановению волшебной палочки, наполнялся снова и снова. Все казалось лучше и лучше. Я растворялся в грезах: я — центр внимания, чья‑то фантазия… равный… Я распустился, почти физически — как будто мои кости стали мягкими и тело уплывало в семи разных направлениях сразу. Мозг тоже начал плыть, отдаваясь на волю теплых, подернутых дымкой волн благорасположения, где царила лишь телесная нега и не было страха.
Через некоторое время из‑за сцены, танцуя, появился Джиро. Его распирал восторг. Он прыгнул в подушки рядом с нами, пыхтя и задыхаясь, и ползком, как щенок, пробрался к Дэрику. Когда Джиро уселся, музыка, звучавшая отовсюду — так, что я даже перестал ее слышать, вдруг поменялась, заставив всех все бросить и обратиться к сцене. Реальность передернуло, и сцена вдруг ожила. Над ней замерцала черная блестящая сеть, похожая на паутину гигантского кровососущего паука‑мутанта. В паутине темнели человеческие жертвы: с полдюжины мужчин или похожих на мужчин существ свисали с паутины, из ран их капала кровь. В воздухе запахло озоном. Закрыв глаза, я смотрел на них мысленно. Это были музыканты, до того игравшие по всему клубу. Сейчас они играли, пойманные в сеть. Скручивающая их мучительная агония на глазах превращалась в бесформенный танец, привязанный к гулким ударам музыки. Я слышал, как Джиро затаил дыхание и, слегка нахмурившись, пытался догадаться, настоящее ли все это. Зная, что этого быть не может, но все же не вполне уверенный…
— Это лишь действо, — сказал я. Джиро кивнул, нахмурившись чуть сильнее отбрасывая челку со лба.
— Я знаю. — Он ссутулился и, когда по паутине пробежала молния, снова уставился на сцену.
Аргентайн появилась внезапно, откуда‑то сверху, медленно проплывая сквозь паутину, как безжалостная богиня смерти. Волосы Аргентайн вздымались огромной серебряно‑белой волной. Овальные, с заостренными концами куски черной кожи охватывали ее, как лепестки какого‑то ночного цветка; черная шелковая бахрома скользила по обнаженной плоти, как и руки жертв, молитвенно ощупывавшие женщину, когда та шествовала мимо. Как только ее ноги коснулись пола, она начала петь, вывинчиваясь из паутины и идя по языку‑сцене, отбивая ритм ботинками с шипованными, как у убийцы, каблуками, простирая серебряные руки, чтобы обнять толпу. Трудно было отвести взгляд от ее неестественной походки и почти невозможно — отделить Аргентайн от ритма, который вбивал ее движения в каждую клеточку моего тела, или отделить ее голос от вибрирующего воздуха. Я не мог разобрать слов, но они сами въедались в мой мозг, как кислота выедает себе путь в стекле… песня о мужчинах и женщинах, песня вражды, в плоть и из плоти…
И, когда Аргентайн пела и, корчилась в танце, плоть ее начала вздуваться и выгибаться, словно некий монстр внутри нее пытался пробить выход наружу. В такт вскрикивающей музыке плоть разорвалась, как резина. Чьи‑то блестящие, искрящиеся члены бились, извивались, проталкивались, разрывая живую ткань, вырывались на свободу; изуродованное тело Аргентайн сморщилось, опадая, как пустой кокон.
… о бытии в коже другого, — будет ли это в самом деле иное?..
Какой‑то мужчина с серебряными волосами и лоснящимся от пота телом лег, обнаженный, на свои узкие черные кожаные штаны с массивным гульфиком и высокие, почти до бедер, бронированные сапоги. Вооруженный до зубов, он вскинул обитый металлом кулак, потрясая им над толпой, и его голос был голосом Аргентайн и ничьим, кроме как его собственным…
…Будет ли тогда война?
Он обернулся, и Аргентайн уже ждала позади него. Одинокая, беззащитная, она подняла руки, словно могла остановить его медленное голодное наступление одной лишь силой воли…
Ружье выпало у него из рук, когда грудь его начала вздуваться и разрываться, обнажая бархат, красный, как кровь; судорога свела его лицо, и музыка взвизгнула, когда чья‑то рука стала вылезать, разрывая плоть, у него изо рта… когда тело его взорвалось, разбрасывая вокруг ошметки мышц, — так, сброшенный с высоты, разбивается на сотни осколков фарфор.
Какая‑то женщина, тоже с серебряными волосами и в красном бархате, пробивалась наружу из его горла, извиваясь, как змея; она выползала из мужской кожи, содрогаясь всем телом, чтобы избавиться от нее, и по мере того как кожа сползала на пол, женщина отбрасывала ее от себя. Я наблюдал, как Аргентайн подошла к Аргентайн, волнообразно покачиваясь, как море при легком ветре. Женщины, проходя мимо друг друга, словно зеркальные отражения, подняли руки, посылая воздушные поцелуи, и Аргентайн запела последний куплет песни…
Если ты — женщина, и я — мужчина… сегодня вечером — по другую сторону жизни…
Толпа испускала вопли, ее голос пульсировал внутри музыки, как новая звезда… когда Аргентайн появлялась и исчезала, проходя — сквозь занавес синтезированной реальности, шаманские выкрики и аплодисменты — к помосту, в пространство, чудесным образом открывшееся между Дэриком и мной. Музыка откатывалась вглубь сцены, замирая; паутина с висящими в ней жертвами теряла очертания, истончаясь и растворяясь в воздухе.
Я воззрился на Аргентайн, едва веря, что она — рядом со мной. Аргентайн оглянулась на меня, сощурилась, в глазах ее промелькнули разом испуг и узнавание, когда она поняла, что уже видела меня. Когда она поняла, как и все остальные, кто я такой.
— Аргентайн… волшебно… — пробормотал Дэрик. Он обнял ее, целуя в губы, шею, грудь… заявляя свои права на нее и все то, чем она была секундой раньше, на все, что она сотворила. Ошибиться насчет его чувств и претензий было невозможно. Аргентайн не сопротивлялась, прижимаясь к Дэрику, словно желая раствориться в его теле, превращая поцелуи в продолжение мистерии и все еще излучая пылающую энергию своего действа. То, что проникло в мой ослепленный мозг потом, удивило меня не меньше, чем мистерия: Аргентайн и в самом деле хотела Дэрика, хотела ощутить прикосновение его губ на своей коже, и именно ее собственное наслаждение притягивало магнитом их тела, удлиняя поцелуй.
Я, как и все в клубе, смотрел на них, чувствуя, как огонь Аргентайн пылает в моем теле, клубится, меняя облик, мечется, становясь все жарче. Возбуждение Дэрика, мое собственное… Я медленно начал осознавать, что из каждого, кто наблюдал сейчас за ними, исходит скрытый, никому невидимый и неизвестный, целый поток ощущений и что только я мог влиться в него. И я влился — голодный, алчный, не в состоянии остановить себя… зная, что в то же самое время они знали, что я знал, и хотели, чтобы я знал, и им это ужасно нравилось…
Наконец Дэрик и Аргентайн разорвали поцелуй, вызвав свист и протестующий вой публики. Джиро изумленно глазел на все это, сознанием находясь где‑то между благоговейным страхом и паникой. Дэрик смотрел на меня в упор, ухмыляясь и одной рукой притягивая Аргентайн к себе.
— Как тебе нравится шоу? — спросил он, имея в виду не только мистерию.
Я улыбнулся, откидываясь в мягкое ложе подушек. Сейчас, когда я расфокусировал мозг, я мог чувствовать целую комнату: прилив похоти, жар, напряжение, дикую энергию… чувствовать, как все это (устремляется, как в воронку, обратно ко мне по невидимому проводу контакта. Голова моя превратилась в пульсирующую звезду. Я выпустил, ничего не изменив, немного этого кожесдирающего огня в Дэрика, Аргентайн, в мозг каждого сидящего за столом, предлагая им почувствовать мое наслаждение. В ответ я получил хихиканье, чье‑то прерывистое дыхание и отдачу ошеломленного недоверия. Взгляды вновь сосредоточились на мне. Все хотели большего. Слизняк даже перестал есть, вытаращившись на меня. Я открыл себя для них, почувствовав, как отхлынули, словно морской отлив, и замерли где‑то вдалеке сигналы, когда я опустил жалюзи в мозгу, выключая связь. Из горла Дэрика вырвался придушенный смешок. Ненасытное желание запретного прикосновения расползалось по его телу… ужас сдавливал, сжимал его до тех пор, пока это желание не превратилось в нечто вроде вожделения…
Внезапно вспомнив о Джиро, я разорвал контакт с Дэриком. Мальчик пялился на меня, кадык его судорожно дергался. Он был напуган больше Дэрика, но отчаянно старался выказать несуществующее удовольствие, старался быть как все.
Я хотел было сказать ему что‑нибудь, но Аргентайн, отлепившись от Дэрика, стала приближаться ко мне, глядя на меня с напряженным вниманием. Она увидела меня впервые.
— Это было невероятно, — ее горячий шепот обжег мой слух. Аргентайн засмеялась, тряхнув головой, распуская серебряную гриву волос. Я чувствовал, как удовольствие расползается по ее телу, чувствовал, что она возбуждена ощущением вывернутых наружу мыслей, что она хочет снова почувствовать, как чужой мозг пропускает свои щупальца сквозь ее собственный. Я бережно провел по ее мозгу образом, и Аргентайн задрожала.
— Я опустошена… — выдохнула Аргентайн; ее голос ласкал меня — словно нежные теплые пальцы касались кожи. — Ты как шелк. Теперь всю оставшуюся жизнь, получая информацию, я буду чувствовать себя так, будто по моим мыслям трут наждачной бумагой. Ты разрушил меня одним касанием… — Аргентайн вытянула руку и погладила меня по щеке. Хотя она говорила и не совсем серьезно, рука Дэрика капканом вцепилась в ее запястье, отдергивая Аргентайн от меня. Она кинула на Дэрика быстрый взгляд, в котором светилось скорее удовольствие, чем досада, и уселась поудобнее, поджав ноги в колючих ботинках.
— Любовь моя, ты привел его сюда. Так дай же нам насладиться. Здесь, на Земле, псионы для нас как инопланетяне.
— Почему? — спросил я, смутно понимая, что здесь, внизу, где никого ничем не удивишь, телепат не должен быть чем‑то уж из ряда вон — каким казался им я.
— Это — Земля, — сказал Дэрик с кривой от злости улыбкой. — Псионы… ну, они — аномалия. — Дэрика перекосило. — Им мешают оседать здесь. Они могут испортить, загрязнить родословную. — Дэрик отвел глаза, чтобы не встретиться со мной взглядом, когда в нем вдруг зашевелилась паранойя.
Моя ярость, пробив контроль, выплеснулась в мозг и, пробежав по рецепторам, ударила в Дэрика. Сидящие за столом люди дернулись и пооткрывали в изумлении рты… Раздался нервный смех. Дэрик потер глаза, затряс головой и посмотрел на меня. Мне захотелось скрыться куда‑нибудь от его сумасшедшего напряжения. Но теплота обратной связи одобрения и благодушного расположения остальных растворила мое бешенство и разжижила негодование. Я не мог сортировать свои мысли и сдерживать их… И меня даже не заботило, что что‑то идет не так.
— Ты использовал это когда‑нибудь? Пробовал ли, так сказать, воткнуть вилку в розетку? — спросила Аргентайн, снова вытягиваясь ко мне, пристально глядя в меня своими медными глазами. — Подключался когда‑нибудь к симбу как его звено? Может попробуешь?
Делать то, что делает Аргентайн: музыку, образы, выплавлять массовые галлюцинации из воображения артистов. Я отрицательно покачал головой.
— Ради Бога! — сказала она. — Это было бы умопомрачительным зрелищем. Ведь ты можешь заставить людей проживать все то, что они видят и слышат. Открыть им Предел.
— Это подпольная работа. Левая. Это противозаконно, — чеканя слова, спокойно ответил я, — для псионов. Если тебя возьмут за задницу, то накачают наркотиками до полусмерти.
— Если ты можешь создать такие эффекты, пусть даже один раз, — сказала Аргентайн, — они того стоят.
— Это не твои мозги.
Она пожала плечами, и лепестки черной кожи, в которые она была облачена, неожиданно превратились в шелк, раскрашенный, как акварель, плывущими красками. От неожиданности я заморгал и спросил себя, что же, в конце концов, на ней надето. Образ, который я старался не воскрешать в мозгу, оформился сам собой, против моей воли, и протек наружу. Послышалось хихиканье. Аргентайн улыбнулась:
— Вполне верно.
Хмурое выражение вернулось на лицо Дэрика, но он лишь поцеловал Аргентайн сзади в шею и сказал:
— Аргентайн, Джиро хочет потанцевать с тобой, но не знает, как попросить.
Она обернулась к Джиро:
— Охотно! — Она вскочила в облаке размытого, жидкого цвета и взяла мальчика за руку. Джиро подхватился, поспешно и беспорядочно, и проследовал за Аргентайн на танцплощадку. Я наблюдал, как она уходила, как ее подтянутые, упругие мышцы опытной танцовщицы двигаются под обтягивающим тело шелком. Толпа поглотила их. Я оставил одну нить связи в мозгу Аргентайн, хотя и потерял ее из виду.
Повернувшись к столу, я увидел, что Едок, засунув палец глубоко в глотку, блевал в стоящее перед ним на полу ведро. Закончив эту лечебную процедуру, он снова принялся за еду. Еще несколько тел проскользнуло, точно сыплющийся через воронку песок, на освободившиеся рядом с Дэриком места. Я повернулся, чтобы взглянуть на чудо‑юдо, протолкавшееся ко мне поближе. Его грудную клетку заменял прозрачный пластик. По венам толчками текла кровь, влажные пурпурные и серые органы перемешались в болтанке, мускулы, плавно двигаясь, сокращались. Его любопытство не уступало моему.
Что‑то теплое и влажное проползло по моему уху, пропихиваясь в слуховой проход. Я испуганно отпрянул. Это та женщина с длинным раздвоенным языком вернулась и опустилась позади меня на колени. Язык, только что облизывавший мне ухо, уже снова скользил по ее губам, оставляя на них блестящий, влажный след, а ее руки, коснувшись моих плеч, пробрались мне под рубашку и начали массировать грудь. Глаза женщины переливались желтым и золотым, зрачки были длинные и узкие, какими должны были быть мои. Но ее узкие зрачки — «дело рук» техники, как и мои человеческие.
Узкая лента шрамов на ее коже, попав в луч света, заблистала, словно лоснясь от пота. Я дотронулся до ее лица. Шрамы показались мне теплыми и сухими и мягче, чем я ожидал. Губы ее, мягкие и податливые, раскрылись когда я встал на четвереньки, чтобы поцеловать их. Змеиный язык скользнул в мой рот так естественно, точно жил там все время, и пополз внутри, исследуя каждый уголок, а поцелуй наш длился и длился, и пульсирующее напряжение росло у меня в паху. Откуда‑то с той стороны стола раздался щенячий визг и приглушенный стон.
Я попытался разорвать поцелуй, косясь на Дэрика. Я успел выхватить из темноты размытую вспышку его понимающей улыбки, кого‑то, стоящего позади него, руки, обвившиеся вокруг его талии… Тут женщина развернула меня и потянула вниз, в подушки. Ловкие, проворные пальцы скользнули по эмблеме, расстегнули рубашку, стянули ее с моих плеч, и острые ногти, словно грабли, провели по моей коже, оставляя пылающие красные следы. Я потянулся к ней, запустил руки в разрезы ее свободной цвета слоновой кости тоги, накрывая ладонями груди. Женщина изогнулась и судорожно выдохнула, опускаясь ниже и ниже, до тех пор, пока мои губы не коснулись ее тела. Я накрыл ртом пухлый сосок.
Звуки и движение окружили меня, когда остальные наблюдатели начали таять и расплываться в моем лихорадочном жаре, их собственный огонь стремительным эхом вернулся в мой мозг по пылающим, словно нить накала электрической лампочки, испепеляющим все вокруг проводам связи. Все слилось в море расплавленного желания, и я начал медленно погружаться в него… «Не… останавливайтесь…». Умоляя затопить меня.
Сквозь туман ко мне отовсюду тянулись чьи‑то руки, стаскивая, как листья с капусты, с меня рубашку, скользя по телу… расстегивая штаны, освобождая разбухший член — тяжелый жезл моего вожделения, вызывая смешки и стоны удовольствия. Язык женщины со шрамами снова очутился у меня во рту, проникая глубже и глубже. Что‑то сладкое и липкое тонкой струйкой лилось из кувшина мне на живот… кто‑то слизывал его…
Дэрик лежал рядом со мной, улыбаясь, дыхание его стало тяжелым и частым, когда он поднял мою руку. Он стал обсасывать мои пальцы, один за другим, и вдруг вонзил зубы в мякоть между большим и указательным пальцами, сжимая челюсти, пока не почувствовал вкус крови.
Я вскрикнул и вскинулся, как конь; крики эхом раскатились по клубу, когда Дэрик, задохнувшись, выпустил меня, отваливаясь насосавшейся пиявкой и унося в своей голове мою боль. Он прополз вперед, плеснул обжигающе холодный напиток на мою голую кожу и рассмеялся…
Я, вырываясь из объятий, попытался сесть, но руки свинцово тянули меня вниз… рты, тела… успокаивающие, ласкающие, ворами пробирающиеся по телу… И кости мои стали резиновыми, и мозг мой снова вплыл в медленно заглатывающее меня море, беспомощно поддаваясь водовороту тел и желаний.
Что‑то теплое и бесформенное шлепнулось мне на грудь. Приподняв голову, я увидел того самого червя, лежащего в луже сиропа и стекающего по моим ребрам. Хрипло дыша, я наблюдал, как он полз, извиваясь, вниз по животу, вызывая музыку смеха… Голод их похоти отнял у меня силы, их желание сжигало меня, и я кричал внутри. Шелковые жгуты мышц и плоти связывали меня, не давая подняться, когда они жадно пили сладкий сок моего вожделения и желчь моего отвращения…
— Бог мой! — Лицо Аргентайн вплыло в поле моего зрения. — Что, черт подери, вы делаете?.. — Она широко раскрытыми глазами оглядывала нас. Внезапно перед моими глазами вспыхнул, да так и застыл, кадр: змеящийся клубок тел — как его видела Аргентайн. Мощная волна ее недоверия отвращения возбуждения‑ярости возбуждения недоверия возбуждения омерзения вбила эту картинку в мой мозг.
Я пытался сопротивляться, утихомирить ее бешенство, освободиться от мягкой, пружинящей вялости, которая душила, как подушка из плоти, мою волю… и не мог.
— Аргентайн, давай… — Дэрик, полураздетый, с болтающимися на нем расстегнутыми рубашкой и штанами, на коленях подполз к Аргентайн, начал вставать, цепляясь за нее, пытаясь прижаться к ней всем телом. — Иди, почувствуй настоящее…
Аргентайн ударила Дэрика кулаком в поддых, согнув его пополам. Я поморщился, увидев выглядывающего из‑за нее Джиро. Аргентайн отвесила ему увесистую пощечину — мальчишка даже ослеп на мгновение.
— Ты, не пялься! Сбрызни отсюда! — Она развернулась, переступая через голову Дэрика, распихивая с дороги полуголые тела, и, нагнувшись, сняла червя с моего живота. Затем с силой швырнула его в темноту. — Это мой клуб. Я здесь выступаю. Оденьтесь и проваливайте, вы, скоты! — Она пнула еще несколько тел; боль ее шлепнулась в мое сознание, как граната в море грязи. Я застонал, когда у меня внутри все лопнуло, и перевернулся, пряча набухший член в подушках. — Ты… — Рука Аргентайн схватила мое плечо, чуть не вывихнув его, и выдернула меня в круг света. — Надень свои вонючие штаны, ты, трахальщик мозгов! Показывай свои уродские шоу где‑нибудь в другом месте.
Я боролся со штанами, с мозгом, мысли текли у меня из башки, как моча у больного диареей.
— Не могу…
— Да… в дым. — Она помогла мне застегнуть штаны — я опять чуть не задохнулся, — подняла с пола рубаху и швырнула ее мне в лицо.
Я не мог сесть. Мне лишь удалось встать на четвереньки. Все, что я мог сейчас чувствовать, — была она, в моей голове не осталось места для моих собственных мыслей, выбора или решений.
— Не могу… помоги… — Я тряс головой, но лучше не становилось.
Аргентайн стояла надо мной, пристально разглядывая мою спину. Я почувствовал, что ее взгляд наткнулся на что‑то, чувствовал, как все вокруг завертелось, когда Аргентайн наклонилась, чтобы снять это, как блоху, с моей шеи. Пластырь.
— Нет, подожди… — Я потянулся за ухо, но пластырь сидел на своем месте. Я сел, заставляя себя сфокусироваться на Аргентайн, пока она, держа пластырь на кончике пальца, изучала его. Судорога пробежала по ее лицу. Аргентайн щелчком стряхнула цветной кружок. Доза Свободы. Отпускает тормоза и подавляет самоконтроль; любое дело кажется плевым… Ярость вытекла из нее/меня. Я не хотел, чтобы она улетучилась совсем, я хотел почувствовать свое собственное бешенство.
— Хорошо, — решительно сказала Аргентайн. — Полагаю, что мальчик в ауте. — Она нагнулась, помогая мне справиться с ногами. — Ты понимаешь, что произошло? — спросила она. — Кто‑то прилепил тебе наркоту.
Я кивнул.
— Думаю, что через несколько минут ты будешь готов хорошенько пнуть чью‑то задницу, — предположила Аргентайн. — Или должен быть готов.
Она отпустила меня. Дэрик уже поднялся и стоял, гримасничая, широко расставив ноги. Колено Аргентайн, дернувшись вверх, застыло в одном сантиметре от его паха.
— Нет, — сказала Аргентайн колючим от злости голосом, — слишком много удовольствия. Ты, дерьмо! Ты накачал его, разве нет? И закинул как приманку в эту гашишную оргию… — Она, словно сгребая кучу, обвела рукой раздосадованных гостей, которые ползали, обшаривая пол в поисках одежды, и, найдя ее, путались в штанинах и рукавах.
Дэрик поежился, по лицу его пробежала гримаса, как у ребенка, пойманного на жульничестве при игре в кости.
Я неуклюже — пальцы окоченели и плохо действовали — натянул рубаху. Куртки нигде не было видно. Я уставился в пол, поскольку на меня смотрело столько глаз, столько мозгов…
— Пойдем, — сказала Аргентайн. Странная кротость вновь прозвучала в ее голосе. Она взяла меня за руку, заставляя шагнуть вперед. Тут я заметил Джиро; он не удержался и все подглядел. Я не мог вытащить смысл из вспыхнувшей в его мозгу мысли, когда он взглянул на меня. Возможно, что не мог и сам, Джиро. Я опустил глаза. Аргентайн схватила его свободной рукой и повела нас обоих к выходу. — Дэрик!
Он шел за нами сквозь толпу, через танцплощадку, к дверям. Дэрик двигался медленно, но не останавливался, словно Аргентайн держала и его тоже, тащила на невидимой цепочке воли.
Когда мы вышли из клуба, мои мозги немного прочистились. Помогло и то, что теперь я был отделен от глаз и сознаний физическим барьером — стеной клуба.
Я сделал несколько больших глотков холодного ночного воздуха, пробуя на вкус дым и темноту. Флайер, который принес нас сюда, спускался сверху, нацеливаясь прямо на то место, где стоял Дэрик. Он сел на улице, разгоняя прохожих, как брошенный в болото камень разгоняет лягушек. Дверь с хлопком открылась. Я тупо смотрел на флайер, начиная дрожать под тонкой, облитой сиропом рубашкой. Пытаясь решить, что же делать дальше… решить, не дожидаясь, пока кто‑нибудь скажет мне…
Аргентайн повернулась, когда Дэрик вышел на улицу и вышибала захлопнул за ним дверь. Она снова была — на этот раз с ног до головы — в коже, плотной и тяжелой, как у охранника. Я не мог удержаться от любопытства: что я почувствую, если дотронусь до нее… что увижу, если коснусь ее сознания?.. Я отчаянно пытался связать свои мысли, и сейчас это удалось. Облегчение ударило меня электрическим током, когда я понял, что начинаю обретать нечто вроде контроля над пси‑центром… облегчение и недоверие. Затем, когда я повернулся к Дэрику, чувство предательства и ярость, накрывая друг друга, с шипением вырвались из меня.
Но Аргентайн меня опередила. Маска хладнокровия, которую она носила в клубе, исчезла, и бешенство исказило ее лицо.
— Ты, ублюдок! — ее голос вибрировал, как тонкий лист железа. — Ты, мерзавец! Как ты мог притащить кусок своего дерьма в клуб? Как ты мог сотворить такое со мной? С ним, — жест в сторону Джиро, — или с ним, — она показала на меня. Джиро стоял, молчаливый, как камень. Людской водоворот огибал нас, демонстрируя культ безразличия. — Что заставило тебя делать такие омерзительные… — Она осеклась. В ее глазах задрожали слезы. — Почему я позволила тебе сделать это со мной… — Руки Аргентайн дрогнули, будто она хотела ударить Дэрика. И внутри нее, запертая за прозрачной пеленой гнева, была боль, — та боль, которая может вырасти лишь из одного чувства…
Дэрик не сопротивлялся, заполненный той же самой дергающей болью, разрешая Аргентайн погребать его под грудой его же собственной дряни, ненавидя/любя это/ее /себя…
— Прости, — наконец выговорил Дэрик, когда Аргентайн, истощив словарный запас, уже не знала, как обозвать его, и когда не стало сил, чтобы выплевывать слова. — Прости, — уткнувшись взглядом в сточную канаву, повторил Дэрик, так покорно, как будто она была Та Минг, а он — лишь ни на что не годный ошметок, человеческое отребье.
— Отправляйся домой. Возвращайся в свою стихию. — Аргентайн сделала отсылающий жест, поворачиваясь к Дэрику спиной. — Перестань насиловать мою жизнь… — У нее не осталось сил: слова прозвучали вразрез со смыслом. Аргентайн приблизила ко мне лицо. Откинув со лба волосы, она изучала меня до тех пор, пока я не поднял голову.
— Ты в порядке? — спросила Аргентайн наконец. Она беспокоилась обо мне, истекающем болью… она беспокоилась обо мне.
Я почувствовал, как у меня задергались, словно сведенные судорогой, уголки рта.
— Мозги больше не лезут из ушей… Ну, в общем да. Секс еще никогда меня не убивал. Думаю, выживу.
Аргентайн слабо улыбнулась:
— Откровенно, — сказала она. — Похоже, ты знаешь эту территорию наизусть. — Она дотронулась до моей груди, затем бессильно опустила руку. — Ты не отведешь этих потерявшихся детишек домой? Раз уж ты — единственный, кто на самом деле знает, где это. — Она кинула взгляд на Дэрика и Джиро.
Я кивнул, почувствовав, что начинаю улыбаться помимо своей воли.
Аргентайн начала поворачиваться, чтобы уйти. Но поворачивалось лишь ее тело. Мозг оставался на месте… И тут она вдруг быстро подошла, притянула меня к себе и поцеловала долгим и жадным поцелуем, вонзив ногти мне в спину. Оттолкнув меня, Аргентайн сделала несколько напряженных, быстрых шагов и снова остановилась, глядя на меня и улыбаясь. В глазах ее плясал жар.
— Теперь ты знаешь, почему я должна была вышвырнуть тебя отсюда, — она кивком показала на вход в клуб и глубоко вздохнула. — Если это помогает, вспомни при случае.
Она опустилась перед Джиро на корточки и крепко обняла его. Тот стоял прямо, как деревянный, и молчал.
— О! Малыш, — отводя взгляд, сказала Аргентайн, — иногда жизнь — самое горькое лекарство. Если тебе приходится его принимать, то все же лучше получать его из рук того, кому ты не безразличен… Ты здорово танцуешь. А сейчас — иди. — Она слегка подтолкнула Джиро к флайеру. Он залез в него, такой же оцепенело‑покорный, каким был я десять минут назад.
Аргентайн прошла мимо, слегка задев меня бедром; от ее тела исходило тепло. Потом прошла мимо Дэрика, чей взгляд перескакивал с Аргентайн на меня и обратно.
— Ты сам виноват, — бросила ему Аргентайн. Глаза Дэрика следовали за ее движениями, как охотничья собака за дичью. Дверь Пургатория распахнулась, как только Аргентайн начала спускаться по ступеням, и с шумом захлопнулась за ней.
Я подождал, пока глаза Дэрика снова не зафиксировались на мне. Я был готов смять его физиономию в лепешку, если бы заметил в его глазах и за ними хоть что‑нибудь, напоминающее смех. Но мозг Дэрика окрасился в цвет улицы, в цвет потери, беды, ярости и отчаяния. Я сел во флайер.
Спустя несколько долгих минут он забрался тоже и приказал флайеру лететь вверх, в город. Джиро втиснулся в угол, держась подальше — насколько было возможно — от нас обоих. Я изучал свои ноги, вовсе не желая наблюдать, как мы отрываемся от земли. Рука болела. Я посмотрел на ладонь. В тусклом уличном свете я смог разглядеть черное пятно подсыхающей крови — там, где зубы Дэрика прокусили мясо. Я сконцентрировался, чтобы остановить боль и не думать о том, как это пятно появилось.
Я поднял голову. Дэрик, оказывается, тоже смотрел на рану — так умирающий от голода пожирал бы глазами наполовину недоеденный кусок мяса. Только теперь он хотел не причинить боль, а, наоборот, почувствовать ее… В тот самый миг, когда Аргентайн оставила его, что‑то, имеющее, вероятно, ко мне отношение, происходило в его мыслях. Но сейчас оно исчезло.
— Ты болен какой‑нибудь болезнью, о которой мне следует знать?
Дэрик прикусил губу и пустыми глазами уставился в окно.
Я вздохнул, кладя голову на подголовник кресла.
— Почему она так тебя поцеловала? — спросил Джиро тихим обвиняющим голосом.
Меня, Аргентайн это и имела в виду. Меня, а не Дэрика… Я лишь тряхнул головой.
— Спроси Дэрика. — Я поднял ноющую руку, указывая на его сводного брата.
Джиро не спросил. Лишь еще глубже вжался в свой угол, стараясь избавиться от замешательства и отвращения, которые наше присутствие делало только острее. И Дэрик не ответил. Если он и ощущал что‑нибудь вроде сожаления или раскаяния по поводу того, что сделал с нами, они еще не пришли ему на ум.
Я начал вытягивать щупальца к сознанию Джиро, зная, что сейчас он нуждается в помощи и что никакие слова ему не помогут. Но, начав, тут же остановился, понимая, что я не в форме. Если я попытаюсь помочь парнишке сейчас, он узнает об этом. Я провалился в свое собственное омерзение и изнеможение, оставив Джиро в покое. Внезапно я вспомнил, где мы окажемся через несколько минут. И попытался не размышлять о том, кого, в конечном счете, обвинят во всем, когда мы прибудем на место.

Глава 13

Идя за Дэриком по залам особняка, я ощущал себя как в кошмарном сне, хотелось поскорее проснуться, но я не мог. Прием Элнер еще продолжался, съежившись, правда, до размеров одной комнаты. Дэрик нырнул в первую открывшуюся в свет и шум дверь и, потеряв себя в толпе, оставил нас с Джиро позади. Я устремился за ним, не вполне понимая, облегчение или зависть побеждает во мне, когда я увидел, с какой легкостью Дэрик скользнул, улыбаясь, в свою другую кожу. Джиро переминался с ноги на ногу, не желая оставаться рядом со мной, но и чувствуя внезапно охватившую его панику при мысли о встрече с семьей… с отчимом.
— Входи, — мягко сказал я, слегка обнимая его. — Ты не сделал ничего плохого. Ты не сделал, — в сотый раз повторил я про себя.
Джиро не верил — даже больше, чем я. Он вывернулся из‑под моей руки и, не оглядываясь, побежал в середину толпы. Я остался на месте, вдруг забоявшись — сильнее Джиро — входить, когда вспомнил, что случилось днем. Мне‑то казалось, что это произошло миллионы лет назад. Но остальным, вероятно, так не казалось. Я разрешил мозгу прощупать толпу, ища хайперов или Элнер. Так или иначе, я чувствовал, что она должна быть еще здесь. Элнер могла быть много кем, но трусливой или малодушной она не была. Интересно, как проходила вечеринка, когда я улизнул? Была ли она такой же кошмарной, как и моя? И что произойдет, когда Элнер увидит меня снова?
Мои глаза безостановочно следовали за мыслями, всасывая происходящее. Колышущаяся масса тел ошеломила меня своей нормальностью. Правда, я встретил несколько экзотических особей с перьями вместо волос или с коленкоровой кожей, но все это могло быть гримом, костюмами, нарочитость которых резала глаз. Никто не походил на мертвеца с вывороченными наружу кишками. Но я мог бы сойти за человека… мог бы находиться здесь, безболезненно — в буквальном смысле, весело проводить время, проживать самый лучший вечер в своей глупой жизни… Мне следовало быть здесь…
Я спросил себя, что я должен был всем говорить, если вообще должен говорить что‑либо… Вероятно, надо врать. Я оперся о стену, уходя в безопасную тень, подальше от глаз, вдруг почувствовав, что слишком устал, чтобы двигаться. Меня окружала элита — этого мира и еще дюжин других — самые богатые, самые влиятельные и самые удачливые. Им не нужно было выставлять свою пробу напоказ, вынуждая мир щуриться, когда он смотрел на них, не нужно было заставлять замечать себя, заставлять признавать свое существование. Единственная их проблема заключалась в том, чтобы убедить друг друга, что они все еще люди, хотя их головы наполовину были забиты бионикой… и души — наполовину мертвы.
Или не наполовину, а полностью. Мой мозг споткнулся, ударившись о чью‑то голову, пустую, как яичная скорлупа. Сфокусировавшись, я стал наблюдать за ним: абсолютно незнакомый мне человек вполне нормального вида бродил в толпе с напитком в руке. Двигался он, как и остальные гости, по тому же бесцельному круговому маршруту, выдавая запрограммированные реакции и шаблонные ответы, когда это было необходимо, кружа, точно коршун… Зачем? Я протолкнулся глубже, в пустоту, где должен был находиться мозг. Осторожничать нужды не было: он не мог чувствовать меня. Орган оказался девственным и неосязаемым — сморщенная серая емкость из плоти, в которой должна была храниться таинственная магическая сила, делающая его чувствующим бытием. Но я обнаружил лишь кусок мяса. Что‑то было внутри него, что поддерживало его жизненные характеристики, позволяло реагировать… Зомби. Да, это он. Не что иное, как мертвая биомякоть имитировала его мозг.
Мой желудок перевернулся. Элнер. Где она, черт побери?! Я вдруг понял, что Элнер здесь, что он ждал, пока толпа немного рассосется, ждал удобного момента. И я нашел Элнер — она стояла в дальнем конце комнаты, разговаривая о том, что ее абсолютно не волновало, с типом, которого она не знала. Она сложила руки на груди, ее грубоватые, с выпирающими костяшками, пальцы вцепились в локти; лишь эта маленькая деталь выдавала состояние Элнер, а так вы бы ни за что не подумали, что выдержать этот прием для Элнер — все равно, что выстоять ночь босыми ногами на битом стекле — удовольствие примерно одинаковое.
Я углубился в комнату, держа мозг Элнер под прицелом, пока расчищал себе дорогу. Это походило на прощупывание ночной толпы в Старом городе… Какой‑то сладко свербящий зуд, наполовину схороненный в мозгу, сигнализировал мне о том, что я могу ослепить половину присутствующих и они даже не узнают, что случилось…
Вдруг две пары рук сжали мне локти. Мужчина и женщина, мне незнакомые, с вкрадчивым взглядом и вежливыми безупречными лицами улыбались мне.
— Какая радость — видеть вас… Как хорошо, что вы смогли прийти…
Нажим внезапно усилился, и, если бы я не перестал выворачиваться, кости треснули бы. Я перестал. Я смотрел на них, ощупывая себя… Легионеры. Чувство вины влепило мне звонкую пощечину. Но затем я понял, что это охрана Элнер, которой она наказала следить за мной. Они знали, что я знаю, кто они такие, и что я услышу скрытое за бессмысленными словами сообщение.
— Послушайте, — начал я, — мне нужно рассказать…
— …Взгляни на его руку, Адсон. Бедный мальчик, что бы ты там ни сотворил со своей рукой, идем, сердце мое, мы вылечим ее… (Не устраивай сцен, ты, маленький ублюдок, следуй за нами — и все…). — Они развернули меня и повели к дверям.
Вдруг я заметил Ласуль. Она меня — тоже: передо мной вспыхнула картинка: как я выгляжу со стороны: без куртки, мятая, застегнутая не на ту пуговицу рубаха вытащена из штанов…
Я открыл рот:
— Где…
Узел, который они сотворили из моих локтей, так быстро и туго затянулся, что мне пришлось стиснуть зубы, чтобы не заорать.
— (Доставьте меня к Брэди, или весь зал услышит это, солдафоны!)
Хватка ослабла, словно я обжег их, превратившись в раскаленный кусок металла.
— Мне необходимо встретиться с ним, — сказал я легионерам, понизив голос, поскольку к нам приближалась Ласуль. — Это важно. О леди Элнер.
Ласуль обыскивала взглядом толпу, тревожно хмурясь, но искала она не меня.
— Кот, вы не видели Джиро? Я потеряла его, когда…
— Мы доставим тебя к Брэди, — проворчал мужчина скрипучим голосом, опять подталкивая меня вперед. — Двигай.
— Джиро в порядке, — бросил я через плечо. — Объясню позже. — Я не представлял, как, когда и что же, черт возьми, я собираюсь ей объяснять.
Брэди ждал нас в сумрачном холле сразу за дверями.
— Брэди, у меня есть…
— Что на этот раз? — Рот его расползся в обычной сардонической улыбке. — Сначала хотел сбежать ты, а теперь уже им пришлось оттаскивать тебя от леди?
Двое легионеров ЦХИ, стражами стоящих у меня по бокам, смотрели на Брэди, как на змею.
— Леди Элнер приказала не пускать его к ней сегодня вечером, — решительно вставила женщина.
— Мне никто не говорил. — Брэди в упор смотрел на легионеров, но вдруг — было незаметно, чтобы зрачки Брэди двигались, — оказалось, что он смотрит на меня. — Кто сделал это с твоей рукой?
— Сам себя укусил во время еды. Заткнитесь и слушайте, черт бы вас побрал. В зале есть чужак. С дохлыми мозгами…
Смех Брэди прогремел по залу раскатистым эхом.
— Почти все в комнате — твердолобые. Едва ли это секрет.
— Буквально! Вот дьявол! Он — пустышка, им кто‑то управляет. Внутри у него никого нет. — Я нервно провел рукой по волосам. — Думаю, может он следит за леди.
Брэди непроизвольно мотнул головой, словно готовый прямо с порога отвергнуть эту идею. Но потом сказал:
— Покажи мне его.
Охрана Элнер закостенела на месте, как будто решившись остановить нас своими собственными телами.
— Он не войдет. У нас приказ…
— Он работает на меня, — сказал Брэди, — а вы — нет. Это моя система, и покрывает она в равной степени всех, кто ходит по этой земле. — За спиной Брэди, в темной нише, неожиданно возникли еще два легионера в форме Центавра. — И вас — тоже.
Узел из моих локтей развязался. Легионеры даже не пошевелились, когда я повернулся. Я не стал ждать, когда Брэди наступит мне на пятки, и быстро пошел к залу. Остановившись в дверях, просвечивая толпу, я нашел Элнер. Она разговаривала с Дэриком и Ласуль. Я поменял курс, вовсе не желая знать, что Дэрик им плетет, и пытаясь не ослаблять концентрации.
— Там, — показал я. Твердолобый медленно продвигался наискосок через комнату к Элнер, улыбаясь. Скорлупа вместо головы. Мозг мой сжался от страха.
— Уберите его отсюда. Он несет беду…
Брэди пристально наблюдал за незнакомцем. И только Бог знает, что происходило в спрятанных за его глазами системах.
— Обыкновенный, законный гость. Ни внутри, ни снаружи его тела нет ничего, что могло бы причинить кому‑либо вред. Ничего явного или скрытого. Он пьет что‑то вполне безобидное. — Брэди взглянул на меня: — Ты, должно быть, перебрал вина. Ради Бога, заправь рубашку. — Он стал поворачиваться, чтобы уйти.
— Брэди! — Я схватил его за руку.
Он вырвал ее.
— Никогда не делай этого, — пробурчал он, разглаживая рукав. Потом ушел.
Я выругался и вернулся в комнату, следуя за Элнер.
Дэрик засек меня и слегка подтолкнул Элнер под локоть. Она не заметила его улыбки, оборачиваясь и выискивая глазами в толпе мое лицо. Ласуль тоже подняла глаза. Я почувствовал, что Элнер, увидев, что я продираюсь к ней, стала мысленно дозваниваться до своей охраны и еще больше нахмурилась, когда они не появились.
— Леди… — произнес я задыхаясь и приблизившись к Элнер настолько, чтобы не нужно было орать. — Пожалуйста, мадам… — Я не позаботился установить контакта, зная, как она отреагирует. Я заметил, что тот ходячий овощ остановился за несколько метров от Элнер и улыбнулся мне своей пустой улыбкой. Он взглянул на Элнер и неловко глотнул из стакана.
Сейчас Элнер вызывала Джордан, поняв, что легионеры не идут. Нечто среднее между разочарованием и паникой начало пружиной наматываться внутри нее. Она мельком оглядела мою покрытую пятнами сиропа одежду, ненавидя самый вид мой.
— Мез Кот, — невозмутимым холодным голосом отчеканила она, — что вы здесь делаете?
— Мадам, я думаю, что вы в опасности. Объяснять нет времени. Пожалуйста, не могли бы вы пойти со мной? — Я потянулся к ее руке.
— И где моя охрана? — Элнер стала тверже камня и вцепилась пальцами себе в бока. — Что вы здесь делаете?
— Вероятно, хочет рассказать вам про вечер в Пургатории. — Дэрик злобно покосился на меня. — Я вот только что говорил им, как здорово ты ведешь игру.
Кровь бросилась мне в лицо.
— Заткнись, ты, подонок!
Теперь уже хмурилась и Ласуль. Головы стали поворачиваться в нашу сторону. По залу прокатился шепоток.
— Леди, я вам объясню все что хотите, если вы сейчас же пойдете со мной. — Я схватил ее за руку, изо всех сил таща за собой. — Ничего страшного, клянусь…
Я заметил приближающуюся Джордан. Она прошла мимо твердолобого, отпихнув его с дороги. Он чуть не расплескал коктейль. Допив его большим решительным глотком, этот растительный организм впился в нас взглядом. Коктейль. Заметив, что мы уходим, он пододвинулся к нам… Коктейль.
— (Ложись! О, дьявол!)
Я с силой толкнул Элнер, вбив ее в Дэрика и Ласуль, швыряя их всех на пол. Они упали плашмя; я повалился сверху, в сплетение острых локтей и коленей, в тот миг, когда незнакомец взорвался.
Взрывная волна ударила в барабанные перепонки. Еще несколько тел рухнули мне на спину, выбив воздух из моих легких. Так я лежал довольно долго, пытаясь дышать, пытаясь понять, свою или чужую боль я чувствую, моими ли были стоны и вопли, и влага, тонкой струйкой стекающая в глаз, — не моя ли кровь? Все происходило точно при замедленной съемке: звуки, движения, ощущения — как будто приливная волна, ударив, утащила меня в океан, и я тонул…
Кто‑то стаскивал с меня тела. Кто‑то и меня вытаскивал из этой кучи, приняв за труп. Заморгав, я открыл глаза. Пространство было заполнено форменными куртками, эмблемами Центавра, кровью. Чья‑то рука скользнула по моему плечу. Оторванная рука. Я видел, как она упала на пол в красную лужу. Видел Ласуль, услышал, как она не переставая кричала; Дэрика, молчаливого и оцепеневшего, Элнер — ее глаза были закрыты… Мою голову распирало от шока, боли и ужаса, и я не мог вместить все это.
Внезапно передо мной возник, загораживая реальность, Брэди. Он приподнял мою голову за подбородок.
— Ты можешь меня слышать?
— Нет, — еле выговорил я, проводя пальцами по уху. Я тоже готов был закричать, когда попытался найти в себе силы, чтобы заблокировать мозг, отрезать этот страшный шум…
Брэди наклонился ниже:
— Черт побери, парень! Как ты узнал?..
Я выругался, качнув головой.
— Говорил вам. Я говорил вам… — только и смог я выдавить. И только этот ответ и заслужил Брэди.

Глава 14

Человек‑бомба убил троих. Элнер среди них не было. Овощ основательно попортил целую груду экстравагантной одежды; еще около двух десятков людей перевезли в медицинский центр. Я был одним из них, хотя самое большее, что медикам пришлось сделать со мной, — это немного привести меня в порядок. Они просканировали меня и вытащили несколько осколков кости — из скелета бомбы вышла отличная картечь. Затем меня отпустили. Я был здорово помят и наполовину оглох; но, с другой стороны, если так прикинуть, то для того, с кого только что соскребли чужие кишки, финал представлялся мне вполне закономерным.
Я наконец позволил себе взглянуть на мир, когда они сказали, что я могу идти. Одевшись во взявшуюся из ниоткуда чистую одежду, я вышел за дверь и, налетев на человеческое заграждение, остановился.
Я знал, что нахожусь в больнице — в хорошей больнице, судя по клиентуре. Но комната, в которую я попал, вполне соответствовала номеру‑люксу в лучшем отеле Н'уика: прохладный зеленоватый холл — олицетворение уюта и покоя: толстые ковры на полу, скрытые лампы, неслышная музыка, плавно вливающаяся в сознание, минуя слух; ни антисептических покрытий, ни керамики, ни шума; ни намека на то, что кто‑то чувствует боль или нуждается в помощи. От комнаты несло абсолютной потусторонностью. Но, несмотря на это, горстка сидящих на круглой кушетке людей здорово походила на уцелевших после природного катаклизма счастливчиков, собранных в Ладье Жизни. Все до одного переоделись.
Ласуль сидела, обняв Джиро, с белым строгим лицом, словно приняла дозу тех успокаивающих средств, которыми они пытались приглушить меня. Напротив, на самом краешке сидения — будто посаженый на кол, — примостился Дэрик. Заметив меня, он сжал челюсти и на этот раз пасти не раскрыл. Все собравшиеся были Та Мингами. Я узнал еще двоих; один из них был Харон. И ни одного пришлого — за исключением меня.
И Брэди. Он стоял в кольце лиц, вероятно задавая вопросы. А может отвечая на вопросы. Я не мог слышать его слов, но не позволил себе подключиться к их ощущениям; пока, во всяком случае. Я все еще висел на краю. Мне удалось — нить за нитью — выстроить мысленный щит, разделивший безмолвием меня и окружавшую меня агонию. И я боялся опустить его.
Я не шевелился, размышляя о том, не попал ли я сюда по ошибке, когда головы начали поворачиваться в мою сторону. Но Брэди жестом пригласил меня войти, произнося что‑то нетерпеливо звучавшее — я не мог понять что. Я присоединился к кругу Та Мингов, чувствуя обращенные на меня взгляды. Все они должны были знать, кем и чем я был сейчас, но я до сих пор не был уверен, что это означало. Мельком взглянув на них, я опустил глаза, облизывая спекшиеся губы.
— Спасибо, — шепнула Ласуль.
Она улыбалась, ероша Джиро волосы. Потемневшими глазами Джиро посмотрел на меня и прижался к матери. По кругу пробежали улыбки, «спасибо» отозвалось многократным эхом. Харон Та Минг молчал. Ни одного просвета в холодной стене его лица.
Дэрик тоже сидел с застывшим лицом — кривое отражение отца.
— Добро пожаловать, — сказал я, выдержав его взгляд. Дэрик отвел глаза, и их выражение внезапно изменилось. Я было подумал, что ему стыдно, но, возможно, мне так только показалось.
— Где Элнер? — Спросив, я понял, что забыл сказать «леди». Но никто не нахмурился. Возможно, что спасение ее жизни давало мне право забыть. Один раз. — Она в порядке?
Брэди сел на расстоянии вытянутой руки от меня. Кивнул.
— Благодаря твоей… лояльности. — Он запнулся, как и тогда, во время нашей первой беседы, словно ненавидя саму необходимость произносить эти слова. Он тер пальцем бровь. Я никогда не видел, чтобы Брэди нервничал до такой степени.
Может, Брэди скорее предпочел бы увидеть на несколько трупов больше, чем получить от меня доказательства своей промашки. И что он рассказал Та Мингам? Что он не послушал меня? Я промолчал.
— Элнер с Филиппой, — сказала Ласуль.
Я вдруг вспомнил, что Джордан проходила мимо чужака в тот самый момент, когда он приканчивал коктейль.
Ласуль кивнула, читая в моих глазах вопрос.
— Филипа… тяжело ранена. — Она вздохнула, сдерживая дрожь в голосе. — Говорят… они не знают… — Она запнулась и заморгала, словно глаза ее болели изнутри.
Я поморщился. Посмотрел на Брэди. Он сжал губы.
— Могу я поговорить с ней? С Элнер. С леди Элнер, я имею в виду. Мне необходимо сказать ей… что‑то.
Брэди скорчил кривую мину, а Харон сказал:
— У меня есть несколько вопросов по поводу случившегося, на которые я хочу получить ответ, прежде чем ты выйдешь отсюда. — Голос его был так же холоден, как и выражение глаз.
Глядя на Харона, я замотал головой.
— Не сегодня, — сказал я, не опуская глаз. Я поднялся — медленно, потому что тело онемело, — и продолжал: — Я чертовски устал. Я лишь хочу встретиться с леди, а потом пойти спать. Спросите завтра.
Харон застыл. Я в первый раз увидел на его лице живую эмоцию. Харон не верил своим ушам. Я не успел открыт рот, как вмешалась Ласуль:
— Конечно, Кот. Я проведу тебя к ней. А потом… — Она посмотрела на Харона, затем на меня. — Может, ты будешь настолько добр, что навестишь нас в поместье? — Ласуль встала, слегка подтолкнув Джиро, чтобы он тоже поднялся.
У меня по лицу вдруг пополз румянец.
— Да, мадам.
— Ласуль. — Харон, подавшись вперед, крепко сжал ей запястье. — Сегодня мы ночуем в городе.
Ласуль побледнела еще больше, потом вспыхнула.
— Нет, — твердо сказала она, — ты, если хочешь, можешь делать вид, что ничего не произошло. Но не я. И не Джиро. — Она рывком высвободила руку и шагнула ко мне. Джиро шагнул следом, нервно оглядываясь.
Харон привстал, сел обратно под тяжестью взглядов — все пристально наблюдали сцену.
— Хорошо. Тогда встретимся завтра. — Харон смотрел то на меня, то на Ласуль.
Ласуль вызывающе подняла голову — непокорность еще бурлила в ней. Рука ее мягко сжала мою. Я заметил, что Харон вцепился взглядом в ее руку, и пожалел, что Ласуль сделала это. Но мне ничего не оставалось, как просто последовать за ней к выходу.
Элнер одиноко сидела в другой комнате, которая едва ли могла сойти за комнату ожидания в больнице. Но она была таковой, и Элнер ждала. Горе, шок, изнеможение отражались на ее лице… — все то, что я не разрешал себе читать в ее мозгу. Элнер сидела спиной к лежащему горизонтально огромному черному стеклу. Сперва я принял его за зеркало. Но это было не зеркало. За стеклом, внизу, располагалась операционная. Элнер при желании могла наблюдать за операцией отсюда. Она была настолько близко к Джордан, насколько это вообще было возможно.
— Элнер, — мягко позвала Ласуль, входя в комнату.
Элнер вскинула голову, застывшее в ее взгляде страдание постепенно угасало. Она тяжело поднялась, чуть покачиваясь, и протянула руки к Ласуль и Джиро. Обняв их, она посадила их рядом с собой.
Когда Элнер поглядела на меня, я отступил назад, чувствуя себя незваным гостем. В воспаленных, с красными ободками по краям, глазах уже не было слез. Элнер долго смотрела на меня ясным спокойным взглядом пронзительно‑голубых глаз, не произнося ни слова, и я уже было пожалел, что вошел. Но Элнер протянула мне руку.
Я пересек комнату, неуверенно остановился перед ней. Медленно взял ее ладонь, и она накрыла другой рукой мою, усаживая меня рядом с собой на подушки.
— Я чувствую… — наконец произнесла она и замолчала, словно не найдя подходящих слов — впервые в жизни. — Я чувствую себя в таком долгу перед вами, что любые благодарности или даже извинения прозвучат ложью, оскорбительно для вас… — Элнер посмотрела на мою руку, и опять мне в лицо. — Но… спасибо за то, что вы сделали. Я благодарю Бога, что с вами все в порядке. И я так сожалею, Кот…
Я отвел взгляд, давясь безумным смехом, внезапно затопившим меня. Я пытался остановиться, но смех вырывался из горла удушливым лающим звуком, больше похожем на крик боли. Я зажал рот рукой, глубоко вздохнул — один раз, другой, — пока не уверился, что смогу сохранять спокойное выражение лица, когда снова посмотрю на Элнер.
Они обе наблюдали за мной, но по их виду не было похоже, что я сотворил что‑то неладное. Может быть, после того, что случилось со всеми нами, уже все казалось нормальным. Я перевел взгляд на стекло, стараясь не наводить фокуса, чтобы не увидеть то, что происходило по другую сторону.
— Я тоже извиняюсь, мадам. За… — я мотнул головой в сторону стекла, — за Филиппу. — Слова прозвучали также пусто и бессмысленно, как и извинения Элнер. Но, так или иначе, я почувствовал некоторое облегчение.
Элнер кивнула, глаза ее затуманились слезами, когда она вспомнила, что происходит внизу.
— У них все лучшее, Элнер, — стала успокаивать Ласуль, обнимая ее. — Они почти всесильны. И сделают все, что потребуется.
— Да, я знаю, — вздохнула Элнер, нервно сжимая ладони в замок.
— Ты не вернешься с нами в поместье?
Элнер покачала головой:
— Нет, мне здесь будет хорошо. Я никуда не пойду, пока не буду уверена, что… что с Филиппой все будет в порядке.
Ласуль понимающе кивнула, медленно вставая. Я поднялся тоже; подождал, пока Ласуль и Джиро не дошли до дверей.
— Мадам, — я посмотрел на Элнер, — я сказал вам правду. Я никогда не лгал вам. И про «разоблачения» Страйгера, и о моем прошлом: там, в Старом городе, я делал все это, только чтобы выжить. Это все. — И я вышел из комнаты. Я не знал, и меня даже не заботило, значили ли теперь мои слова для Элнер больше, чем раньше, и вспомнит ли она вообще, что я их сказал. По крайней мере, я‑то знал, что я их сказал.
Идя за Ласуль и Джиро по больнице, я начал осознавать, что все, кто попадался нам на пути, носили либо эмблему Центавра, либо знаки допуска к секретным материалам Центавра.
— Эта больница тоже ваша? — спросил я.
Ласуль, до того молчавшая всю дорогу, была рада отвлечься от своих мыслей.
— Это, должно быть, так выглядит. — Она рассмеялась, резко, все еще балансируя на краю чего‑то темного и печального. — Центавр вложил огромные средства в строительство этого крыла здания. В ответ мы получили в долгосрочную аренду надежное оборудование и определенные удобства. В частное пользование.
— Крыло Та Мингов? — засмеялся я.
Щеки Ласуль слегка покраснели, едва заметная улыбка тронула губы.
— Некоторые корпорации делают то же самое, — понижая голос, сказала она. — Для большей… безопасности… — Она замедлила шаги, чтобы идти со мной вровень. Ее рука крепко сжимала руку Джиро, и он даже не жаловался.
Мы поднялись на лифте в гараж. Еще несколько шагов по безмолвному пространству к флайеру — и мое налитое свинцом тело почти оцепенело, работая уже на автопилоте.
Дверь флайера заскользила вбок, открываясь. Первое, что я увидел, был Дэрик. Он попал в окружение. Дюжина хайперов роилась над ним, как мухи над куском сахара. А может, кое‑чего другого.
— Бог мой! — прошептал я. — Кто им разрешил сюда входить?
— Здесь свободный доступ… — Ласуль стреляла глазами направо и налево, ища обходной путь и корча недовольные гримасы.
— Да отстаньте же от меня! Я ничего не знаю! — отбивался Дэрик с дергающимся от раздражения лицом. — Спросите его. — Дэрик показал на нас, на меня. — Вот с ним вы хотите разговаривать. Это ваш герой… — Он нырнул в толпу хайперов и убежал, пока хайперы оборачивались, чтобы поглядеть, что он имел в виду.
Жужжащее облако окутало нас с головы до ног, припирая к стенке; мне под нос пихали руки‑камеры, прожекторы и трехглазые лица.
Внезапно первый ряд хайперов отлетел назад, как будто на них прыснули дихлофосом; эхо голосов зазвучало откуда‑то издалека — словно между нами вдруг выросла высокая толстая стена. Мы были спасены.
— Кот, — вполголоса сказала Ласуль, — вы не должны разговаривать сейчас с ними. Мы же в поле действия охранной системы Центавра.
Я заслонил рукой лицо, готовый, если понадобится, удрать, как Дэрик. Но тут я начал понимать, о чем хайперы пытаются спросить меня. Не об утреннем… а о вечернем происшествии.
Я медленно опустил руку. Шандер Мандрагора собственной персоной возник передо мной. Я мог видеть, как он посылает субвокалическое сообщение своей аудитории.
— Не, нормально, — сказал я Ласуль. — Я хочу поговорить с ними.
Когда я увидел хайперов, внезапный прилив адреналина ударил мне в голову, придав мне смелости и сообразительности. Ласуль идея не понравилась, но воздух уже заполнился треском голосов: это вновь нахлынули хайперы.
— …Молодой, склонный к полемике помощник‑телепат леди Элнер Лайрон Та Минг, — говорил Шандер Мандрагора, отпихивая кого‑то локтем и внезапно переходя на устную речь. — Да вы — герой! — Он улыбался мне — дерзко, самоуверенно; выглядел он чертовски искренним. Как и остальные хайперы, Мандрагора носил толстые защитные доспехи, прикрывающие почти все тело. Интересно, для чего им бронежилеты: защищаться друг от друга или от своих жертв?
— Расскажите, как вам удалось спасти леди и еще нескольких членов семьи Та Минг от взрыва человеческой бомбы замедленного действия. — Мандрагора впился синими, похожими на сапфиры глазами прямо в мои. Он стоял почти вплотную ко мне. Мандрагора выглядел что надо — словно сошел с экрана: поджарый, с мощной квадратной челюстью, жесткий и упорный. Когда‑то, лежа на заплесневелой обветшалой подстилке в подвале заброшенного дома, я мечтал хотя бы один денек побыть Шандером Мандрагорой. — Вы использовали свой мозг?
Сумасшедший смех вновь заметался во мне, готовый вырваться на свободу. Я проглотил его — вместе с десятком нахальных ответов, мудрых, как ослиная задница. Я не мог удержаться и таращился в объектив камеры, вмонтированный прямо в его лоб. Он сильно походил на приклеенный драгоценный камень — того же цвета, что и глаза Мандрагоры. Но как только вы понимали, что это не третий глаз, уже трудно было отвести от объектива взгляд. Он гипнотизировал, словно дуло ружья.
— Ну… — У меня в горле вдруг пересохло от страха — я боялся что‑нибудь ляпнуть, и мне пришлось опять сглатывать комок. — Да, я использовал свой… свой Дар. — Я старался, чтобы слова не звучали так, словно я смущен своим признанием. — Я наткнулся на гостя, у которого в голове было что‑то изменено. Он не был… больше человеком, он был машиной. Я знал, что я должен предостеречь леди. И почти не успел.
— Что же заставило вас читать мысли гостей в этот вечер? — спросил Мандрагора и часто‑часто заморгал, словно вдруг заинтересовавшись, что я делаю сейчас. — Вы всегда «включены»?
— Нет, — я вымучил из себя улыбку, — это тяжелая работа. Я просто выполнял свои обязанности, проверяя толпу, дабы увериться, что все в порядке. Отчасти меня для этого и наняли.
— Вы хотите сказать, что вас наняли в качестве личного шпика леди Элнер… — Вдруг чья‑то рука, взметнувшись молнией, отгородила лицо Мандрагоры; теперь глаз камеры смотрел на меня сквозь ее пальцы. Эмблема какой‑то корпорации — я не понял какой — была вытатуирована на тыльной стороне кисти.
— Нет… — Я прикусил язык, а вместе с ним и готовое было вырваться ругательство, смутно подозревая, что рука принадлежала кому‑нибудь из приспешников Страйгера.
— В качестве тайного агента Центавра?.. — Задавший вопрос хайпер носил форму Триумвирата.
— Я был нанят для ее защиты! Поскольку кто‑то пытался убить ее. Как они чуть не сделали это сегодня вечером.
— Почему леди Элнер не сказала об этом в своем опровержении? — Мандрагора вновь очутился передо мной нос к носу, позади него с земли доносились чьи‑то стоны.
Я пожал плечами, нахмурившись сильнее.
— Вероятно, ей не хотелось обсуждать это с целой галактикой.
— Леди Элнер… — сказала Ласуль очень громко и четко, — не хотела, чтобы наблюдатели и зрители подумали, что она использует свои личные проблемы, чтобы получить их поддержку. Леди Элнер понимала, что ее аргументы должны быть достаточно вескими и говорить сами за себя.
Я улыбнулся, обрадованный, что камеры и пыл хайперов перекинулись от меня к Ласуль.
— Леди Ласуль Та Минг, — объявил своим слушателям Мандрагора, вытаскивая сведения о ней из своего бионного банка памяти. — Из тех, кто уцелел в сегодняшней катастрофе. У вас есть какие‑нибудь предположения, кто хотел убить леди Элнер?
— Нет, — Ласуль медленно покачала головой. — Ни одного.
За ее глухой маской высокомерия (член правления, как‑никак) я почувствовал какую‑то заминку, замешательство.
— Как леди Элнер? Почему она до сих пор не пришла? — выкрикивал кто‑то. Мандрагора сдавал позиции.
— Она в порядке, в абсолютном порядке! — Ласуль снова пришлось повысить голос, чтобы заставить их слушать. — Личный друг леди тяжело ранена. Леди ждет новостей о ее состоянии.
— Почему выше спасли всех? — Еще один настырный влепил меня в стену. — Почему вы не оповестили охрану?
Чья это эмблема? Я даже не смог разглядеть.
— У меня не было… не было времени, — отвертелся я, удивляясь, почему это я выгораживаю Брэди.
— Почему вы не остановили его сами? Почему допустили, чтобы те люди погибли? Вы могли остановить его мыслью.
— Это работает по‑другому. Я просто телепат, к тому же не очень хороший. Я не рог. И не легионер.
— Но вы — преступник. Зачем леди наняла предателя, который работал на телепата‑террориста? Почему вы на свободе? Соджонер Страйгер назвал вас…
— Я знаю, кем он меня назвал. — Я оттолкнул камеру, и на ее месте тут же появились три других. — Он — лжец! — Припертый к стенке, я извивался до тех пор, пока не смог увидеть Мандрагору, а он — меня. — Вы сегодня позволили Страйгеру опорочить леди! — орал я. (Мандрагора сделал это… он может и исправить.) — Господи! Да я не верю этому — я не работал на Квиксилвера. Я убил его! Кто‑нибудь из вас знает это? Как же, черт возьми, вы можете знать обо мне все и не знать этого?
— Вы имеете в виду, что вы были членом террористической группы и выдали его ФТУ? — настаивал Мандрагора. Безмозглый ублюдок!
— Я убил его, защищая себя, будь оно проклято! Убил, чтобы спасти своих друзей и ваш вонючий телхассиум! Я не изменник, я работал на ФТУ. У вас вся башка забита историей, какого черта вы не пользуетесь этим? Тогда мы были телепатами‑героями и были ими ровно столько, сколько времени требуется, чтобы произнести наши имена. «Герои вонючие». Вот как сегодня вечером. Но я пропустил сей прекрасный момент, потому что со мной случился нервный припадок после убийства. Вот что значит — быть телепатом! Вот что значит — убить кого‑нибудь… — Мне пришлось замолчать, чтобы перевести дух. Внезапно наступила звенящая тишина. Я продолжал: — И я считаю, что в нашем обществе и телепаты и герои значат меньше куска дерьма!
Вопросы посыпались снова, но я уже шел к флайеру. Ласуль и Джиро едва поспевали за мной.
Дверь плавно закрылась, отгораживая нас от жужжащих трехглазых насекомых, и флайер взмыл вверх, повинуясь приказу Ласуль. Когда гараж остался позади, раздался чересчур нормальный, механический голос флайера: «Леди Ласуль, я обнаружил в одежде пассажиров пять незаконно установленных подслушивающих устройств».
— Обезвредьте их, — сказала Ласуль холодно. Она еще не отошла от стычки с хайперами. Мне показалось, что я почувствовал огненную лапу взрыва, пережегшего жучки. Ласуль дождалась, пока голос не отрапортовал: «Чисто». Потом тяжело села в кресло, закрыла фуками лицо. Секунду спустя ее руки скользнули вниз и вяло упали в колени.
— Они подсадили жучков? — недоверчиво спросил я.
Ласуль кивнула. На щеках ее заблестели, то вспыхивая, то потухая в свете проплывающих мимо уличных фонарей, слезы. Джиро поглядел на плачущую маму, и губы его задрожали. И вдруг по его лицу заструились прозрачные дорожки. Джиро уткнулся в мамино плечо и заревел.
Я с трудом сглотнул подкативший к горлу комок, держа мозг свернутым в тугой жгут, боясь, что через минуту плачущих окажется уже трое.
— Простите, — пробормотал я, только сейчас начиная понимать, чего ей стоило сохранять в присутствии хайперов гордое, холодное выражение лица — ради того, чтобы защитить меня, Элнер. — Я не знал, что они… — У меня сжались кулаки, снова разжались — от усталости я не мог долго злиться. У меня болело все тело, нервы были обожжены, словно с меня содрали кожу. Я пожалел, что не взял то успокоительное, что мне предлагали в больнице.
— Все нормально, — соврала Ласуль. — Я привыкла к хайперам. — Она села прямо, вытирая глаза. — Просто хайперы оказались последней каплей… Они не имели права поступать так с вами и, через вас, с Элнер. Не имели права! — Ласуль высморкалась. — Но они только и умеют, что…
— Я знаю, что хайперы корпораций все — лжецы, — сказал я, перекатывая языком во рту кислые слова. — Я только не знал, что хайперы «Независимых» все поголовно — безмозглые ублюдки.
У Ласуль дрогнули губы, а Джиро поднял лицо и уставился на меня, точно не поверив, что кто‑то так разговаривает с его мамой.
— Извините, мадам, — я отвернулся к окну, за которым поднималась огромная луна. Мир под ногами был черен. На мгновение заколотилось сердце: мне вспомнилось другое место…
— Не извиняйтесь, — сказала Ласуль. — Занятное, свежее определение.
Лицо Ласуль снова потемнело — она уже думала о другом: нашим хайперам следовало бы быть там и рассказать правду. Я не понимаю, почему они не знают правды.
Я посмотрел на нее, осознавая, что, хотя Ласуль теперь знала обо мне то же, что и все остальные, — и ложь и правду, — для нее, похоже, не было между ними никакой разницы.
— Мадам, — я не назвал ее по имени, потому что Джиро все еще странно косился на меня, — Брэди говорил что‑нибудь сегодня вечером в больнице — о том, что там Страйгер обо мне вещал? — Ласуль отрицательно покачала головой. — И никто не спросил его?
— Двоюродный дедушка Хванг спрашивал, — вмешался Джиро. — Харон сказал: «Забудьте про это». Он сказал, что разницы нет, что все повернулось как надо.
— Как надо? — Я помрачнел, размышляя о том, что же, черт подери, имел в виду Харон. Смертельна усталый, я не мог собрать свои мозги в кучу.
— Я не предатель, — только и сказал я.
Лицо Ласуль, бледное и холодное в лунном свете, повернулось ко мне:
— Я никогда не считала вас предателем.
— Почему?
Ласуль, вдруг опустив глаза, пожала плечами:
— Вы ведете себя иначе.
Эти слова тоже прозвучали бессмысленно, но я не настаивал. Вместо этого я спросил:
— А что вам и леди рассказал Дэрик?
Ласуль удивилась, точно я спросил о какой‑то ерунде.
— Он сказал, что взял вас и Джиро посмотреть мистерию Аргентайн. Что, похоже, вы получили от шоу больше наслаждения, чем Джиро… Я сказала Дэрику, чтобы он без моего разрешения мальчика никуда не водил. — Ласуль обняла сына, как бы защищая его.
Я был рад, что темнота скрывала наши лица.
— Я никуда больше не пойду с Дэриком, — пробурчал Джиро. Злость и ощущение того, что его предали, сквозили в его голосе. Он то и дело бросал на меня странные взгляды.
— Почему? — спросила Ласуль.
— Он — жулик, — отрезал Джиро.
Пальцы Ласуль задвигались, задавая короткий молчаливый вопрос — что‑то вроде азбуки для глухонемых или тайного кода. Джиро отрицательно мотнул головой. Ласуль перевела взгляд на меня. Спазм скрутил мой желудок — я ждал ее вопроса о том, что же произошло в клубе на самом деле. Но Ласуль не спросила. Оставшуюся дорогу все молчали.
Когда мы наконец достигли поместья, я помог Ласуль довести мальчика до комнаты. Слишком измученный, чтобы двигаться, я оперся о косяк двери и ждал, пока она укладывала его в постель. Но, когда Ласуль притушила свет и вышла в коридор, я услышал, как Джиро позвал меня. На мой молчаливый вопрос Ласуль кивнула. Я вошел в комнату.
— Кот?.. — снова позвал мальчик сонным голосом, глаза его слипались.
— Да, я здесь.
Когда зрачки привыкли к темноте, я смог разглядеть в тусклом отблеске коридорных ламп его лицо. Мое лицо он видеть, не мог.
— Ты, вероятно, считаешь меня и вправду глупым? Нет разве? — спросил он.
— Нет, — улыбнулся я, — и вправду счастливым. Думаю, что ни у кого счастье не длится вечно.
— Ты спас тетю Элнер, как и обещал. И мою маму тоже… — Его голос задрожал, глаза опять стали влажными. — Я дам тебе все, что ты захочешь. У меня есть такая штука, какой ты никогда не видывал…
Я молча повернулся и пошел к двери.
— Кот?..
Я остановился.
— Я испугался тебя сегодня вечером. И ненавидел тебя…
— Знаю.
— А теперь — нет.
Я улыбнулся:
— Вот все, что мне надо.
Ласуль с любопытством наблюдала за нами из дверей.
— Он лишь хотел сказать вам спасибо. — Поколебавшись, она вытянула руку и взяла меня за локоть. — Кот…
— Вы уже сказали спасибо, мадам. Спокойной ночи. — Чтобы не случилось непоправимого, я повернулся и пошел по коридору. Спотыкаясь на каждой ступеньке, я поднялся по лестнице в свою комнату и упал на кровать, едва успев стащить одежду.
И не мог заснуть. Я чувствовал, как капают, словно вода, секунды. Раз… два… три… Одна за другой. Чувствовал, как каждый сантиметр моего распластанного тела дергается, исходит мурашками и дрожит, точно лопнувшая струна. Я попробовал закрыть глаза, но передо мной возникали образы, которые мне вовсе не хотелось видеть. Я открывал глаза, и пустая кровать в пустой комнате лишь напоминала мне о моем одиночестве.
… Дверь тихо открылась, и кто‑то шагнул внутрь. Лунный свет выхватил из темноты окутывающее пришельца серое облако… Джули. Тонкий острый лучик света вспыхнул в ладони, ведя Ласуль сквозь темноту ко мне.
— Ласуль… — Я рывком сел, покрывала сползли с перебинтованного плеча. Ты не должна быть здесь, не делай этого, я хочу тебя… Я боялся говорить, потому что не знал, какое слово вырвется у меня изо рта первым.
Она поставила маленький светильник на стол возле кровати и остановилась, глядя мне прямо в глаза. Ее волосы цвета ночи рассыпались по плечам, кожа в луче света янтарно светилась. Она медленно подняла руку к груди и начала расстегивать жемчужины‑пуговицы, переливающиеся на воротнике свободной ночной рубашки.
— Подожди… — сдавленно прошептал я.
Пальцы ее застыли, взгляд замер.
— А Харон? — Я отвел взгляд, не вполне уверенный, кого боюсь больше — ее или себя. — Если кто‑нибудь узнает…
Глаза ее вдруг заблестели слезами.
— Пожалуйста… — сказала Ласуль прерывающимся голосом, — пожалуйста, не заставляй меня просить милостыню. Мне нужен кто‑нибудь. Я не хочу оставаться одна этой ночью…
Я вытянул руку. Ласуль сжала ее, поцеловала, опускаясь на постель. От изумления у меня кружилась голова. Я слегка расслабил сжатый кулак, в котором мой мозг пребывал с самого момента взрыва, разрешая щупальцам коснуться ее мыслей, ее чувств. Ласуль почти умерла сегодня вечером… Но она была жива, настолько жива, что каждый нерв ее тела звенел желанием. Ничего не имело значения: ни сегодня, ни Харон, ни завтра, ни то, кем была она, и даже то, кем был я. Ласуль смертельно хотелось чувствовать любовь, и это все, что она знала. Она хотела, чтобы я любил ее, я и никто другой, ибо она понимала по моему взгляду, как сильно хотел этого я.
Плохо действующими руками я притянул Ласуль к себе, нашел ее губы и поцеловал вас, чувствуя на щеке легкое прикосновенье ее волос. Почти сразу, не в силах встретить ее взгляд, я откинулся назад, с голодным огнем вместо крови, выжигающим мне вены… не зная, что делать дальше. Почти полжизни я провалялся голый в постели с разными незнакомками; но все, что было между нами, — это деньги. Безымянные, безликие, мы делали то, что вынуждены были делать, без единой эмоции и без надежды. Я никогда не встречал такую женщину, как Ласуль, — красивую, недосягаемую — даже в моих бурных фантазиях. Женщину, которая хотела меня… Которая ожидала того, чего я, возможно, и не знал, как ей дать. И страх от незнания, как стать тем, кем она хотела, чтобы я был, внезапно показался мне самым кошмарным страхом, который когда‑либо овладевал мной.
Но Ласуль взяла мою ладонь так нежно, словно она думала, что я — девственник, и положила ее себе на грудь. Негнущимися пальцами я стал нащупывать — одну за другой — пуговицы ее рубашки, неуклюже и неуверенно заканчивая то, что она начала. Рубашка словно растаяла под неловкими пальцами — точно она вела свою собственную жизнь; шелк превращался в плоть — бархатную, мягкую и податливую. Я содрогнулся от электрического шока, когда Ласуль прижалась ко мне всем телом. Перекатившись, я осторожно лег на нее, чувствуя, как набухший горячий бугорок внизу ее живота касается моего паха, внезапно пронзенного сладкой болью. И дальше стало так легко — после всего, что случилось сегодня вечером… слишком легко.
Ласуль порывисто прильнула ко мне, полуоткрытый рот дышал мучительным желанием поцелуя. Губы ее, похожие на цветок после дождя, я мог целовать вечно, потеряв себя во влажном теплом прикосновении, наслаждаясь… она всегда хотела, чтобы ее так целовали, целовали долго… бесконечно… хотела впитывать мои поцелуи, как сухая земля впитывает воду. Легкие теплые пальцы, едва касаясь моего тела, медленными кругами исследовали мою спину, белесые шрамы, гладкую смуглую кожу, бедра. Я спустился чуть ниже, накрывая ладонями ее груди, провел слегка дрожавшими пальцами по мягкому, чуть выступающему холму живота и скользнул дальше — в теплую, жаждущую моего прикосновения ложбинку между ног.
Ласуль тихо застонала, бедра ее подались вперед, навстречу моим пальцам, приглашая, подталкивая их все ниже и ниже, к заветному месту. Я чувствовал мурлыканье ее мозга, такого же открытого и томящегося, как и ее тело. Я, как слепой за поводырем, следовал за ее шепотом все глубже и глубже, пока не ощутил, ослепленный ее исступлением, как в мозгу Ласуль каждая клеточка пульсирует томительно‑сладкой болью, мучительно истекает вожделением. До этого, пока я владел свои Даром, я никогда не любил так ни одну женщину: не представлял, что может творить Дар, как он удваивает всякое мгновение желания и восторга; ее наслаждение сплеталось с моим до тех пор, пока каждое мое прикосновение к ее телу не стало отдаваться таким же головокружительным жарким эхом, как и ее прикосновение ко мне. Внезапно я перестал бояться, что не смогу дать Ласуль того, чего она так хочет. Потому что я знал, чего она хочет…
Я провел губами по ее шее, плечам, по соскам, пахнущим чем‑то сладким, детским… следуя по открытой ею тропинке, повинуясь ее молчаливой просьбе и лихорадке, все настойчивей захватывающей мое тело и мозг. Ласуль задышала часто, отрывисто, извиваясь всем телом, жаркая волна конвульсии захлестнула ее, когда в ее мозг начало просачиваться осознание происходящего. Удивление, радость, восхищение, безумная тоска, растущая внутри паника…
Руки, обнимавшие, ласкавшие, торопившие меня, вдруг уперлись мне в грудь, пытаясь меня оттолкнуть. Хватая ртом воздух, я отпустил Ласуль, откидываясь назад, освобождая пространство и время, чтобы дать жару ее не утихающего желания выжечь страх. Раз… два… три… — бухало сердце. И я начал снова; теперь — осторожнее, бережнее, не стараясь отвечать на каждый призыв, сдерживая томительный озноб, растягивая наслаждение, давая Ласуль почувствовать, что в ее теле все еще остается заветное место, которое она могла скрывать, пусть даже только мысленно. Мои губы водили по источающей болезненно‑острое томление коже, кружа в медленном выжидающем танце, иногда замирая на месте, исследуя — сантиметр за сантиметром — ее тело, пока наконец не встретили изнывающее ожиданием прикосновения лоно.
И поднимающееся в нас наслаждение, взметнувшись крутой пронзительно‑сладкой волной, захлестнуло наши тела, заливая каждую клеточку, каждый нерв, пробираясь по жилам и венам, вспенивая кровь. Мне едва удавалось контролировать себя. Я вжался бедрами в ее бедра, дотронулся упругой, налитой желанием плотью до лобка. Провел вдоль пурпурной ложбинки и, наконец, скользнул внутрь, в пульсирующую горячую влажность, теперь готовую принять в себя набухший вожделением член. Я начал двигаться, сперва медленно, чувствуя себя внутри нее, оглушенный ощущением. Ласуль изогнулась навстречу моим толчкам, направляя меня, и обжигающий прилив поднимался во мне выше и выше, к невообразимому пику, переливаясь через меня, выплескиваясь из меня, хлынув по переплетенным нитям контакта в открытый, незащищенный мозг Ласуль. Ее наслаждение вернулось ко мне опять, ее экстаз, сплавляя нас в единое целое, отражался в моем, сливаясь с ним в водовороте оргазма, — так водные потоки кружатся в бурлящем кипятке. Я впился губами в губы Ласуль, впитывая ее стоны, и наш поцелуй длился вечность, и эхо‑эхо‑эхо металось в нас, пока, наконец, от нас не осталось ничего, кроме теплого пепла.
Мы лежали, обнявшись, словно защищая друг друга кольцом рук. Я почувствовал на щеке слезы, но чьи они, я не знал. Так мы и заснули — в объятиях друг друга, когда тьму уже рассеивала утренняя заря.

Глава 15

Я проснулся поздним утром, а мозг мой еще плавал в утренней дреме. Я глубоко вздохнул, перекатившись на другой бок, чтобы теплые солнечные лучи погладили мою кожу; потом вытянул щупальца. Кровать была пуста. Мысль наткнулась на абсолютно незнакомый мозг.
Я рывком сел на постели, смущенный, и дернулся назад, когда мой взгляд зарегистрировал пару одетых в форменные брюки ног, стоящих возле кровати. Легионер без всякого выражения на лице посмотрел на меня сверху вниз и сказал:
— Шеф и джентльмен Харон хотят побеседовать с вами о вчерашнем вечере.
Ласуль… Я вовремя прикусил язык и не выпалил первый пришедший в голову вопрос. Я нашел ответ: Нет. Ее не было ни в поле моего зрения, ни в мозгу легионера. Это насчет взрыва — и только. Если бы легионера разобрало вдруг любопытство, почему это у меня такой виноватый вид или почему я выгляжу таким размякшим и томным, он бы все равно не допустил эту мысль в свое сознание. Ум с одной извилиной имеет свои вопросы.
— Конечно. Дайте мне минуту на сборы.
Лихорадочно напяливая какую‑то одежду, я спрашивал себя, почему они послали с этим сообщением тело вместо того, чтобы просто позвонить мне. Возможно, что после вчерашнего вечера у них свихнулись мозги насчет безопасности. Или, может быть, они хотели, чтобы паранойя ударила в голову мне.
Когда я проходил в ванной мимо зеркала, внезапная вспышка зеленого цвета пустила зайчика прямо мне в глаз. Я затормозил, осмотрел лицо, покрутил головой — снова вспыхнул зеленый огонек. Ухо. Я дотронулся до уха. Рот мой медленно расплывался в улыбке. В ухе висела серьга, которой до сегодняшнего утра не было. При малейшем движении головы зеленое стекло, попадая в луч света, разбрызгивало зеленые искорки. Похоже на кошачий глаз. Я знал, что я ничего в ухо не вдевал… И понял, кто это сделал. Прилепив пластырь с наркотиком за ухо, я вышел из комнаты.
Первое, что легионер сделал, когда мы спустились по лестнице, — заставил меня снять пластырь. Приказ Брэди. Требовалось около получаса, чтобы наркотик перестал действовать, после того как его снимут. Брэди хотел, чтобы к тому времени, когда мы прибудем в город, я полностью оглох и ослеп. Легионер выкинул пластырь. Но я не побеспокоился о том, чтобы сказать ему о втором кружке, который я приклеил за другое ухо.
Он доставил меня в Н'уик, в городской особняк Та Мингов. Вы бы никогда не узнали, что вчера вечером здесь валялись три трупа в море крови. Я проследовал за солдафоном через комнату, где это произошло. Все привели в идеальный порядок — стены, ковры, мебель. Ни единого пятнышка. Кое‑что из мебели выглядело не так, как я помнил, но, с другой стороны, перестановка отлично вписалась в интерьер комнаты. По коже у меня поползли мурашки.
Брэди и Харон Та Минг ждали в соседней комнате, напоминающей тюремный карцер, что вовсе не подняло мне настроение. Переступая порог, я услышал, как какой‑то нечеловеческий шепот прошебуршал в моем черепе. Через мгновение все стихло. Тут я понял. Это было помещение «с особо чистой атмосферой», забитое электроникой охраны так плотно, что мой пси‑центр зарегистрировал ее. Я остановился в некоторой растерянности, когда Брэди поднялся с кресла. Харон, даже не пошевелившись, стоял, глубоко запрятав руки в складки одежды, и буравил меня взглядом. Я заставил себя посмотреть ему прямо в глаза, делая при этом такое глупо‑равнодушное лицо, какое только мог. Да, стараться не выглядеть так, будто я только что переспал с кое‑чьей женой, — непростая задачка, у меня не хватало опыта в таких делах.
— Почему ты так на меня смотришь? — отрывисто пролаял Харон.
— Да нет, сэр, — я перевел глаза на Брэди, потом на дверь.
— Садись, — сказал Брэди, указав на кресло.
Я взглядом проследовал за его рукой, обрадованный, что есть куда смотреть. Но мозг держал фокус на Хароне: паранойя, как того и хотел — правда, по другим причинам — Харон, добралась до меня. Но я не был слеп и глух. В непроходимой лесной чаще его усиления я чувствовал, что ему не терпится, чтобы я сел в это кресло. Как‑то мне удалось не повернуться и не уставиться на Харона. Я продолжал пялиться на кресло — то, на которое указал Брэди. Мягкое, с выгнутой спинкой, серо‑голубое — ничего особенного в нем не было. Но кто бы ни сел в него, тотчас подскочил бы до потолка, получив электрический удар, причем в самое уязвимое место.
Я застыл от удивления. Почему?! Ловушка. Если мой пси‑центр на самом деле в заглушке, как они того хотели, я спокойно сяду в кресло, и они увидят, как я подпрыгну, словно ошпаренный кипятком. Но если я могу читать их, то, следовательно, я буду знать…
Брэди пристально наблюдал за мной. Я сжал все свои ощущения и функции организма в кулак, надеясь, что смогу удержать показатели в пределах нормы, что успокоило бы Брэди. Надев маску равнодушия, принуждая себя двигаться, я пересек комнату. Не переводя духа, я сел в кресло.
Они не блефовали. Я подскочил, грязно ругаясь, когда электрический ток вонзил зубы мне в задницу.
— Какого дьявола?!. — заорал я так, словно ничего не знал. Мне и не пришлось прикидываться взбешенным. — Это что‑то вроде остроумной шутки? — Глядя на Брэди, я выбросил ему под нос свои ноющие жгучей болью ладони.
Брэди стоял, сцепив руки за спиной, не шевелясь. По нему не было заметно, что я прошел тест. Харон расслабленно откинулся в кресле, подозрения вытекали из его башки. Брэди был удовлетворен результатом, а значит, и Харон тоже.
— Нет, не шутка, уверяю тебя, — спокойно произнес Брэди. — Проверка.
— Проверка чего? — спохватившись, сурово вопросил я.
— Читаешь ты нас или нет.
— Дерьмо! Может, ваши мозги и находятся в этом месте, — заметил я, потирая зад, — но мои живут вот здесь. — Я тряхнул головой. — Чье это кресло, Дэрика?
Брэди скривился:
— Сядь… Обещаю, что впредь такого не случится.
— Сами садитесь туда, — отказался я. Брэди не врал, но мне все равно не очень‑то хотелось сидеть.
Брэди пожал плечами и сел в кресло. Ничего не произошло.
— Но почему я должен играть роль твердолобого перед вами? — спросил я.
— Джентльмен так предпочитает, — сказал Брэди, бросив взгляд на Харона.
На этот раз мне не было так трудно посмотреть Харону в глаза.
— Я думал, что вы платите мне за то, что я включен.
То ли уже одна мысль о том, что я касаюсь его мозга, вызывала в Хароне омерзение, то ли у него было что скрывать. К чему эта проверка? Я собирался это выяснить до того, как выйду отсюда.
Огненный сноп ярости вырвался из Харона.
— Я плачу тебе, чтобы ты делал то, что тебе сказано, — отрезал он. — Мы будем задавать вопросы. Ты будешь отвечать на них — вежливо.
Он выстрелил в Брэди грозным взглядом, говорящим, что Харон считает, что Брэди слишком многое мне позволяет и не наступает мне на горло, когда я слишком разеваю пасть.
Я припомнил, что Брэди сделал со мной перед заседанием. Тогда он не церемонился. Но ведь тогда я не знал ничего, что могло бы разрушить его карьеру. Брэди шагнул‑таки за край.
— Да, сэр, — сказал я, потому что Харонова кибернетизированная лапа сжалась в кулак. Не нужно было быть телепатом, чтобы понять, к чему бы это. То, что он в долгу передо мной, раз я спас его семью и Элнер, нисколько не изменило его чувства к псионам, разве только еще больше обозлило его. Я сел на кушетку, поскольку больше некуда было сесть, и постарался отодвинуться от Харона подальше. Внутри кушетка была заполнена чем‑то похожим на студень или воду и трепетала подо мной, словно живая. Я постарался не барахтаться.
— Что вы хотите узнать? Сэр.
— Прошлым вечером ты читал мысли того наемного убийцы, — начал Харон, и я кивнул, потому что это не было вопросом. — Он чем‑то выдал себя, и это что‑то ни один из наших охранных экранов не зарегистрировал. Что это было?
Я мельком посмотрел на Брэди. Он им не рассказал. Брэди немного помрачнел, но и только. Я проскользнул сквозь шипящие электрические поля его мозговых имплантантов, с трудом перешел вброд чересчур прозрачные потоки биомассы, ступая как можно осторожнее. Брэди знал, что я никому не сказал о том, что он, Брэди, сделал — или не сделал — прошлым вечером. Брэди опять рассчитывал, что я покрою его, хотя он и не понимал, почему я сделал это в прошлый раз. Брэди воображал, что я чего‑то от него хочу.
И я понял, что Брэди прав. Сейчас мне пришлось напрячь мозги, чтобы осознать, что именно мне от него надо.
— Кто‑то выскреб его мозг. Он был перепрограммирован, чтобы играть роль человека. Но он не был человеком. Он был лишь… биологической машиной смерти. — Воспоминания о том, что сделалось с овощем, заставили меня стиснуть челюсти — да так, что заболели зубы. — Кем он был? — спросил я. Бедный ублюдок.
— Служащий среднего звена Центавра. — Харон махнул рукой, отшвыривая образ мертвеца, словно вчерашнюю сводку погоды. — Так, мелкая сошка. Неважно. А вот что действительно важно, — продолжал Харон, понижая голос до тех пор, пока он не стал едва слышимым, — кто послал его. — Теперь лицо Харона отразило какую‑то эмоцию. Гнев, разочарование, зудящая жажда мести, реванша. Они проанализировали каждый миллиметр оставшихся от человека‑бомбы ошметков и не нашли ключа к разгадке. Ни одной улики. Но Харону надо было узнать — вовсе не потому, что, кто бы там ни стоял за взрывом, он разрушил жизнь или четыре жизни. Он просто должен был узнать — так человека, которого ударили по голове, непременно должно стошнить. Как и что сотворил овощ, не имело для Харона такого важного значения, как то, что взрыв был направлен на Центавр… на него, Харона.
— Я не знаю, кто это сделал, — тихо ответил я.
Харон зловеще наклонился ко мне:
— Ты должен знать. Ты залез в его череп. Кто навел его? Кто послал?
— Сказал вам, не знаю! Кто бы это ни был, они отлично сработали.
— Он правду говорит? — спросил Харон Брэди. Тот кивнул.
— Он даже не знал, кого искать. Они запрограммировали его таким образом, что, когда его глаза регистрировали нужный визуальный сигнал, он отпивал глоток коктейля. Он ничего не мог знать, пока не увидит жертву…
Ее, Элнер. Я воскресил в памяти овоща, изо всех сил старающегося заглотить коктейль до того, как Элнер исчезнет из поля зрения. Если бы только толчок Джордан заставил его разлить коктейль. Если б только я понял, — пока еще не было слишком поздно, — что это значило…
— Ты знал о коктейле? — Голос Харона рывком вернул меня к действительности.
— Да, узнал, но было поздно. Я понял, что он должен отпивать из стакана… — Тут я покосился на Брэди. — Но только не мог представить зачем. А когда понял, уже не оставалось времени, чтобы остановить его. Мы лишь успели попадать на пол. Что было в стакане, черт возьми?
Ты же назвал напиток безобидным. — Эти слова чуть не сорвались у меня с языка.
— Вино с подмешанными в него несколькими молекулами катализатора, — ответил Брэди, сурово поджав губы. — Вино казалось абсолютно безвредным — и было таковым, пока катализатор не расщепил взрыватель замедленного действия, который они вживили в его желудок. И тогда он взлетел на воздух.
— Помню. Я видел эту часть действа. — На секунду я закрыл глаза, сглатывая слюну.
— Итак, ты больше ничего — абсолютно ничего — не можешь рассказать нам о том, кто организовал это покушение? — спросил Харон.
Я помолчал в нерешительности, обшаривая мозг в поисках деталей, которые я мог забыть или отказывался вспоминать, поскольку они были слишком мерзкими… Наконец, я отрицательно замотал головой.
— Нет, сэр. Я рассказал вам все. Там, внутри его головы, не на что было смотреть.
Харон выругался, поворачиваясь к Брэди.
— И что теперь? Положение угрожающее, черт побери! Я хочу ответов. Вы уверяли, что ошибки исключены, — и они случились. Вы промахнулись, Брэди, и ваша промашка едва не стоила Центавру Элнер.
От мертвой Элнер для нас никакой пользы… — Харон поднялся и почему‑то стал яростно отряхиваться.
Брэди посмотрел на меня и помрачнел еще больше, словно боясь, что я услышал лишнее… Что? Но Брэди уже надел маску спокойствия.
— Телепат выполнил свою задачу, сэр, — отчеканил Брэди, отливая каждое слово из железа. И железная ирония слышалась в его голосе. Мне потребовалось дополнительное усилие, чтобы осознать, что разговор идет обо мне. — Он заполнил брешь в нашей охране, как я и предвидел. Заткнуть эту брешь по‑другому было невозможно. И именно поэтому леди Элнер сейчас вне опасности. Не жива, а «вне опасности». — Ваш пасынок и жена тоже, — добавил Брэди, холодно и самоуверенно, точно это была его заслуга. — Готовящееся покушение почти невозможно было обнаружить. Не многие из наших конкурентов способны на такое, хотя бы они и имели подобные намерения.
— А Триумвират?
— Их послы ничего об этом не знали, — вставил я.
— Ну, это ничего не доказывает, — пробормотал Брэди. — Хотя, конечно, для Триумвирата это слишком изощренный метод, требующий богатой фантазии.
— Да любой может нанять специалиста, — сказал я. — На Черном рынке найдется не одна пара рук, готовая убить для вас кого угодно и какими угодно способами. Для этого не требуется художественного воображения. — Как только я произнес эти слова, что‑то, на первый взгляд бессмысленное, пронеслось в моем мозгу. Остальные‑то попытки покушения на Элнер были настолько непродуманны, что походили на дурную шутку. Последнее покушение здорово отличалось от предыдущих.
— Это невозможно, — холодно сказал Харон, — ни одна корпорация не выдумает такого.
Я рассмеялся. Глаза‑камеры повернулись ко мне. Я заткнулся. Они и вправду имели в виду то, что сказали. У корпораций были свои собственные легионеры, шпионы и наемные убийцы. Они считали, что им не нужны чужаки.
— Вы хотите сказать, что получаете гораздо больше удовольствия, делая это своими руками, без посторонней помощи? — Их взгляды стали напоминать грозовые тучи. — Посудите сами, это покушение совсем не похоже на все другие. Может быть, они оставили попытки сделать это самостоятельно и поручили кому‑нибудь, кто знает, что, черт возьми, он делает.
Харон с Брэди посмотрели друг на друга. Субвокалический обмен короткими сообщениями между ними ясно говорил: они знают, что я ошибся.
Они знают. Откуда такая уверенность?
Я загнал невидимый крючок поглубже в Харонов мозг.
— А что насчет Черного рынка? — пробормотал Харон, обращаясь к Брэди. — Может ли быть какая‑нибудь связь?..
— Едва ли, — ответил Брэди. Он снова обрел уверенность. Я прикрывал его задницу, и ему больше не нужно было беспокоиться о Хароне. Только обо мне. — Ограничение применения наркотиков — в их интересах. А Элнер как раз против дерегуляции.
Харон кивнул, думая, что Элнер не из тех, кто вляпывается в неприятности из‑за скрытых карточных долгов. Но затем он снова озадачился вопросом, кто же так позаботился о ней и зачем. Внутри Харона тревожно завывала сирена. Он ума не мог приложить, кто это мог быть; он лишь твердо знал, что взрыв не имеет ничего общего с предыдущими покушениями. Я нажал посильнее: В его мозгу не было ни тени сомнения в том…
Голова Брэди повернулась как на шарнирах.
— Что с тобой? — спросил он, бросив в меня странный взгляд.
— Со мной? — я заморгал, поспешно оттянув щупальца назад.
Брэди страдальчески поморщился.
— Я не разговариваю сам с собой.
— Я… просто пытаюсь думать.
Они вели себя так, словно такое пришло им в головы впервые в жизни. Словно никогда не рассматривали такую возможность…
— Делай это не раскрывая рта. — Брэди обернулся к Харону: — А что с ним? Со мной.
Харон скривился.
— Он рассказал нам все, что знает. Это очевидно. Отошлите его. — Харон глядел на меня в упор, но говорил обо мне так, будто я не в состоянии был понять его приказания.
— Я не то имел в виду, — возразил Брэди. — Я говорю о дальнейшем его использовании.
Голова Харона дернулась, рот перекосился.
— Вы серьезно? — наполовину с сарказмом, наполовину с недоверием спросил он.
Брэди не дрогнул:
— После того, что он сделал вчера вечером — да, сэр. Он нам еще пригодится… Мы просто изменим его функции.
— О Боже ты мой! Он вчера скормил хайперам лишнее. Вы видели утренние новости?
Я с шумом всосал воздух, воображая, каким, должно быть, кретином меня выставили хайперы.
— Я только хотел помочь леди, сэр. После всего того, что Страйгер наврал про меня, я подумал, что смогу заставить их понять правду…
— Ты хотел помочь! — Рука Харона дрогнула, сжимаясь.
Я вжался в угол дивана, когда его внезапная ярость ударила в мои незащищенные мысли. Он видел передачу и считал, что я на самом деле помог Элнер. И своей помощью погладил Харона против шерсти. Харон хотел, чтобы Элнер осталась в живых, но чтобы ее репутация был подпорчена, сама Элнер — деморализована и, так сказать, сброшена с баланса, чтобы она стала его пешкой.
— Ты — урод беспризорный, — сказал Харон. Пальцы его разжались, и он резко встал.
— Тем более. По этой причине его надо держать здесь по крайней мере до голосования, — предложил Брэди. — А то начнутся подозрения…
Я перестал слушать, когда болезненное ощущение заполнило меня. Они и не собирались держать меня «включенным» до тех пор, пока не выяснится, кто же пытается убить Элнер. Потому что никто не пытается убить Элнер. Они сами подготовили те покушения — Центавр, Брэди — под руководством Харона. Этого оказалось достаточно, чтобы вывести Элнер из равновесия, испугать, сделать ее зависимой от них и их охраны. Достаточно, чтобы им удалось принудить ее взять меня. Они лгали Элнер, лгали мне. Они пользовали меня, как проститутку, все это время, чтобы я следил за ней, что и подозревала Элнер.
Но хуже того — они прекрасно знали, что Страйгер ненавидит псионов. И выставили меня в качестве мишени, разрешили ему сбить меня с ног, чтобы окончательно увериться, что Элнер будет унижена, провалит дебаты и голосование и потеряет кресло…
Они лишь проморгали, что кто‑то пронюхал про ложные покушения и попытался под их прикрытием организовать свое собственное, не подозревая, что покушения сфальсифицированы. И теперь у Центавра руки в крови.
— Делайте с ним, что хотите, — говорил Харон, направляясь к выходу. — Были бы результаты. И контролируйте его — держите подальше от меня.
Ему пришлось пройти мимо меня. Он бросил на меня жесткий взгляд и остановился, как будто что‑то ударило ему в глаз.
— Где ты взял эту серьгу?
Я помотал головой, еще не отойдя от изумления. Потрогал ухо, чувствуя прохладную шлифованную поверхность стекла. И оцепенел.
— Я… ннн… купил у уличного продавца.
Харон что‑то проворчал и вышел. Дверь закрылась, оставляя меня наедине с Брэди.
— Хорошо, — сказал Брэди. — Чего ты хочешь от меня?
— Что? — Я не мог вспомнить, о чем он говорит. Я потер глаза, ощущая за ними давящую боль.
— Ты знаешь, о чем я говорю. — Брэди маятником зашагал по комнате, заложив руки за спину и не сводя с меня глаз. — Чтобы ты молчал о вчерашнем.
Я засмеялся. Слова Брэди прозвучали как‑то нереально.
— А! Это.
Брэди прекратил движение.
— Да что с тобой творится, черт побери! — Брэди начал бояться, что я только что сошел с ума.
— Вы использовали меня, — сказал я. — Вы, ублюдки, вы пользовали меня все время — вы и Та Минги. Никакого заговора против леди не было — до вчерашнего вечера! Вы ее выдвигали, и теперь использовали меня, чтобы на фиг ее задвинуть.
Брэди вытаращил глаза.
— Как я узнал? — опередил я вопрос, вытаскивая слова прямо у него из башки. — А вы как думаете, твердолобый?
Лицо Брэди побелело от страха и бешенства. Он перевел взгляд на кресло, в котором мы оба сидели.
— Это не сработало, Брэди.
Камеры снова переключились на меня.
— Ты читал нас. Но все равно сел. Почему?
— Ну, соображайте. Вы бы на моем месте не сделали то же самое?
— Я не предполагал, что это возможно. — Брэди не предполагал, что я одурачу детекторы лжи. И что он может так проколоться.
Он и вправду считал меня порядочным трусом. И идиотом. Молокососом‑шпаной, еще одним уродом, которого им удалось завинтить. Никакой опасности, никаких проблем.
— Сюрприз! — пояснил я.
Рука Брэди потянулась к спрятанному под форменной курткой ружью. А со стороны казалось, что куртка плотно облегает тело. Минуту Брэди колебался, укокошить меня или оставить в живых.
Пока он решал, я сел; мои ладони покрылись потом, когда я вдруг подумал, уж не ошибся ли я в нем покрупнее, чем он во мне.
Рука Брэди выползла из‑под куртки. Я был ему нужен… Брэди все еще сурово хмурился, думая, что я прочел все его мысли, но тело его постепенно выходило из состояния боевой готовности.
Он сделал неопределенное движение плечами и сказал:
— Итак, ты знаешь все. И я повторяю свой вопрос: чего ты хочешь?
Я вздохнул.
— Как насчет извинений? — спросил я ради интереса — получу я их или нет. Извинений я не получил. — Вы хотите, чтобы я работал на вас. На этот раз — действительно на вас. От мертвой леди Элнер для вас никакого толку, и вы считаете, что я смогу как‑то помочь защитить ее. Так вы говорили Харону. Верно?
Брэди едва кивнул.
— Вот и я хочу того же.
— Почему? — удивленно спросил Брэди.
Я усмехнулся:
— Вы хотели услышать, что я узнал с тех пор, как появился здесь? Так вот: единственное различие между элитой корпорации — такими, как Харон, и уличной крысой — такой, как я, — заключается в том, сколько людей верит лжи, которую мы им рассказываем. Мне что‑то не доставляет особой радости чувствовать себя вашей шлюхой. А я буду чувствовать себя именно так, если сейчас исчезну отсюда. Я хочу закончить работу, теперь она кое‑что значит.
Брэди прищурился:
— Вполне резонно. — Он уже не понимал, во что ему верить насчет меня, и это его тревожило.
— Но моя работа будет вам стоить.
Брэди облегченно улыбнулся. Уж это‑то — его вотчина.
— Так я и думал. Центавр удвоит суммы твоих контрактов.
— Всех — и для Центра тоже.
— Конечно.
— Сию же минуту.
Брэди перевел взгляд куда‑то в пространство. Через несколько секунд его немигающие глаза снова смотрели на меня.
— Сделано.
— Я проверю, когда вернусь домой.
Бесформенная подушка задрожала подо мной, покушаясь на мое чувство равновесия. Я встал, отшвыривая ее.
— Что случилось с охраной Элнер?
Они стали свидетелями — единственными свидетелями — моего предупреждения Брэди о бомбе.
— Не задавай вопросов, на которые ты в действительности не хочешь получить ответы. — Брэди сложил руки на груди, наблюдая за выражением моего лица. — Ты воображаешь, что понял правила игры. Так? И только лишь потому, что сейчас у тебя в руках ключевые фрагменты общей картинки. — Брэди медленно покачал головой. — Верь мне, мальчик: тебе повезло как начинающему. Не входи в штопор.
Это значило, что я сильно сглупил, не выдав Брэди при удобном случае. Потому что, если бы он не решил пять минут назад, что я ему нужен, одним трупом было бы больше. Последствия взрыва — и привет.
Я вытер ладони о штаны. Потом сказал:
— Еще одно.
— Что же? — Брэди поднял брови.
— Мне нужны сильные наркотики.
— Нет. — Мозг Брэди захлопнулся, как дверь.
— Я все еще наполовину скрючен, Брэди. То, что вы мне дали, недостаточно хорошо работает. Я не могу делать то, что должен делать, если, конечно, вам на самом деле нужна моя помощь. — Тут у меня согнулись руки. — У меня начинаются… симптомы.
— Я не могу достать что‑либо посильнее. Борт не разрешит. Мне и эти‑то удалось достать, угробив пропасть времени.
— Можете, если захотите. Если леди Элнер умрет, Центавр потеряет ЦХИ. И вы потеряете тоже… По большому счету, это хуже, чем то, что джентльмен Харон думает о псионах.
— Не могу.
— Вы должны мне. Достаньте наркотики.
— Не могу. Ты недооцениваешь, насколько мне трудно доставать тебе наркотики. Ты же просишь не просто какую‑нибудь «дозу мечты», продающуюся на каждом углу. Харон отслеживает все наши действия, касающиеся тебя… Ты также недооцениваешь, насколько Харону отвратительно твое пребывание здесь.
Я скорчил гримасу, руки мои опять начало скручивать.
— Я дам тебе, — в конце концов сдался Брэди. — Я дам тебе свободу действий. Если можешь достать где‑нибудь в другом месте, что тебе нужно, я не буду останавливать тебя. — Я удивленно кивнул. — Леди Элнер еще в больнице. Она ждет, что ты присоединишься к ней. Мне не нужно тебе напоминать, чтобы ты держал рот закрытым. Да?
— Полагаю нет, — ответил я, на мгновение замешкавшись.
Брэди кивком головы указал на дверь. И, представьте себе, дверь открылась, выпуская меня.
Я шагнул было к ней, радуясь, что ухожу отсюда.
— Да, еще одно.
Я остановился.
— Что?
— Эта серьга. Я бы на твоем месте не стал надевать ее. Особенно, когда Харон рядом.
Я инстинктивно прикрыл, словно защищаясь, ухо ладонью.
— Почему нет? — Мне не вполне удалось скрыть напряжение в голосе. — Это всего лишь кусок стекла.
Брэди криво улыбнулся:
— Это изумруд, ты, болван.
Я вытаращился на него, продолжая теребить серьгу.
— Что?!
Брэди опытным глазом мгновенно определил ее принадлежность. И сейчас он скептически склонил голову набок.
— Ты врешь, откуда она у тебя. На серьгу нанесен регистрационный код семьи Та Минг… и принадлежит она леди Ласуль Та Минг.
Моя рука упала вниз. Я повернулся и вышел. И пока я шел по бесконечным безжизненным комнатам, я чувствовал на своей спине пристальный взгляд Брэди.

Глава 16

Когда я пришел в медицинский центр, Элнер ждала меня в комнате для отдыха. Я словно увидел другого человека — так сильно она изменилась со вчерашнего вечера. Филиппа выживет. Только эта мысль отражалась в ее лице и мыслях.
— Как она? — я все равно спросил, чтобы Элнер ответила сама.
— Вроде будет в порядке. Все будет в порядке. — Элнер встала, улыбнувшись той самой улыбкой, которая заставляла вас почувствовать, что вы вдруг вступили в круг света. Она улыбалась мне. После тридцати минут, проведенных с Хароном и Брэди, увидеть ее улыбку было все равно, что выиграть приз. В эту минуту я бы выпрыгнул в окно, если бы Элнер попросила. Но улыбка погасла, и Элнер сказала: — Говорят, вы ранены…
Я дотронулся до плеча и почти не почувствовал боли, что меня удивило.
— Ерунда, — мягко ответил я, не забывая прибавлять «мадам». — Рад услышать хорошие новости.
Я, правда, был не так рад, как Элнер, но почти так же. Рад за Элнер.
— Вы видели ее?
— Нет. Филиппа еще в отделении интенсивной терапии. И будет оставаться там до тех пор, пока не закончится восстановительное лечение. На несколько недель, говорят, — немного неуверенно сказала Элнер. — Она без сознания, конечно, и, значит, не узнает, что я была здесь… — Элнер очень хотелось, чтобы Филиппа узнала. — По крайней мере, она обретет покой, у нее не останется ни одного воспоминания о… об этой боли.
— Она счастлива, потому что у нее есть такие друзья, — я сказал это, потому что не мог удержаться и не вспомнить, что происходит с теми, у кого нет таких друзей, как Элнер. Преданных… и богатых.
Я снова дотронулся до плеча, разглядывая перетекающие бесформенные разводы стенной росписи на противоположной стене комнаты.
Элнер с любопытством посмотрела на меня, но спросила лишь:
— Вы разговаривали с Брэди? — Кивнув, я сел рядом с Элнер на длинный диван, неожиданно почувствовав усталость. — Похоже, когда‑то я составила себе неправильное мнение о Центавре. И похоже, что Брэди был прав, убеждая меня, насколько вы мне необходимы.
Ни один мускул не дрогнул на моем лице.
— Полагаю да, мадам.
— Вы все думаете о вчерашнем? — Элнер старалась читать у меня на лице. — О Страйгере? О всех… несправедливостях?
Я думал о сегодняшнем. Но кивнул, поскольку упоминание о Страйгере внезапно вернуло меня во вчерашний вечер. Я поднял голову, как только мозг зарегистрировал последнее слово Элнер. Несправедливость.
— Да, — сказала Элнер, отвечая на мой молчаливый вопрос. — Я видела утренние новости.
Я коротко рассмеялся:
— А я проспал. — Утренние новости «Независимых» — о них‑то и говорил Харон. — Должно быть, удачный репортаж. (Или, по крайней мере, не такой плохой, как мне представлялось.) Похоже, во всей галактике я — единственный, кто пропустил его.
— Надеюсь, — Элнер опять улыбнулась, но на этот раз — железной улыбкой. — Надеюсь, что все его смотрят. Хотите сейчас посмотреть? Я могу вызвать.
Роспись, на которую никогда никто не обращал внимания, внезапно исчезла со стены. На ее месте выскочило новое изображение, такое натуральное, что, казалось, оно вот‑вот сойдет с экрана. Резкий, неприятный звук, похожий на рев трубы, заставил меня вздрогнуть. В воздухе возник Шандер Мандрагора. Он повторял вчерашние новости, ухитряясь смотреть прямо мне в глаза. И только по тому, что на месте его мозга зияла пустота, я мог утверждать, что Мандрагоры в комнате не было. Но теперь, после вчерашних событий, мне это ничего не доказывало. Я ожидал полной порции огненной бомбардировки, чувствуя, что мои глаза сами пытаются смотреть в сторону. Но вместо этого репортаж рассказывал о дебатах между Элнер и Страйгером. За Мандрагорой возник зал заседаний, будто Мандрагора мог материализовывать свои воспоминания. Он и мог, в каком‑то смысле. Наблюдая, как Страйгер опять врет про меня, я помрачнел, недоумевая, зачем Элнер понадобилось, чтобы я все это выслушивал.
И тут вдруг на экране появился я, «лично доказывающий несостоятельность обвинений», заново переживая тот вечер, припертый к стене вместе с Ласуль и Джиро настырными хайперами. Я уставился в пол.
Но Элнер мягко потрясла меня за плечо, заставляя поднять голову.
«Я убил его, защищая себя! — орало мое отражение. — Убил, чтобы спасти своих друзей и ваш вонючий телхассиум! Я не предатель. Я работал для ФТУ…»
Но, прежде чем я услышал ругательства, которые я сгоряча выпалил следом, изображение исчезло. На экране опять возник Мандрагора, живописуя, как «Независимые» «исследовали эти противоположные версии происшедшего».
«Вот подлинная запись событий, — сказал он, даже не улыбнувшись. — Предоставим ей говорить самой за себя».
Он отступил в какую‑то пространственную нишу, а я сел прямо, напрягая все свое внимание, когда увидел то, чего никогда не видел раньше: курок записи событий, произошедших после убийства Квиксилвера. Служащий шахты — я его помнил: его звали Танака — описывал, как отъявленный бандит, псион Квиксилвер со своими террористами едва не захватил контроль над запасами телхассиума. Его версия случившегося расходилась с моими воспоминаниями. Вероятно, так оно и было, как он говорил.
Но тут Танака стал благодарить Службу Безопасности ФТУ за «выжигание огня огнем», признавая перед лицом целой Федерации, что остановили преступника именно псионы, тайно внедренные в террористическую группу Квиксилвера, что во всей галактике только одни они смогли сделать это. Мозг против мозга…
Внезапный порыв ветра, внезапная перемена картинки — и вот я оглядываю белый, заснеженный Куарро откуда‑то сверху: Джули и Зибелинг стоят на балконе дома… у них берут интервью. Пять минут славы… Судя по их виду, они не очень‑то обрадованы, но стараются изо всех сил произвести хорошее впечатление. Голос комментатора и параллельное изображение в углу экрана подробно рассказывали, стараясь доказать что‑то, о статусе и профессиональной репутации Зибелинга и о семейных узах Джули. Я наблюдал их, слушал, вдыхая и впитывая памятью холодный колючий воздух зимнего дня. Беседу вел Зибелинг, как он это делал всегда, как он и привык делать. Джули, по своему обыкновению, экономила слова, заменяя их стихами. Зибелинг рассказывал о Дире Кортелью, телепате корпорации, который первым пробился сквозь стену моего сознания и заставил мой мозг выйти из укрытия. Говорил он и о наших друзьях, погибших там, на Синдере, убитых Квиксилвером. И обо мне — почему я сейчас не рядом с ними, хотя именно я заслужил благодарность, потому что остановил Квиксилвера…
Я попытался дотронуться до того места, где должен был находиться мой мозг, когда это все происходило, — и не смог: головокружение, ощущение смертельного страха, словно ты падаешь в пропасть, взвихрило в моей голове оглушительный треск.
«… У меня случился нервный припадок, — на всю комнату вещало мое изображение. — Вот что значит — быть телепатом! Вот что значит — убить кого‑нибудь…» — Пойманный в капкан, с клеймом псиона на лбу, я метался, точно запертый в клетке зверь. — «… И я считаю, что в нашем обществе и телепаты и герои значат меньше куска дерьма!»
Мое изображение исчезло, и на экран опять выскочил Мандрагора, разъясняющий очевидное: обо мне, обо мне и леди, о «неполной информации» Страйгера. Это было не совсем извинение, да и ослиные вопросы, которые метал в меня Страйгер, Мандрагора вырезал. Но, в конечном счете, он дал мне то, что я хотел. Может, он и не был таким уж ублюдком.
Элнер сидела, откинувшись на спинку дивана, наблюдая за мной; руки ее свободно лежали на коленях. В ее взгляде светилось нечто среднее между любопытством и удовлетворением.
Моргнув, экран погас, унося прошлое с собой.
— Итак, — сказала Элнер, — правда развязывает нам руки.
Я повернулся к ней:
— И вы полагаете, что это возместит потери? Перекроет то, что сделал Страйгер?
— Конечно, это поможет. Почему вы не верите?
— Но это лишь одна версия. А лжи уже гораздо больше. И даже увиденное вами — еще не правда. Это то, что произошло… но не правда. — Я думал о Центавре. Как тогда, так и сейчас Центавр был частью этой правды; частью командирского тайного заговора, использовавшего Квиксилвера. И кто еще в галактике, кроме меня, знает об этом? Джули. Возможно, кто‑то и прислушался бы к ее словам. Но Джули не рассказала никому: кровь все еще была гуще воды.
Элнер выглядела усталой, но довольной. Она думала, что знает теперь всю правду о том, что произошло на Синдере, на Федеральных Рудниках; она думала, что знает всю правду о том, что происходит сейчас.
Я не мог допустить, чтобы Элнер продолжала верить в полуправду. Она должна знать все о действиях Центавра. Иначе она никогда не выиграет, никогда не выведет их на чистую воду. Я вспомнил, где мы находимся, и как легко даже хайперы подсадили нам жучков прошлым вечером. Здесь я был немым.
— Мадам, я еще не ел. А вы? Двумя уровнями ниже я заметил, поднимаясь к вам, месторождение лапши…
Элнер удивилась внезапной перемене темы. Но потом, почувствовав, насколько она изнурена и голодна, согласилась:
— Да, конечно… Я не ела со вчерашнего утра: аппетит пропал. — Элнер печально улыбнулась. — Но выходить нужды нет. Еду могут принести прямо сюда.
— Больничную еду? — спросил я, скорчив гримасу. Черт! — Я лучше бы съел тарелочку лапши.
— Они принесут все, что хотите, — улыбаясь, сказала Элнер. — Вы правда хотите лапши?
Да, я и забыл, что значит — быть Та Мингом… Я положил ногу на ногу и, раздосадованный неудачной попыткой вывести Элнер из комнаты, начал барабанить пальцами по коленке. Прислонившись к стене, я уставился в пространство и осторожно, контролируя, насколько мог, каждое свое движение, ввел щупальце в мозг Элнер. (Леди), — подумал я. Элнер вздрогнула, удивленно округлила глаза. — (Не паникуйте. Мне нужно поговорить с вами. Не здесь.)
Она поморгала, как будто кто‑то ослепил ее лучом света. Затем, оправившись, пробормотала:
— Ну… вероятно, вы правы. Я же не могу оставаться здесь вое время. Есть и другие дела. Теперь, когда я знаю, что с Филиппой будет все хорошо… — Элнер встала, следуя моей просьбе, как лунатик.
Во флайере Элнер опять взяла управление в свои руки, приказав ему лететь к комплексу ФТУ; и потом, когда мы приземлились, она повела меня мимо охранных экранов туда, где нас никто не будет подслушивать. А на этой планете трудно рассчитывать на уединение. Но мы не пошли в ее офис. Вместо этого Элнер привела меня в ресторан для делегатов, расположившийся на открытой террасе на вершине старинной башни. Садик на крыше был заставлен маленькими столиками с прикрывающими их зонтиками из живых деревьев. Отсюда, сидя на открытом воздухе под бирюзовым небесным куполом, вы могли разглядывать геологические пласты времени и структуры, составляющие город. Небо заменял монолитный щит — такой безупречный, что снизу я не мог отличить его от настоящего неба. Высокие башни касались его своими зубцами, — казалось, что небо подпирают гигантские каменные пальцы.
Элнер заказала завтрак и, пока мы ждали заказ, начала показывать мне исторические достопримечательности, как будто в наших головах не было ничего поважнее. Некоторым постройкам докосмической эры было от роду восемьсот лет, и по земным меркам город считался молодым. А я‑то раньше думал, что в Старом городе дома — старые. Многие здания пережили столько промежуточных реконструкций, что теперь едва ли можно было понять замысел древних зодчих. Одно из таких зданий — я хорошо мог его видеть с террасы — представляло собой перевернутый конус. Махина балансировала на остром конце диаметром меньше пятидесяти метров.
— Его построили сразу, как только открыли композитные материалы, — ответила Элнер на мой вопрос. — Архитекторы того времени страдали легким головокружением. — Элнер улыбнулась.
Принесли еду, так живописно разложенную на блюде, точно ее сняли с музейной витрины. Мне было противно даже дотронуться до чего‑либо на этой изящно разрисованной тарелке, но голод пересилил. На вкус еда оказалась гораздо лучше. Я вздохнул, разглядывая пейзаж, пока печенье, по форме напоминавшее цветы, таяло у меня во рту. Я думал о том, что вполне мог бы смириться с этим…
Элнер смотрела на меня так, словно прикидывала, как нарисовать мой портрет.
— Мадам? — Внезапно я стал ощущать каждый сантиметр своей кожи и спросил себя, уж не умудрился ли я снова выставить себя ослом. Я думал, что Джордан удалось вдолбить мне в голову достаточное количество правил этикета, чтобы я хоть мог есть в приличных местах.
Но Элнер сказала:
— Это не будет преувеличением — назвать вас героем за то, что вы сделали вчера вечером. Или назвать то, что вы сделали для Федерации на Синдере, — подвигом… Вы все, но особенно — вы. Вы достойны…
— Нет, не подвиг, — оборвал я Элнер, отводя взгляд.
— Тогда как бы вы назвали это?
— Выживанием. Я делал то, что вынужден был делать, чтобы выжить. Я убил Квиксилвера потому, что он намеревался убить вас. У меня не было выбора. Ничего героического в этом нет. Совсем ничего. — Я опустил голову, разглядывая свое отражение на черной поверхности стола.
— Как вы стали членом секретной группы, которая обезвредила его? — До вчерашнего дня Элнер даже не знала, что и Джули была членом этой группы. И не верила в это до дня сегодняшнего… Но теперь слепое неведение — чье бы то ни было — начинало обретать для меня смысл. Та операция чуть не стоила Центавру жизни, и один из нас был членом их правления. Они должны были сделать все возможное, чтобы скрыть или извратить случившееся. И не они одни были замешаны в этом деле. Наверное, не такой уж это идиотизм — то, что даже Шандер Мандрагора не слышал правдивой версии.
За вопросом Элнер не стояло ничего, кроме уважения и искреннего любопытства. Я засмеялся.
— Как?.. Пройдя пару кругов ада, — как и все, что я делал в Старом городе. Я удрал от банды вербовщиков, но легионеры схватили меня за то, что я натянул нос добропорядочному гражданину. Они проверили меня на псионические способности, — они проверяли каждую выловленную рыбешку, потому что Федерации требовались псионы. Раз псионы все поголовно — бандиты, то как же иначе вы бы нашли такого? — Я улыбнулся, и Элнер опустила глаза. — Вот поэтому‑то я и встретил Джули. Она тоже была в группе. Зибелинг отвечал за нас. Он создал эту группу как терапевтическую, что было лишь предлогом, чтобы научить нас пользоваться Даром да еще чтобы ФТУ оплачивало это. ФТУ надеялось, , что Рубай польстится на нас, что мы притянем его, как магниты…
— Рубай?
— Квиксилвер… его звали Рубай. Да, у него было имя, — сказал я, не вполне понимая, почему меня так волновало то, что никто не помнит его имени. — Они знали, что он ищет надежных людей. Будучи не в состоянии перекрыть ему кислород каким‑либо другим способом, они решили, что невелика потеря, если он, коли обнаружит подставу, убьет пару‑тройку выродков.
— М… да… Пешка, — задумчиво пробормотала Элнер.
— М… да… Что?
— «Пешка» — это подневольный, которого используют для неприятной или опасной работы.
— Да, — согласился я. — Точное словечко. Рубай выбрал четырех из нас и послал работать с его людьми на Синдер; они пытались разбить охрану шахты.
— Если вы работали под прикрытием ФТУ, тогда почему… — смущенно спросила Элнер, вспоминая о моих шрамах.
Я дотронулся до спины, и у меня задергались углы рта.
— Как я уже сказал, правда — всегда дело непростое. Зибелинг и я… поначалу мы не очень‑то ладили. Он вышвырнул меня из группы и отправил назад, в лапы Контрактного Труда. Но, когда Рубай обнаружил это, он воспользовался случаем и устроил так, что меня выслали на Синдер. Я стал его тайным агентом.
Мир провалился в белое — в воспоминания того, что я увидел там и что со мной сотворили; то было время, когда я желал Рубаю успеха. Он даже рассчитывал на это.
— Рубай дал бы мне все, что я захочу, если бы я дал ему рудники. Он доверял мне, потому что думал, что мы — два сапога пара: оба — мертвые внутри. Это были времена, когда я сам почти поверил в это. Но Рубай ошибся.
Я заморгал — воспоминания резали мне глаза.
— Почему вы все‑таки не поверили? — серьезно спросила Элнер.
Я стал разглядывать стол. Тарелка с недоеденным завтраком показалась мне галлюцинацией.
— Из‑за Джули. Она научила меня тому, чему Зибелинг не знал, как научить. Поэтому я до сих пор… жив. И поэтому я все еще могу заботиться не только о себе, — отвечал я, не поднимая головы. — Думаю, что, возясь со мной, она и сама кое‑чему научилась. Интересно, и откуда она так много знала об этом?
Элнер промолчала.
— Ну а почему вы вышли замуж за Та Минга? — наконец‑то задал я этот вопрос. — Почему вы разрешили им злоупотребить их влиянием на вас? Они заставили вас это сделать?
Элнер слегка улыбнулась, поняв, что я как бы возвращаю ей ее же вопросы.
— О нет! Меня ни к чему не принуждали. Я вышла замуж за Кельвина, потому что хотела этого. И Кельвин тоже. Тогда я была моложе… — Говоря «моложе», Элнер имела в виду не возраст. — Я его очень любила. Чего мне было еще желать? — Тогда Элнер думала, что ее интересы защищены. Она думала, что Кельвин никогда не умрет.
— А как он умер?
— Он был в отъезде по делам Центавра на Дэндроузе, когда это случилось. Тяжелая внутрисетевая авария… Детали не имеют значения. Они нашли доказательства саботажа. — Элнер глядела куда‑то в сторону, руки ее, до того спокойно лежавшие на столе, задрожали. — Это произошло почти сразу после смерти матери Джули.
— А что случилось с ней?
— У нее были проблемы с наркотиками. — Элнер все еще смотрела в пространство. — Говорили, что это случайная передозировка. Но с тех пор, когда семья узнала, что Джули… что Джули… — Дефективная, — сказал ее мозг беспомощно, инстинктивно. — … псион, возникли известные подозрения, и ее мать начали обвинять в том, что она или внесла заразные гены в кровь Та Мингов, или изначально подделала родовые грамоты…
— То есть вы хотите сказать, что вы думаете, будто это Та Минги убили ее? — Я вспомнил, что Ласуль в ответ на мой вопрос о матери Джули, первой жене Харона, пробормотала нечто невразумительное.
— Ничего не доказано… в любом случае. Мать Джули была связана с Триумвиратом. Предполагалось, что ее замужество разрядит напряженные отношения Центавра с Тройкой. Это повлекло за собой изменения определенных интересов и перераздел влияний в той самой планетной системе, где умер Кельвин.
— Значит, она была заложником. И возможно, диверсантом.
Элнер слегка испугалась.
— Возможно, в каком‑то смысле. — В глазах ее вдруг поплыла грусть. — Но, тогда уж, разве все мы — не заложники у судьбы?
— Тогда, может быть, ваш муж должен был умереть по той же причине, что и она? — спросил я. Да, может быть, я не желал привыкать к такой жизни в конце концов.
— Возможно. — Элнер обеспокоенно встала, словно какая‑то ее часть хотела, чтобы я оставил эту тему. Но другая ее часть хотела продолжения, нуждалась в нашем разговоре.
— Сколько лет назад?
— Шестнадцать, — без тени колебания ответила Элнер. Она могла бы мне сказать, сколько месяцев, дней… секунд.
— Должно быть, это Харон.
Элнер отвернулась, стиснув руки. (Должно быть, это Харон) Эта мысль выкристаллизовалась в ее мозгу в то же самое мгновение, когда мои губы произнесли слова.
— Нет, — сказал я, отвечая на помрачневшее выражение ее лица. — Вы уже потом подумали.
Элнер, сжав губы, потихоньку от меня смахнула слезы и снова опустилась на стул. Сейчас ее мозг был таким открытым и беззащитным, каким только способен быть мозг человека.
— Все, что я по‑настоящему хотела… все эти шестнадцать лет, — тихо (так, что даже мысль звучала громче) сказала Элнер, — чтобы все это поскорее прошло.
Ее работа, ее миссия, ее жизнь. Потеряв мужа, Элнер старалась держаться того, что все еще имело для нее хоть какое‑то значение, старалась не дать Центавру и Та Мингам отнять это у нее — отнять то, что стало после смерти Кельвина всей ее жизнью. Когда Элнер умрет, они потеряют ее долю в ЦХИ, поскольку у Элнер не было детей. Они хорошо это понимали. И неудивительно, что Элнер не заинтересована в том, чтобы перевести стрелки часов своего организма назад, — Кельвина‑то уже нет. Но быть убитой — ей тоже никакой радости… И так легко было убедить Элнер в том, что кто‑то желает ее смерти. Легко, поскольку вы никогда не могли быть уверены, что какой‑нибудь господин N «умер естественной смертью».
Беспокойство затихло в Элнер, и она почувствовала себя готовой услышать все, что я хотел ей сообщить.
— Что вы собирались рассказать мне? Замявшись, я перевел взгляд на город, на глыбы стекла и камня. Может, эта открытая терраса и была защищена так же, как и офисы внизу, но я не мог поверить в это. Брэди сказал, что предоставил меня самому себе, но я хорошо знал, чего стоят его слова. Он не хотел, чтобы я рассказал Элнер правду, и только Бог знает, сколько электронных глаз наблюдают за нами.
Они сказали, что неведение — это счастье. Другими словами: меньше знаешь — лучше спишь. Чем больше я узнавал об этом мире, тем яснее чувствовал себя параноиком. Я не мог быть уверенным ни в чем, кроме самого себя.
— (Леди), — снова тихо позвал я, бормоча при этом вслух какую‑то ерунду, предназначенную для подслушивающих нас развесистых ушей. — (Я должен быть уверен. Не сопротивляйтесь…). — Элнер застыла, мускулы ее закаменели. И только я понимал, что внутри нее, невидимое постороннему взгляду, что‑то происходит. Удостоверившись, что она по‑настоящему готова, я опять вытянул щупальце, разрешая оформиться легкому, как снег, сообщению. — (Леди… до вчерашнего вечера никто не пытался вас убить).
Голова Элнер от изумления и замешательства резко повернулась. Когда ее недоверие подмяло под себя и раздавило образ, я законсервировал его на несколько минут, с тем чтобы Элнер могла осознать его смысл.
— (Я узнал это сегодня от Харона. Тем же самым способом, каким вы сейчас…). — Элнер, словно наколовшись наркотиком, часто‑часто заморгала. Но затем кивнула, давая мне знать, что поняла и готова слушать дальше. — (Изначально это была затея Центавра, чтобы надавить на вас, испугать, взять вас под контроль.) — Я показал Элнер, как и почему, скармливая ей — порцию за порцией — образы точно так же, как она принимала информацию со своего компьютерного модуля. Обратная связь заработала через пару минут — как только Элнер осознала, что мои образы оформили то самое изнуряющее беспокойство, которое она носила в себе и терпела все это время, но только теперь причина его раскрылась перед ней во всей своей пакостности и злобности. Чем настойчивее Элнер пыталась освободиться от Центавра, тем тяжелее они давили на нее. — (Они использовали меня как своего шпиона, леди, — как вы и предполагали… и даже для того, чтобы подставить вас Страйгеру.) — Тут я вздрогнул от резкого укола: Элнер думала о предательстве. Пешка, невольно пришло мне в голову. Так Элнер назвала это. Вот чем я был. — (Я не знал. Они использовали меня!) — Уже не в силах выносить обвинения, я колотил своим яростным отчаянием по ее мыслям, долбя, разбивая их. Центавр ведь и меня надул… и не в первый раз. — (Центавр был участником заговора Рубая, заговора, который чуть не убил меня. И они вышли сухими из воды. Если я ненавижу ФТУ за то, что случилось со мной на Синдере, то Центавр я ненавижу еще сильнее.) — Я вдалбливал ей это до тех пор, пока она не поверила, что все случившееся случилось против моей воли. — (Но вчера вечером… это меняет дело.) Я показал Элнер все остальное. То, что сейчас ей грозила настоящая опасность и Центавр ничуть не меньше Элнер был заинтересован в том, чтобы она не умерла. Что даже Харон счел, что от меня будет какой‑то толк. Что я не собираюсь оставлять начатое дело, я улажу его, а пока Элнер — под надежной защитой.
Взгляд Элнер застыл, словно ярость, или удивление, или вообще все ее эмоции исчезли где‑то вдалеке.
— Спасибо, — пробормотала Элнер наконец, хотя это было не то, что она хотела сказать. После всего услышанного Элнер меньше всего думала о благодарности. Да и то, как она это услышала…
Но все же…
Элнер, точно слепая, вытянула вперед руку, нуждаясь в физическом, настоящем контакте с иным, но близким ей человеческим существом. И в мозгу ее не было ни тени сомнения, что я — такой же человек, как и она. Наверное, следовало бы все это сделать как‑то по‑другому, но я не мог сообразить, как, и поэтому я бросил ломать голову и, повинуясь молчаливой просьбе, взял Элнер за руку. Встав через минуту из‑за стола, я покосился на Элнер. Насилу я смог сдержать улыбку, когда мне пришлось сказать:
— Мадам, у меня есть несколько срочных дел, которые необходимо уладить. Я не знаю, сколько времени это займет.
— Каких дел? — спросила Элнер, неожиданно снова потеряв уверенность.
— Взыскать кое‑какой должок.
— И это поможет нам выяснить, что же на самом деле произошло вчера?
— Надеюсь… Но лучше бы вам не спрашивать, — остановил я Элнер прежде, чем она продолжила. Элнер крепко сжала губы, лоб ее покрылся морщинами. Она хотела, чтобы я доверял ей, и не сомневалась, что нет на свете таких вещей, которые касались бы меня, но о которых она не хотела бы знать.
Я стал было уходить, но, поколебавшись, вернулся.
— Леди, как по вашему мнению: Страйгеру не терпится занять кресло в Совете Безопасности?
Элнер несколько секунд удивленно взирала на меня, потом брови ее недовольно поползли вверх.
— Ну не воображаете же вы, что он попытается меня убить. — Недоверие, переходящее в смех, зазвучало в ее голосе.
— Брэди не считает, что гуляющая бомба — дело рук наемника. А я считаю. Брэди думает, что корпорации не стали бы мараться сами, но, вместе с тем, и не привлекли бы — из гордости! — к этому делу Черный рынок. Вы знаете, что Страйгера поддерживают командиры, которые считают Страйгера лишь пешкой. Но сам Страйгер — другого мнения. Он хочет занять кресло в Совете по той же самой причине, что и вы — чтобы вырваться из их лап. Он жаждет власти. Смертельно. Он убьет ради обладания ею.
Элнер отрицательно покачала головой, начиная улыбаться.
— Кот, я понимаю ваши чувства. Да, Соджонер Страйгер чересчур рьяно заботится о своей выгоде и, наверное, он даже фанатик, — но, уверяю вас, не приспешник дьявола.
— Он лгал, не так ли? Он подставил, разгромил вас и меня в присутствии всех и перед лицом Бога — чтобы получить желаемое.
— Но Страйгер мог сделать это искренне. Он ведь заявил, что его дезинформировали.
— Почему вы защищаете его? — Ответа не последовало. — Вы до сих пор верите, что он лучше вас? — Я бессильно опустил руки. — Леди, однажды я встретил одного типа, похожего на Страйгера. Он подобрал меня на улицах Старого города, купил еды — я первый раз за целую неделю ел приличную пищу. И, пока я ел, он беседовал со мной о том, какие псионы исчадия ада и извращенцы, поскольку они обладают такими способностями… — У меня сдавило горло. И уж это не было смехом, даже безумным. Я не представлял, о чем он говорит и почему именно со мной, выедая своим взглядом мои зеленые, с длинными узкими зрачками глаза. — Потом он притащил меня в снятую им комнату и избил до полусмерти.
Открыв рот, Элнер села на край стола, стараясь нащупать в уме ответ.
— Почему? — почти прошептала она наконец. — Почему вы не убежали?..
— Потому что именно за это он платил мне, — ответил я и вышел из ресторана.

Глава 17

— Ну, — сказала Аргентайн, встретив меня в дверях, — в общем‑то я не ожидала увидеть тебя снова. Во всяком случае, так скоро. — Ее серебряные брови изогнулись в молчаливом вопросе, когда Аргентайн открыла дверь чуть шире. — Только не говори, что ты одинок.
Она все еще загораживала собой дверной проем. Стоя на ступенях, я вдруг почувствовал острую застенчивость, чего раньше со мной не случалось.
— Хотел бы быть. Одиноким, я имею в виду… Дэрик здесь?
Аргентайн рассмеялась, почесала в затылке.
— А что, еще день? — Она задрала голову к небу. — Дэрик приходит только к вечеру.
— Это важно. — Я еще глубже засунул руки в карманы.
— Ты хочешь его видеть?
— Нет.
— Ты здесь не для того, чтобы ликвидировать меня вместе с моим клубом, иначе ты пришел бы не один. Итак, что я могу для тебя сделать? — Аргентайн зевнула; камфарная палочка‑леденец, который она до того сосала, висел теперь у нее между пальцами. Тут вдруг я понял, что Аргентайн зевала, как зевает животное, — инстинктивно показывая зубы. Зевала, потому что нервничала и даже немного боялась. Как и я. И это как бы сделало ее настоящей, мне стало легче смотреть на нее, не было такого ощущения, что твой мозг заперт, как арестант в камере.
— Мне требуются указания.
Я оглянулся на улицу. Вода доходила до половины купола, но еще можно было видеть довольно широкий лоскут неба. Карта, сидевшая в моей голове, довела меня до этого места, но водной чертой карта и заканчивалась.
— Карта кончается здесь.
И никакой файл города, никакая карта не могли рассказать мне, что же я ищу на самом деле.
— Ты хочешь попасть в Пропасть? — недоверчиво спросила Аргентайн. — Один? Зачем?
Сейчас, когда я уже знал, почему эту зону так назвали, я пожалел о своих намерениях.
— Это не то, что я хочу сделать. И не то, о чем можно болтать посередине улицы. — Я мотнул головой в сторону людского водоворота, медленно и как‑то беспорядочно кружащегося за моей спиной.
Аргентайн отступила, распахивая дверь пошире.
— Прости. Я только встала. Мне всегда требуется какое‑то время, чтобы прийти в себя. — Ее губы искривились в улыбке. — Ведь еще так рано.
Я усмехнулся, входя в нутро клуба.
— Да, я понимаю, что ты имеешь в виду. Или просто уже привык.
— Ты привык быть исполнителем на сцене?
— Вроде того.
— О, тогда ты важная персона.
Аргентайн повела меня через коридор, вниз по пандусу. На этот раз на ней болтался широкий свободный халат; казалось, что он сшит из легкого постельного покрывала, давным‑давно выцветшего. Но Аргентайн любила носить этот балахон.
Я оглядел свою аккуратную, безупречно сшитую униформу Центавра.
— Не по своему выбору, — сказал я.
Просачивающийся сквозь жалюзи дневной свет окрашивал почти пустой клуб в серое. Парочка безразлично взирающих на все прожекторов освещала дальние углы клуба, помогая местным роботам закончить их работу — убрать осколки, обломки, ошметки бурной ночи. Пустота и тишина преобразили клуб. Казалось, что я попал в другое здание. На голой сцене стоял один‑единственный маленький низкий столик. Вокруг него на островке из подушек виноградной гроздью лежали распластанные человеческие тела. Они лежали и поодиночке, и друг на друге, сильно напоминая трупы воинов на утро после побоища. В них я узнал музыкантов симба.
— Репетиция, — пояснила Аргентайн, кивнув в сторону сцены. Но по моему ощущению это скорее походило на массовое похмелье.
— Колдовская ночь, — сказал я, вспоминая, как одинокие мелодии вплетались в паутину звука, растворяясь в ней; как умопомрачительные картины морской рябью прокатывались сквозь шум. И вдруг, снова вспомнив, кто такая Аргентайн, я почувствовал неловкость и смущение.
Она хотела было бросить пару комплиментов по поводу моей собственной игры, но, взглянув на выражение моего лица, сказала только:
— Рада, что ты получил удовольствие. Рада, что вчера ночью тебе хоть что‑то понравилось. — Она опустила глаза: замешательство и остатки злости на Дэрика покрыли пятнами ее воспоминания, и неприятное чувство вернулось к нам обоим.
— Прошлой ночью была не обычная публика, — сказала Аргентайн. — Это был закрытый вечер. Я просто хочу, чтобы ты знал. Впредь такого не случится.
Я промолчал.
— Тебе нравятся мистерии, а? — спросила она, чтобы разорвать молчание.
Я кивнул.
— Ты уверен, что тебе не понравится включиться в цепь? Замкнуть круг?
Аргентайн вскарабкалась на сцену и протянула мне руку. Такое она не часто и не каждому предлагала. Это было извинением. И даже больше.
Я, более чем удивленный, залез вслед за ней. Но при мысли о том, чтобы принять предложение насчет симба всерьез, меня начала душить паника. Я замотал головой:
— У меня — никакого таланта.
— Нельзя знать точно, пока не попробуешь. Мы можем установить с тобой связь сами. Времени это не займет; и даже не будет больно.
Аргентайн приподняла густую гриву волос, показывая мне круглое яркое пятно «блаженства» на шее. Мысли о вчерашнем вечере и о том, что она чувствовала тогда, не оставляли ее.
— Не хочешь узнать?.. — Ей хотелось сыграть с моим мозгом в свою игру и почувствовать — каково это будет, когда я нырну поглубже. Ее медный взгляд не отпускал меня.
Я оглянулся на музыкантов. Интересно, что думают об этом они?
— Может быть… когда‑нибудь. Не сегодня, — задумчиво ответил я, слишком занятый своими проблемами. Кроме того, Аргентайн может не придавать этому никакого значения, но если уши и глаза ФТУ засекут меня в этой дыре, я окажусь в глубокой заднице. — В любом случае, твои образы были почти такими же живыми, как и мои. Тебе не нужен псион, коли ты можешь выделывать такие штуки своей собственной головой.
Аргентайн отбросила мои комплименты:
— Голограммы. Дешевые трюки. Я могу представить это, но не могу, несмотря на все зрительные эффекты, заставить людей воскресить образ, придать ему форму, прожить его. Ты‑то знаешь, что это не было настоящим.
Я усмехнулся.
— Да, но я забыл. Это магия, верно? Раз ты можешь заставить людей забыть настоящее?
Аргентайн, раздосадованная и польщенная одновременно, неопределенно пожала плечами.
Двое музыкантов начали хлопать и заливаться длинными трелями, когда мы подошли к ним поближе и они опознали меня. По вполне понятным причинам я покраснел.
Но один из музыкантов сказал:
— О! Кот! Я засек тебя в утренних новостях. — И остальные головы закивали в подтверждение. Аргентайн с любопытством повернулась ко мне:
— А что случилось? — В голове ее промелькнула мысль, уж не скрываюсь ли я здесь, в ее клубе, от кого‑нибудь.
— Он всего лишь спас твоего «блаженного» и пучок других шишек после того, как ты вышвырнула его отсюда вчера вечером. Какой‑то ослиный наемник искрошил себя в мясной салат в та минговой норе. — Флейтистка грациозно поклонилась мне. Тело ее прикрывали длинные тонкие гибкие металлические трубки. Точно такие же заменяли пальцы одной из ее рук.
— Дэрик?.. — сказала Аргентайн, внезапно пронзенная острой стреляющей болью вины‑шока‑страха. — Дэрик — он в порядке?
Я без энтузиазма кивнул.
— Ты спас его?
— Несчастный случай, — сказал я, и кто‑то рассмеялся, но это была не Аргентайн. — Меня наняли для защиты леди Элнер. Просто он попался по дороге.
Аргентайн глядела на меня сквозь запутанный клубок разношерстных мыслей и чувств.
— О! Боже! — пробормотала она, отводя глаза. — Почему он сам мне не сказал?..
— Ты все еще ждешь, что он будет вести себя как человеческое существо? — спросил один из музыкантов с клавиатурой вместо груди. — Обращаться с тобой по‑человечески?
— О! Сгинь, Джэкс, — сказала Аргентайн. — Ну кто тебя спрашивает? — Под ее серебряной кожей, серебряными волосами я почувствовал существо, более нормальное, чем Дэрик, и, может быть, более нормальное, чем ей самой того хотелось.
— Дэрик выглядел раздерганным, — решительно вступил кто‑то. — Не волнуйся. Может, это придаст ему твердости. — Говорящий оскалился; зубы его — крупные и белые — ослепительно сверкнули на фоне иссиня‑черной бороды и такого же цвета кожи. Бороду он носил заткнутой за пояс, а в шею был вмонтирован какой‑то инструмент, похожий на заполненный светом мешок.
— И с каких это пор ты встаешь так рано, Миднайт? — едко спросила Аргентайн.
Он заморгал красными, воспаленными глазами.
— Встаешь? Да я еще и не ложился.
Уже поостыв, Аргентайн усмехнулась и передернула плечами, как бы сбрасывая свое настроение.
— Ну, — растирая ладонью щеку, сказала она мне, — в любом случае — спасибо, даже если и не за что. Расскажи, что ты ищешь. Если у нас это есть, ты его получишь.
Я перевел взгляд с Аргентайн на музыкантов и обратно.
— Мы — семья, — успокоила меня Аргентайн. — И их не так‑то просто удивить.
Она села на край сцены, свесив ноги. Музыканты рухнули — кто где стоял — на пол и замерли в ожидании.
Я тоже сел, хотя стоя я чувствовал себя увереннее.
— Мне нужны наркотики.
По лицу Аргентайн пробежала едва заметная дрожь. Она вынула изо рта леденцовую палочку и стала разглядывать ее кончик.
— Почему б тебе просто не спросить Дэрика?
Я скорчил гримасу.
— По двум причинам. Вторая — у него нет того, что мне надо.
Аргентайн мрачно сдвинула брови.
— Ты так подсел? Ты хочешь тяжелый наркотик?
— Нет. Просто тот который тяжело достать. Топалаз‑АЦ.
Аргентайн посмотрела на меня непонимающе.
— Что это? Я никогда о нем не слыхала.
— Он позволяет работать пси‑центру.
— Тебе для этого требуются наркотики? Я думала, что ты родился с этим.
— Я и родился. — Тут я как можно короче объяснил ей, в чем дело.
— Хм… — задумалась Аргентайн, когда я закончил. Подтянув ноги, она положила подбородок на колени и крепко обхватила лодыжки. — Почему Центавр не даст тебе?
— Харон Та Минг ненавидит псионов: сестра Дэрика Джули — псион. Он боится меня.
— Тебя?! — Аргентайн расхохоталась.
— Мне обижаться? — осведомился я.
— О черт, конечно нет. — Аргентайн махнула рукой. — О Господи! Ты видел Харона?
— Да, и уже сыт по горло.
— Тогда ты понимаешь, что я имею в виду… Итак, они хотят, чтобы ты сплясал эту дьявольскую джигу, но при этом они не обеспечили тебя снаряжением? Так?
— Так. Но Брэди сказал, что не станет мешать, коли мне вздумается доставать их самому.
— Ты и вправду хочешь поджечь свои мозги? Ты настолько беспокоишься о них? Почему бы тебе не пустить дело на самотек, а самому прикинуться немым тупицей и просто собирать денежки?
Я и сам думал об этом. Но сейчас…
— А почему ты якшаешься с Дэриком? Только из‑за денег? — Вопреки моей воле слова прозвучали раздраженно.
— (Пошел ты…) — услышал я ее мысль, но через мгновение Аргентайн успокоилась. — Нет, не так. Дэрик не такой, каким кажется… — Она осеклась, вспомнив вчерашний вечер. — Ну, может быть, он… но не когда мы вдвоем. — Пальцы Аргентайн болезненно сжались. — Я беспокоюсь за него…
— Ты его любишь, — полувопросительно сказал я то, что Аргентайн не могла заставить себя сказать вслух. И, хотя это было не моего ума дело, я задал этот вопрос, — но только лишь потому, что сама идея казалась мне невероятной.
Я прочел в ее взгляде неожиданное отрицание.
— Иногда… А что, если и люблю? Не твое дело крошка.
— Знаю.
Тут Аргентайн задумалась уже на целую минуту.
— Ты заботишься о леди Элнер?
— Да. Думаю да. — Ответив так, я и сам удивился. Почему‑то я сразу вспомнил Ласуль и ее детей. Коснувшись уха, я снова ощутил прохладный изумрудный шарик. Моя рука безвольно упала.
— Леди Элнер жаждет изменить универсум, — сказала Аргентайн. — А как ты?
— Я — лишь его часть. Она засмеялась.
— Твоя взяла, малыш.
Аргентайн не без труда поднялась и повернулась к музыкантам.
— Ума не приложу, к кому обратиться. Эй, кто‑нибудь из вас знает, где можно найти то, что хочет получить Кот?
Музыканты — из тех, кто еще не спал, начали пожимать плечами и замотали головами. Нет.
— Мы не готовим много наркотиков, — сказала Аргентайн, словно должна была объяснить это. — Они пожирают кучу времени. — Уставившись в пол, она почесала в затылке. — Дэрик знает эту территорию лучше всех нас. Вчера вечером тебе как раз достался образчик его кайфа. Он играет по‑крупному и заключает сделки для своих друзей… — Ее тревожило, что Дэрик ведет рискованную игру и уже так глубоко засел. — Если ты не станешь просить Дэрика, я расскажу, с кем поговорить и где их найти. Я не обещаю, что они смогут помочь. Может быть, они отправят тебя еще к кому‑либо. Но честно говоря… Прежде чем пробовать сунуться туда в одиночку, я бы спросила Дэрика, даже если бы меня от него с души воротило. Тому, что на карте города на месте Пропасти — белое пятно, есть веская причина. Ты знаешь. Там правит Черный рынок. У них куча своих правил.
— Да, знаю. Но я вырос в похожем месте. Я знаю, как думают тамошние обитатели. И, если понадобится, узнаю, что они думают.
— У каждой зоны свои законы, — не соглашалась Аргентайн. Глубокая морщина между серебряными бровями выдавала ее тревогу. — Но если это то, что тебе надо… — Я промолчал, и она сдалась. — В такой одежде тебе нельзя спускаться. Ты и сотни метров не пройдешь, как тебя убьют. Пойдем в гримерную. У нас там куча экипировки, в которой можно порыться.
Аргентайн провела меня по крылу сцены, потом через коридор и толкнула дверь. Внутренности комнаты сильно напоминали комиссионный магазин, с которым случился нервный припадок: одежда, сваленная в кучи, одежда, свисающая как попало с крючков, одежда на сетках‑полках, прибитых к стенам.
— Помоги себе сам, — доходчиво пояснила Аргентайн, пробираясь по этой мусорной свалке.
Я переступил порог, и на меня пахнуло странным затхлым запахом.
— Никогда в жизни я не видел столько одежды.
— Здесь ты можешь стать всем, кем хочешь. Одежда из мужчины превратит тебя в женщину, если пожелаешь. Или vice versa.
Она, ухмыляясь, бросила мне длинную полосатую широкую юбку. Я замотал головой и отшвырнул ее.
— Эндрогайн очень потолстела, — сказала Аргентайн. — Ты будешь нормально выглядеть в ее юбке.
— Если нужно будет бежать, я запутаюсь.
Наконец я выудил из груды белья свободную желто‑коричневую безрукавку, растянул ее. На груди красовались, вписанные в круг, какие‑то докосмические символы.
— Лет пять назад в Куарро случился настоящий бум переодевания. Все возвращается на круги своя… — философствовал я, снимая куртку и рубаху.
— Может, в один прекрасный день это обретет смысл, — пробормотала Аргентайн, пробираясь между курганами одежды и пиная тряпки. — Куарро, да? — Судя по голосу, она была потрясена. — Должно быть, ты настоящий законодатель моды.
Напяливая безрукавку, я хмыкнул. Безрукавка оказалась длинной и мешковатой, но все же позволяла мне быстро двигаться.
— Когда я жил там, то бывал рад, если мою спину прикрывала хоть какая‑нибудь рубаха.
— Охо‑хо! — вздохнула Аргентайн, выуживая из очередного холма шляпу из перьев и надевая ее. — Бедность засасывает, особенно в богатом городе.
— Спасибо, что просветила. — Аргентайн озадаченно на меня посмотрела. — В Старом городе, если у тебя нет кредита, даже запрещено оставаться. А Куарро я никогда не видел.
Аргентайн скорчила мрачную гримасу, когда внутри нее вдруг все похолодело.
— В любом случае бедность ведет к смерти. Поэтому я и держу клуб. После того, как мои пять минут славы пройдут, я хочу иметь дом, куда можно было бы приползти.
Я почувствовал, что она вспомнила свою семью, вспомнила, как отец вышвырнул ее из дома навсегда в тот самый день, когда она вернулась с серебряной кожей.
— Это имеет смысл, — тихо сказал я, думая о Джули и Зибелинге.
Наконец я нашел подходящие коричневые вязаные гетры и тяжелую кожаную куртку. Куртка даст мне хоть какую‑то защиту, если со мной случится небольшая неприятность. Но если я вляпаюсь в большую, то даже железные доспехи не спасут меня.
— А как давно ты с Дэриком?
— Около полутора лет. Я встретила его сразу после того, как мы стали модными и начали играть мистерии над ватерлинией, — ответила Аргентайн, блуждая взглядом и мыслями далеко отсюда. — Мы организовали этот элитарный закрытый клуб здесь, наверху, прямо под звездами. Каждый гость там был знаменитостью в своем роде, но собрались они в клубе только ради нас… Это был самый невероятный вечер в моей жизни. И после шоу Дэрик подошел ко мне, преподнес серебряную розу и сказал: «Ты всю жизнь ждала меня. Позволь мне показать почему». — Рассказывая это, Аргентайн видела Дэрика — такого, каким он предстал перед ней в тот вечер: молодой и красивый, богатый и уверенный. Она помнила то, как он смотрел на нее — так, словно никого красивее в жизни не видел. Помнила, как Дэрик заставил ее поверить каждому его слову…
Я потупился, жалея, что спросил.
— Как тебе нравится его семья?
Мысли Аргентайн резко перескочили в настоящее, и улыбка исчезла с ее лица.
— Почти так же, как я — им. Меня от них блевать тянет.
— А когда я видел тебя с Та Мингами, мне показалось, что ты весело проводишь время, поднимая им кровяное давление.
Аргентайн насмешливо склонилась в полупоклоне.
— Я — артистка, выступаю на сцене. И это — один из актов спектакля, любовь моя… Дэрик получает гораздо большее удовольствие, чем я. — Улыбка ее чуть смягчилась: — Я помню тебя в тот вечер. Ты был в шоке. Как будто неудачно приземлился не на ту планету.
— Так оно и было.
— Я жалела тебя до тех пор, пока ты не осадил Дэрика. Тогда я поняла, что ты умеешь выживать.
— Да, это единственное, в чем я — большой специалист.
— Кот, попроси Дэрика. Он может достать то, что тебе нужно. Я даже попрошу за тебя, если хочешь. Он перед тобой в долгу.
— Я не могу доверять ему, — отказался я, поскольку о политике уже знал достаточно.
— Я знаю, что ты о нем думаешь. — Аргентайн раздраженно метнула шляпу из перьев в угол. — Ты прав: Дэрик — трахнутый. Но внутри у него — все же человеческое существо.
— Вот этого я и боюсь.
Голова Аргентайн резко, как у курицы, дернулась в мою сторону.
— О! Ты считаешь, что никому из нас нельзя доверять? Да? Что мы все — поганые дряни, сгнившие внутри? Потому что ты можешь заглянуть в наши головы и прочесть наши грязные маленькие тайны?
Я нагнулся и вытащил пару тяжелых перчаток.
— Нет. Я так не считаю. — Я поднял голову и стал натягивать перчатки. — Во всяком случае, стараюсь не думать.
— Дэрик обращается со мной лучше всех, кого я когда‑либо знала. — Аргентайн думала о том, что он сделал для нее или дал ей. Все, что она хотела. Дэрик поддержал ее затею с клубом, как я и предполагал, но клуб принадлежал Аргентайн, а не Дэрику.
— Да, он не обращается с тобой как с дерьмом, — заметил я, надевая куртку. — Естественно, почему бы и нет? Ты — красивая, знаменитая, и его семья считает тебя дрянью. Ты — все, в чем Дэрик нуждается.
— Ты и понятия не имеешь о его нуждах, — рассердилась Аргентайн. — И вообще, цаца, ты начинаешь действовать мне на нервы.
— А для кого, кроме тебя, он сделал что‑нибудь хорошее?
Аргентайн подняла глаза к потолку, обшаривая память.
— Та девочка, — сказала она после внушительной паузы, которая длилась дольше, чем ей, вероятно, хотелось. — Однажды Дэрик привел сюда девочку, совсем маленькую. Кто‑то здорово ее избил. — У Аргентайн дрогнуло веко. — Он сказал, что нашел девочку на улице и не мог оставить ее там. Он попросил нас помочь ей, что мы и сделали. — Аргентайн стояла, уперев руки в бока, как будто ожидая, что я ее поздравлю. — Дэрик сделал это только из гуманных побуждений.
В мыслях Аргентайн промелькнуло что‑то странное насчет этой девочки. Выглядела она, одетая в засаленные лохмотья, обыкновенным уличным оборванцем… но лицо ее казалось необычным: глаза — слишком зеленые, с длинными узкими зрачками, — как будто она сделала дорогущую косметическую операцию…
— Псион, — сказал я. — Судя по ее виду, она — псион.
— Кто? — Аргентайн тряхнула головой. — Ты говоришь о ребенке? — Она даже не спросила, откуда я узнал, как девочка выглядела, но бросила на меня один из тех взглядов, какими одаривают меня твердолобые, если я отвечаю на вопросы, которых они не задавали. — Не знаю, — сказала она.
— Она ничего не делала? Не использовала свои способности?
— При нас — нет. Но здесь она пробыла недолго. Дэрик привел девочку на один вечер. Она была в шоке и даже не могла самостоятельно двигаться. Мы привели ее в порядок, поставили заплаты и отправили наверх спать. Когда на следующее утро я заглянула в комнату, девочка уже ушла. Больше я ее не видела. Дэрик спрашивал о девочке, он по‑настоящему беспокоился о том, что с ней произошло и была ли она в порядке.
Дэрик Та Минг играет роль божьего посланца перед выродком. Я ума не мог приложить, что же сие означало. Может, она напомнила ему Джули… Хотя я считал, что Дэрик ненавидит Джули. Уж не избил ли он ребенка сам?
— Все равно, я не могу доверить ему это дело. Ты должна пообещать мне, что не расскажешь Дэрику о моем приходе.
Аргентайн вздохнула.
— Ну, коли уж у тебя навязчивая идея, кто я, чтобы стоять на твоем пути? — Она оглядела мою одежду. — И из всего этого хлама тебе пришлось выбрать именно этот наряд?
Я не ответил, потому что в мои мысли втемяшился образ потерявшейся девочки с зелеными глазами — такой запуганной, что в ее голове металась одна‑единственная мысль — как отсюда исчезнуть. Только это она и знала, как сделать. Я спросил себя, приходило ли ей в голову, почему кто‑то может захотеть избить ее до потери сознания. Мои соображения на этот счет были довольно скудные. Может, никто по‑настоящему не сможет понять нас…
— Кот, — позвала Аргентайн, вдруг оказавшись прямо перед моим носом, хотя я не заметил, чтобы она двигалась.
Я испуганно отступил назад. Затем припомнил, что она что‑то говорила насчет моей одежды.
— Спасибо за наряд. И скажи только, кого искать. Я изымусь отсюда и перестану действовать тебе на нервы.
— Для начала мы можем разрисовать тебя, — предложила Аргентайн, и я почувствовал, что какая‑то ее часть все еще пытается меня удержать. Она боялась, что я выйду отсюда и через пару сотен метров мне вобьют голову в плечи.
— Нет, — слегка раздраженно сказал я, показывая на свою одежду. — Я знаю что делаю.
Я пошел к двери, но, поколебавшись, остановился и почти через силу улыбнулся.
— Знаю или не знаю, в любом случае — спасибо за заботу.
Аргентайн, уже смирившись, улыбнулась в ответ.
— Это моя беда. — Тут она подошла и повязала мне на голову зеленую повязку. — Иди. — Махнув рукой, она растворилась в полутьме.

Глава 18

Подводный туннель, соединяющий остров, на котором расположился Н'уик, с островом под названием Стэт, был построен около трехсот лет назад. Между островами не планировалось никаких промежуточных остановок. Но потом люди переместились из воздушного пространства в водное, и город начал сползать за край суши в холодные темные воды акватории. И теперь большая часть морского дна между островами была покрыта городскими постройками. Стайки гладких безупречных сводов прилепились, как рыбья икра, к илистой грязи дна, приспособив водное царство для дышащих воздухом существ. Но никто бы не назвал эту часть города привлекательной: как и Старый город, она была заполнена человеческим отребьем, неудачниками, бродягами и наркоманами — теми, кто ускользнул сквозь дыры из командирских сетей — или по собственному выбору или просто потому, что не могли помочь себе сами и не могли найти кого‑нибудь, кто захотел бы им помочь. Теперь туннель делился на несколько остановок, и на третьей я сошел с транзита. Чтобы добраться до выхода, я с трудом преодолел сотни три воняющих мочой ступенек, поскольку лифт был сломан. Пещера станции с наполовину выступающими из стен колоннами выглядела не так уж плохо: ФТУ ухитрилось облагородить ее, как обычно оно делало во всех Федеральных Рабочих Районах. И Управление неплохо потрудилось. Но затем они предоставили этому выброшенному за борт человеческому грузу — живущим здесь «обломкам кораблекрушения» — свободу плыть по течению, вместо того чтобы позаботиться о них. Им нужны были свои, раскиданные по всей галактике «резервуары отчаяния», неквалифицированная рабсила, чтобы отряды вербовщиков могли в любое время найти ее, откормить «на убой» и переслать командирам делать за них грязную работу.
Я переступил через больную собаку, которая развалилась на верхней площадке шаткой, с редкими ступенями лестницы. Когда я осмотрелся и заметил граффити на стенах и груды мусора, мои руки, засунутые глубоко в карманы, судорожно сжались. Я не хотел дотрагиваться до чего бы то ни было, не хотел, чтобы жирная грязь пристала ко мне, прилипла бы к коже, испачкала меня. Мне стало плохо, когда я вспомнил прошлое: ведь я был одним из этих людей. Тогда я не знал, где кончается грязь и начинается мое тело. И меня это ничуть не беспокоило…
— Дерьмо! — я тихо выругался и остановился, заставив себя прислониться к стене, чтобы перевести дух и сориентироваться. Теперь я понял, что провел с Та Мингами слишком много времени. Конечно, я не забыл, кто я есть, но начал себя ненавидеть. Заразная болезнь. Сойдя с лестничной площадки, я поднял воротник. Мне казалось, что я чувствую запах морского дна и вонь с резким кислым привкусом, которую мой нос иногда улавливал в Старом городе, когда случайная струйка вонючего морского воздуха находила себе щель и просачивалась внутрь. Но морское дно было похоронено под толстым основанием и композитными материалами. Это просто разыгралось мое воображение, стараясь преобразить тухлый запах пота и мочи во что‑нибудь поприличнее.
Это место мне и нужно было — станция под названием площадь Свободного рынка. Аргентайн и музыканты, заполняя пробелы в познаниях друг дружки, подробно описывали ее мне до тех пор, пока в моей голове не отложилась четкая карта. Муравейник улиц, окружающих выход из туннеля, находился в самом сердце делового района Черного рынка. Черный рынок имел свой девиз: «Все, что хочешь». Представители его, готовые оказать те виды услуг, которые, как предпочитали притворяться командиры, якобы уже не существуют на белом свете, кружили по открытой площади, смешиваясь с толпой, которая состояла наполовину из заказчиков, наполовину из слоняющихся без дела бродяг.
Я стал внимательно всматриваться в толпу, и вдруг у меня ёкнуло сердце. Какой‑то человек продирался к входу на станцию. Я опознал его. Страйгер. Он изменил внешность. Страйгера окружали какие‑то люди, но ни одного хайпера я не увидел. Никто не обращал на него внимания. Когда Страйгер проходил мимо меня, я отступил в тень, за угол обшарпанного рекламного киоска. Заинтересовавшись, какого черта Страйгер здесь рыщет, я прощупал его мысли, надеясь отыскать какую‑нибудь грязь.
Оглянувшись, Страйгер посмотрел туда, откуда только что пришел. Сострадание и удовлетворение — вот все, что он чувствовал. Один из его подопечных, в которого Страйгер вложил деньги, стоял на противоположной стороне площади. Страйгер собственной персоной пришел сюда, чтобы самому увидеть, какой работой тот занимается. Это была единственная причина визита. И только эта мысль занимала его сейчас. Ни голосования в Конгрессе, ни вакансии в Совете, ни геноцида в башке у него не было… Я наблюдал, как Страйгер исчез в кишке туннеля, а внутри у меня расползалось что‑то вроде оцепенения. Когда‑то Страйгер хотел вершить благое дело. Может быть, какая‑то его часть до сих пор хотела этого. Я попытался представить Страйгера таким, каким видели его остальные: контролирующим деньги и власть и использующим их только во благо человечества. После таких мыслей я почувствовал себя мерзко. Выйдя из укрытия, я окунулся в толпу.
Одни продавцы выставили лотки, другие — просто расселись на мостовой с едой и напитками, разложив товар, который движущаяся толпа огибала, как водный поток огибает камень. Визгливые крики и орущая музыка перекрывали глухое журчание вопросов и бормотание ответов — вокруг заключались сделки. Аргентайн предупреждала, что время от времени на площади появляются легионеры, чтобы поддерживать должный порядок. Сейчас никого из них не было. Да и в любом случае, это как в Старом городе: их забота — появиться и исчезнуть. Под водой легионеры — не в своей стихии. Слишком глубоко для них. И в прямом и в переносном смысле. И они это понимали. Здесь вы могли делать или покупать все, что вам вздумается, если только вы делаете это не в одиночку.
Я вынул левую руку из кармана и взялся за воротник: знак, что я ищу наркотики. Собравшись с духом, я нырнул в это море странных личностей, охотников и отщепенцев. Я сразу заметил других «страждущих», точно так же схватившихся за ворот. У некоторых из них костяшки пальцев побелели от напряжения. Здесь можно было увидеть руки, заложенные за спину, руки, сжимающие запястья, руки, прижатые к бедру, — все они посылали самые разные сообщения тем, кто был заинтересован принять их. Если вы не знаете кодов, вы можете слоняться здесь часами, но так и не получить ни от кого ни единого ответа. Здешние знаки отличались от тех, которые знал я: они были изысканнее, и их было труднее уловить. Подглядывая в мысли прохожих, я сопоставлял коды с их значениями, запоминая все как следует. Если я грубо ошибусь, этого могут и не заметить, но уже вторую ошибку могут и заметить…
Я едва увернулся от огромного, размером с лошадь, человека, который вел за собой на цепочке полуобнаженного «погорельца», вероятно проигравшего лошади в кости.
Один за другим посредники подходили ко мне, предлагая обычное уличное дерьмо. Все они в ответ на мою просьбу мотали головами. Любой из них знал имена, которые мне советовала называть Аргентайн, — имена тех, с кем Дэрик вел дела, но ни один из посредников не признался в этом. Некоторые из них, услышав мой вопрос, разворачивались и быстро отходили, точно я был ядовитым; но другие молча отворачивались, чтобы проверить по своим каналам. Никто не поверил бы мне на слово: они не могли читать мои мысли. Дэрик обычно встречался с продавцами в Пургатории… на нейтральной полосе между своим и их мирами. Сами продавцы не стали бы кружить в этой толпе. Так что мне оставалось только ждать и надеяться, что кто‑нибудь из них заинтересуется и пошлет за мной.
Я продолжал курсировать по площади, отгоняя карманников, попрошаек и мелких продавцов, старающихся продать мне то, что я не хотел покупать. Тощий — кожа да кости — мальчишка с сопливым носом и безобразным шрамом поперек глаза и тащившаяся за ним маленькая девчонка, еще худее его, захныкали и повисли у меня на рукаве. «Пожалуйста, мистер, ну пожаа‑алуйста…»
Сначала я хотел уйти, но остановился, нащупав в карманах леденцы, которые я всегда носил с собой — привычка, оставшаяся с того времени, когда мои запястья были такими же худыми, как у этого парнишки. Я вынул горсть леденцов и отдал ему. Он тут же испарился, но не успел я и шага ступить, как на его месте возник еще один пацан, еще один и еще… пока я не опустошил все карманы. Увидев, что конфеты закончились, попрошайки исчезли, бросившись на поиски новых «мистеров» с новыми леденцами.
Существуют дыры, которые никогда нельзя заполнить, даже если твой денежный ручеек никогда не высыхает.
Я взглянул на браслет и выругался, увидев, который час. Я задрал голову, но смотреть было не на что: высокий свод на фоне моря был невидимым. Небо, отражающее свет звезд, а проще говоря — уличных ламп, было окрашено в сочный темно‑зеленый сдает. В подобных местах свод — потолок ваших надежд. Выше — нельзя. Интересно, какой кажется Пропасть сверху странным морским тварям, плавающим снаружи? Как‑никак, у меня имелся браслет, а в такой толпе это кое‑что значило. На браслет я поставил блокиратор, поскольку хорошо знал, как легко расстегнуть обычный замок.
Прислонившись к фонарному столбу на краю площади, я потряс онемевшей рукой. Напряжение вымотало меня; секунда за секундой, моргнув, исчезали в прошлом, и с каждой секундой я все больше и больше убеждался в том, что моя тактика ведет меня в никуда. Где‑то в одной из этих улиц, за какой‑нибудь дверью, защищенной надежнее, чем большинство командирских офисов, некто сидел в своей подпольной лаборатории и делал то, что мне было нужно. Может, кто‑то даже хотел предложить мне это. Я стал размышлять о том, почему никто из посредников не возвращается. Может, в Пропасти происходит что‑то такое, что мешает мне получить наркотик и о чем Аргентайн не знала? Может, они заметили, что я ошибся в коде? Или какие‑то местные секреты? Сбой в их системе?
Я хотел выяснить все до конца. Правда, если мои предположения верны, то соваться в эти странные зеленые улицы в одиночку — самое последнее дело. Может быть, мои действия привлекут внимание нужных людей. А может, как раз ненужных. И почему, черт побери, никогда ничего нельзя сделать просто?.. У меня опять начала болеть голова. Я прижал пальцы к вискам, пытаясь остановить боль.
— Эй! Трахальщик, идем с нами! Мы дадим тебе все что ты хочешь, и даже больше…
Я поднял голову и отпрянул, когда шайка из полудюжины бандитских шлюх окружила меня. Вонь кожи и аромат мочи вывернули мой желудок наизнанку. Их главарь прижала меня к столбу, ощупывая усеянными железными шипами пальцами мою промежность.
— Тебе нравится скакать на взмыленной лошадке? А, детка? — Ее пальцы стиснули мои яйца.
От боли я выругался и оттолкнул ее руку.
— Осади. Я не просил секса. Я ищу кое‑что другое.
— Тогда почему ты просигналил, что тебе нужен секс? А, конфетка? — Бандерша, повторив мой жест, потерла виски и схватила меня за куртку. — Я просекла: ты хочешь сыграть в недотрогу, детка?..
Резко притянув меня к себе, она хлестко ударила меня по щеке.
Я ответил ей тем же и тут же понял, что зря: шлюхи грозно надвинулись на меня. Руки в железе и коже вжали меня в столб, а главарь снова отвесила мне пощечину, и еще одну, и еще… Ошеломленный, я тяжело сел в кучу мусора, и меня отпустили. Главная шлюха выдернула из старого патронташа футляр губной помады. Скривив рот, она открыла футляр и мазнула — крест‑накрест — мне по губам. После чего, хмыкнув, в сопровождении подружек растворилась в толпе.
Я чуть ли не за волосы поднял себя с земли, вытер лицо рукавом куртки, вздрогнув, когда задел носом металлическую пряжку на рукаве. В результате я только испачкал темную кожу помадой и кровью: эта баба разрезала своими железками мне щеку.
Живая река продолжала безразлично течь мимо, словно не произошло ничего особенного. Да так оно в сущности и было.
— Эй! Парень! — Квадратное лицо с массивной челюстью и трехдневной щетиной ткнулось прямо мне в нос, перекрывая дорогу. Этот тип, одетый в темную одежду, которая моталась на нем, как на чучеле, был на целую голову выше меня и вдвое толще. Я напрягся, подумав, что опять прокололся. И что же, черт возьми, я сделал, что ко мне лезут не те, кто мне нужен? Но незнакомец, увидев выражение моего лица, рассмеялся и сказал:
— Я слышал, ты ищешь Венока.
— Да, — ответил я, пытаясь скрыть внезапное облегчение. Наконец‑то! Он знал Венока, работал на него.
— А ты этого стоишь?
Подняв руку, я показал ему браслет.
— За мной не пропадет.
— Зачем тебе его видеть?
— Дело — личное.
Он уже знал ответ. Это была затяжная психологическая игра, а моя голова, между тем, все еще звенела.
— Тогда как я узнаю, что Венок может тебе помочь? — нажимал незнакомец. Он хотел знать, кто я и почему пришел.
Я снова потер ноющую щеку.
— Меня послал Дэрик Та Минг. Хочешь договориться или нет?
— Иди за мной. — Он нырнул в людской поток прежде, чем я успел сказать хоть слово.
Мне пришлось напрячь все внимание, чтобы не потерять его в толпе. Он шел быстро, как будто абсолютно не заботясь о том, потеряюсь я или нет, как будто мне он был нужен больше, чем я ему. Вероятно, он был прав. Но какая‑то часть его мозга вцепилась в меня, следила за мной, идущим следом; хотя незнакомец и притворялся безразличным, но сам в это время посылал субвокалический запрос куда‑то в уличный лабиринт.
Он уводил меня все дальше от станции и от площади. Мы углубились в одну из мрачных улиц, наполненную местными секретами, поджидающими прохожих в стороне от света и шума. Я был рад, что ушел с площади живым. Но моя радость кончилась сразу, как только я перестал слышать шум толпы.
Я понял, что вокруг площади Свободного рынка существует нечто вроде невидимой зоны. Ничего такого, что могло бы насторожить глаз или слух, — лишь какое‑то странное напряжение в воздухе, молчаливая угроза окружала чужаков. Здесь не было никого, кто бы не принадлежал этому миру и за кем не следили бы из сотен окон — видимых и невидимых. «Чужак», — шептали обшарпанные стены сборных домов, тянущиеся вверх, к жуткой небесной мгле, которая, казалось, готовилась рухнуть на нас с пятидесятиметровой высоты. Фосфоресцирующая решетка свода тускло светилась, отмечая перевернутую границу неба и моря, и очень напоминала рыболовную сеть… вот и все, что отделяло нас от рыб.
Мне начало сдавливать грудь, словно на нее положили тяжеленную гирю, и скоро стало трудно дышать. Я понял, что мое воображение тут ни при чем.
— Эй! — позвал я. Мой проводник замедлил шаг и обернулся. — Это не дорога к Веноку. Куда ты меня ведешь?
— Приказ Венока. Он встретится с тобой внизу, у Шлюзов.
— Шлюзы? — повторил я, выуживая картинку из его головы. Городская окраина. Конец Пропасти. Там, где водолазы выходят в воду. Водолазы занимаются техническим обслуживанием построек и разведением животных и растений в их естественной среде…. И там, где они избавляются от городского мусора. Но Венок собирается встретиться со мной именно в Шлюзах. Он ждет меня. Вот что сказали моему гиду, и он поверил.
— Зачем?
— Венок не сказал, — пожав плечами, ответил громила и двинулся дальше.
Я молча шел за ним. Там, где они избавляются от мусора. Да, дела обстояли хреново, и с каждым шагом все хуже и хуже. Но было слишком поздно идти на попятный. Мы продолжали углубляться в Пропасть. Мимо нас бесшумно пролетали флайеры и проезжали трамваи. И чем ближе мы подходили к краю, тем пристальнее были взгляды пешеходов.
Наконец мы вышли на что‑то вроде причала, где светящаяся сетка небесного свода опиралась на землю. Пахло морем. Вдоль стены тянулись — размером от самого маленького до гигантского — воздушные шлюзы; на каждом из них в зеленом мраке настойчиво мигала яркая световая маркировка, разъясняющая их предназначение. Я мог видеть шевелящиеся за изогнутой стеной свода странные тени: жители подводного мира или же вторгшиеся на их территорию ныряльщики. Что находилось там, по ту сторону сетки, разглядеть было трудно, но в густой водяной мгле я увидел проблески света. То были обособленные, похожие на воздушные пузыри, прилепившиеся к дну залива, маленькие миры. Они принадлежали тем, кого не устраивала даже та охрана и анонимность, которые могла гарантировать своим обитателям Пропасть.
Причал в конце улицы был пуст, слишком пуст. Открытые доки, широко разинутые пасти складов — и ни единой живой души вокруг. Моему мозгу потребовалась целая минута, чтобы отыскать на огромном гулком пространстве одинокую фигуру, ожидающую нас возле черной пасти одного из таких складов. Венок, одетый в тускло мерцающее защитное снаряжение, медленно двинулся нам навстречу, и через минуту я смог разглядеть его лицо, а он — мое.
Я почувствовал резкий удар: Венок, всмотревшись как следует, меня узнал.
— Я видел тебя на экране, — прошептал он. Мне стало интересно, почему Венок говорит шепотом.
— Ко мне тебя Дэрик послал?.. — спросил он со странным акцентом, растягивая слова.
— Да, — мысленно ощупывая Венка, ответил я. По коже у меня поползли колючие мурашки, когда я почувствовал, как спрятанные за его стальными глазами образы начали чернеть и затвердевать.
— Черт! Мне нужно несколько…
— Нет, — прошептал Венок и потер переносицу. Мой проводник стоял в метре от меня. Когда Венок сделал этот жест, он повернулся, поднял руку…
Молниеносным ударом ноги я отбросил его руку за мгновение до того, как жгучий световой луч, острый, словно пика, выстрелил у него из рукава. Белый сноп огня прожег в моей куртке большую дыру, и боль вцепилась мне в бок — словно раскаленной железякой поставили клеймо. Я снова ударил, на этот раз в то место его защиты, где должны были быть яйца. Он ожидал, что я побегу, но я бросился на него и сбил с ног. Он со всего размаху стукнулся затылком о тротуар. Раздался глухой удар. Я подхватился и стремглав помчался прочь от этой одинокой фигуры, мерцающей на пустынном причале, как призрак; прочь от всех громов и молний, которые он призывал на мою голову.
Я домчался до конца улицы в мгновение ока. Вот уж никогда не думал, что я такой везунчик: человек Венока не носил хитсикеров. 
Я увидел трамвай, поджидающий пассажиров на кольце, и, пронзительно крича, бросился к нему. Трамвай дернулся, отъехал от остановки и стал набирать скорость, оставляя меня позади… нарочно. Я, тяжело дыша и проклиная все на свете, притормозил. Несколько случайных прохожих посмотрели сквозь меня, точно я был невидимым. Или меченым. Слившись с тенями, исчезнув в нишах и домах, люди как‑то незаметно рассеялись. Я побежал по улице. Сердце бухало, как кузнечный молот, мозг обыскивал улицу в поисках охотников. Я лихорадочно соображал, куда мне бежать дальше и что же я сделал такого, что заставило Дэрикова продавца захотеть меня убить. Я пытался припомнить, в какой момент я чувствовал себя идиотом или испуганным. Я сомневался, что они выпотрошат меня прямо посередине улицы, даже в таком месте, как Пропасть. Черт! Ведь я — вонючая знаменитость. Звезда экрана. Не здесь, так где‑нибудь в другом месте они смогут меня прикончить. И тогда меня будут ждать Шлюзы…
Тут я почувствовал, что где‑то сзади, рыская в поисках меня, сошлись в одной точке три мозга. Впереди возникли, двигаясь мне наперерез, еще три. Заметив тени, которые уже начали обретать человеческий облик, я резко свернул в боковую улицу. Ощущение было такое, будто я плыву сквозь толщу зеленого света в каком‑то ночном кошмаре. И душа вознеслась к небесам». — я услышал свой собственный смех и хрип: часть моего мозга болталась внутри пузыря паники, поднимающегося из глубины тягучей зеленой воды куда‑то к границе реальности.
Вдруг глаз выхватил из темноты узкую полоску света, просачивающегося через щель в приоткрытых воротах. Я вломился в дом, не заботясь о том, что же я встречу там, внутри. Через мгновение я столкнулся с чем‑то, вернее — с кем‑то, едва не сбив его с ног и не завалив на ворох жесткой белой одежды.
— Уфф! — прохрипел я полувопросительно, полуоблегченно. Церковная служба. Я увидел алтарь с культовой утварью, группу одетых в белое фигур; меня здесь не ждали, не искали и не охотились за мной.
Я услышал проклятия и хриплые возгласы. Меня встряхнули, обшмонали, схватили за руки, и в таком вот распятом виде я замер, покорившись железной хватке. Вспыхнул свет, ослепив меня. Тут‑то я разобрал, что эти свирепые татуированные лица, пихавшиеся прямо мне под нос, принадлежали вовсе не святым. Я отчаянно забрыкался, и один из «божьих людей» ударил меня в живот. Я беспомощно осел на пол, и хватка ослабла. Лежа на полу буквой Z, я услышал стон‑причитание, постепенно оформляющееся в слова: «Святое Причастие! Молодое вино для чаш Душепийцы!» Щелкнуло откидное лезвие ножа.
Чьи‑то руки резко запрокинули мне голову назад. Лезвие, сверкнув в луче света, плавно скользнуло откуда‑то сверху к моей груди. Защищаясь, я выбросил руки вперед и вскрикнул, когда жгучая боль пронзила ладонь и моя собственная кровь брызнула мне в лицо.
Хлесткий лай стреляющего резиновыми пулями автомата взорвал мой слух, и лавина криков, ругательств и выстрелов обрушилась на меня, когда внезапно число тел в комнате удвоилось. Белые фигуры рассеялись, выкрикивая в ночь имя Душепийцы, оставляя меня лежащим на земле в густом лесу темных бронированных ног. Меня взяли под мышки и подняли с земли: я стал добычей охотников, загнавших меня в этот тупик смерти.

Глава 19

Я дал им понять, что не могу идти самостоятельно, потому что я и не мог идти, хотя и убеждал сам себя, пока они выволакивали меня обратно на улицу, что только жду удобного момента для решающего рывка…
Через дорогу, в тускло светящейся глотке подворотни стоял, поджидая нас, какой‑то человек. Ничего зловещего в его виде, ни оружия при нем не было. И это был не Венок, которого я оставил на причале.
— Привет, Кот, — сказал незнакомец.
Мои конвоиры остановились, чтобы он мог посмотреть на меня, а я — на него. Человек узнал меня и думал, что я узнал его. Голос показался мне смутно знакомым, но я был уверен, что никогда прежде этого человека не встречал. Неожиданно в его ладони сверкнул луч света, высветив каждую черточку лица. Средних лет, бронзовая кожа, острый нос и тяжелый нечитаемый взгляд под челкой прямых темных волос. Он, как и остальные, носил оружие и защиту, но забрало шлема было поднято, и я смог разглядеть его. В луче света блеснуло вдетое в левую ноздрю серебряное кольцо.
— Теперь узнаешь?
Я замотал головой. В моем мозгу пульсировала картинка: сверкающее лезвие несется вниз, к моей груди… и еще раз, и еще…
— Нет, — еле слышно выговорил я, удивляясь, почему он не покончил со мной сразу.
Тонкие губы незнакомца растянулись в печальной усмешке. Он медленно поднял руку, стянул железную перчатку. Белый браслет шрама тускло блеснул на запястье. Такой же, как и у меня.
— Теперь?
На секунду я прикрыл глаза, вслушиваясь в голос его мыслей. Мика. Я в изумлении открыл глаза. Последний раз я видел это лицо, еще когда мы оба носили бирки каторжников, — они‑то и оставили эти шрамы.
— Мика.
Я никогда не видел его лицо целым и здоровым: там, на Синдере, оно было либо покрыто синей радиоактивной пылью, либо изуродовано болезнью. Мы работали как партнеры, но никогда не дружили. На шахте от вас очень скоро мало что остается — ни о каком побеге не могло быть и речи. Но Мика, которого ждала на шахте лишь смерть, видел, как я убегал. И взгляд его въелся в мою память, как кислота, — мне даже пришлось срочно что‑то делать, чтобы заглушить это воспоминание, каждую ночь приходившее в мои сны.
— Что ты здесь делаешь? — сказал я тонким, как у ребенка, сдавленным голосом.
— До тебя еще не дошло? — спросил он, точно мне рассказали анекдот, а я не понял юмора. — Черт, малыш, я здесь для того, чтобы спасти твой зад.
Он подошел и, оглядывая меня, передал фонарик одному из конвоиров.
— Исправил зрачки? А? — В ответ на мою гримасу улыбка его стала чуть шире. Он мягко взял мое запястье, поднял исполосованную ножом руку, не обращая внимания, что кровавый ручеек побежал вниз по его локтю. Рассмотрев рану, я выругался. Нож все еще торчал в ладони, проткнув ее насквозь. Неожиданно свет стал ярко‑золотым. Я словно тонул в меду.
В глазах Мики появилась суровая заботливость. Улыбка исчезла.
— Ты… — Он неопределенно мотнул головой. — Это ты выкупил мой контракт и послал докам деньги, чтобы те вычистили мне легкие, да еще осталось достаточно, чтобы стартовать заново. — Его пальцы крепче сжали мое запястье. — И ты никогда не говорил почему. Почему? Почему ты это сделал?..
Я вздрогнул. Он вдруг разжал ладонь. Я молчал, Поскольку не мог найти ответа, который имел бы хоть какой‑то смысл.
Мика поднял свободную руку и крепко схватился за рукоять ножа. От боли меня передернуло, и он снова сжал мне запястье.
— Смотри на меня, — сказал Мика.
Я посмотрел на него, и тут он выдернул нож.
На глаза упала мутно‑красная пленка, и я вскрикнул, но тут же задушил в себе крик, потому что с десяток мужчин, которым частенько приходилось вытаскивать ножи из незнакомцев, наблюдали за мной. Несколько напряженных, глубоких, дрожащих вздохов — и Мика стянул перчатку с моей кровоточащей ладони.
Я увидел, когда смог наконец навести резкость, что он слегка кивнул и слабая улыбка вновь тронула уголки его рта. Он бросил набухшую от крови перчатку на землю. Потом молча, с торжественной серьезностью поднял нож, который только что выдернул из меня, и приставил лезвие к своей ладони.
— Никто никогда ничего для меня не делал, — прошептал он, не отрывая взгляда от моих глаз. — Даже моя собственная семья. Никто, кроме тебя.
Подбородок его дрогнул, когда он, сильно нажав на рукоять ножа, провел лезвием по руке. Брызнула кровь, наполняя подставленную горстью ладонь. Мика приложил свою ладонь к моей. Наши пальцы сплелись, раны встретились, ручейки крови — его и моей — слились.
— Все, что только захочешь, — все, — ты можешь просить у меня. Ты понял, брат?
Я медленно кивнул. Мика отступил, разматывая один из длинных цветных платков, которые он носил на шее, и крепко обмотал им мою ладонь. Другим платком он завязал свою.
Я посмотрел на руку и пробормотал:
— Я бы присел.
Мика усмехнулся:
— Да.
И, положив мою руку к себе на плечо и поддерживая за пояс, он повел меня назад, в конец главной улицы, к низким дверям — входу в бар. Солдаты, окружив нас, незаметно, но внимательно следили за улицей. Наконец в мой мозг начала просачиваться догадка: это были люди Мики, и они выполняли его приказы.
— Кто‑то пытается меня убить… — сказал я, протестуя, когда Мика подтащил меня к дверям, за которыми было светло и шумно.
— Уже нет, — саркастически улыбнулся Мика.
— Не они, — я мотнул головой в ту сторону, откуда мы только что пришли. — Кто‑то еще.
Мика фыркнул.
— Времени ты не терял, не так ли? — Он толкнул меня в открытые объятия света и шума.
— Уже нет, — повторил он, когда я тяжелым мешком упал на скамейку в ближайшей пустой кабине. — Теперь ты обрел Семью.
Мика просигналил своим солдатам, и те, кивнув, растворились в шуме где‑то позади нас, а сам сел напротив, облокотившись о старый расслоившийся стол, и заказал в стенной динамик напитки.
— Господи! — выговорил я заплетающимся языком. — Откуда, черт, ты взялся?
В баре было тепло, но я дрожал. Мика махнул рукой.
— Ну! Я родился здесь и теперь здесь работаю. Деньги, что ты дал, я потратил на вступительный взнос в Семью. — Он рассмеялся. — А чего ты от меня ждал? Что я присоединюсь к ФТУ?
Скривив губы, я покачал головой.
— Хорошие перспективы. — Мика кивнул в сторону комнаты, где его солдаты бросали кости. — Уже сколотил собственную команду.
Раздался щелчок, и стена выплюнула заказанные напитки. Один из них он пододвинул ко мне. Я замотал головой, увидев ободок белесой пены на краях чашки.
— Выпей, — сказал Мика. — Это всего лишь питательная смесь.
Благодарный за его заботу, я сделал глоток.
— Чем ты занимаешься? — спросил я и подумал: не пожалею ли, что задал ему этот вопрос.
— Всем, что приносит сегодня прибыль. В основном — охраной.
— Но все же это не объясняет, как тебя угораздило очутиться в нужное время в нужном месте, чтобы прикрыть мою задницу, — после минутного размышления сказал я.
Мика опять рассмеялся:
— Увидел тебя в утренних новостях, герой. — Мика одним глотком выпил полчашки. — Узнав, что ты на этой планете, я отслеживал тебя. Хотел… расплатиться. Я и представить не мог, что начну делать это так скоро.
— А те ублюдки — кто они?
— Потрошители… шайка сектантов. Едят тебя поедом — в буквальном смысле.
Лоб мой покрылся холодным потом.
— Аргентайн говорила, что я буду последним идиотом, если сунусь сюда один, — признался я, поддерживая на весу и качая, словно ребенка в люльке, больную руку другой, здоровой рукой. Острая дергающая боль жгла ладонь. Но шок постепенно проходил. Я чувствовал себя так, будто выхватил из костра целую горсть углей и не мог их бросить. Усилием воли я заглушил в мозгу болевые рецепторы. — Я считал, что знаю правила.
— Аргентайн? Играет мистерии? Ты с ней знаком?
Я взглянул на Мику: в мозгу его вспыхнуло неприкрытое восхищение, но через мгновение сработал контрольный заслон, и вспышка погасла. Той частью мозга, которая еще что‑то соображала, я понял, что Мика потрясен.
— Да, немного.
Мика откинулся на скамейке, стараясь скрыть свое впечатление.
— У меня пробки вылетают от ее дьявольских мистерий.
— Да, она — необыкновенная, — согласился я, воскрешая в уме ее образ, окутывающий меня теплом.
Мика пожал плечами.
— Мне нравится ее работа. Но она не в моем вкусе. Я удивленно посмотрел на него:
— На бесчувственное бревно ты не похож. — Мика хохотнул. — А, ты не любишь женщин, — наконец я догадался, почему при мысли об Аргентайн в нем абсолютно ничего не пошевелилось.
— Люблю, но не в своей постели… У тебя с этим проблемы? — Мика перестал улыбаться и напрягся, увидев выражение моего лица.
— Нет. Я — выродок. Мне ли судить кого бы то ни было?.. Просто интересно, почему на шахте ты никогда не пытался «напасть» на меня. — Сказав так, я почувствовал, на этот раз — еще острее, какие мы с ним странные. Я даже не знал его фамилии, если она у него вообще когда‑нибудь была. Я посмотрел на ладонь: кровь просочилась сквозь слои ткани. Кровный брат. Меня снова начала колотить дрожь.
— Я был чертовски уставший и больной. — По лицу Мики опять расползлась улыбка. — Кроме того, ты тоже не в моем вкусе, выродок.
В его последних словах не было ни капли иронии. Правда — и ничего больше. Но он доверял мне и знал, что я не буду шарить в его мыслях, потому что я тоже никогда не нападу на него.
— И вот сейчас я здесь, — сказал Мика. — А какого черта тебе понадобилось наше подполье, ну, конечно, не считая желания покончить жизнь самоубийством? Сегодня утром на экране ты выглядел так, словно жизнь тебя полностью устраивает. Телохранитель при важной персоне — прекрасная работа, коли ты способен получить ее.
— У меня случилась проблема с наркотиками. Не обычного рода… — сказал я, заметив, что Мика удивленно поднял брови. Объясняя ему все по новой, я не мог не подумать о том, насколько легче было бы, если б я мог просто вкладывать целые образы в чужие головы. Если б не страх!
— И Венок попытался уничтожить тебя, когда ты сказал, что тебя послал Дэрик Та Минг? — нахмурился Мика.
— Да. Он узнал меня, из новостей.
Это покушение в общем‑то стыковалось с остальным, поскольку я, похоже, ступил на их тропу, — вот моя главная забота на сегодняшний день.
Мика потер лоб.
— Убей Бог, ума не приложу почему. Он не сумасшедший. Раз он хотел прикончить тебя, значит, у него есть веская причина… — Мика разглядывал свою полупустую чашку. Потом перевел взгляд на меня: — Ты хочешь, чтобы я выяснил какая?
— Да. Особенно, если причина — веская. — Тут я замешкался: — И…
— Достать тебе наркотики, — усмехнулся Мика. — Как их? Для чтения мозгов?
Мика залпом допил свой напиток и смахнул пустую чашку в кучу других на длинную полку, тянувшуюся вдоль стены.
— Пойдем. То, что ты ищешь — вовсе не глоток воды. Лучше я приведу тебя к Доктору.
— Но мне не нужен…
— Это совсем другой доктор, — усмехнулся Мика. — Доктор Смерть. Управляет черной лабораторией.
Я скорчил гримасу.
— Его настоящее имя — Смерт. Однако первое ему лучше подходит: Доку свойственна какая‑то мягкость, — с сарказмом сказал Мика и встал.
— Я ищу не яд, — кисло сказал я. Хотя, может статься, именно его я и искал. Кто знает?
— Очень плохо. У него самые лучшие яды. Док поставляет фирменный товар большинству крупных Семей, которые снабжают им своих киллеров.
Черный рынок тоже имел своих командиров, но отношения здесь были более личными, чем наверху.
Мика просигналил своим солдатам.
— У него все самое лучшее. Ты останешься доволен.
Мы пошли к выходу. В коридоре Мика остановился позвонить. Он набрал код, и на пустом экране выскочил знак вопроса. Мика ввел еще один код. Теперь на экране засветилась одна‑единственная надпись: ДОКТОР ПРИМЕТ. Мика оглянулся на меня:
— Без предварительной договоренности нельзя.
Мы сели в транзит и проехали пару остановок, углубляясь в Пропасть. Потом на трамвае добрались до пустынной улицы. Дома здесь были ярче, улицы — чище и каждая — со своим лицом, чего не скажешь о зоне, окружающей площадь Свободного рынка. Приходившие сюда люди точно знали, куда им надо. Мика повел меня мимо длинного ряда одноквартирных домов в самый конец улицы, к дому под номером 6. Нас встретила черная дверь; изящные решетки, украшенные черными железными листьями, ползли вверх по стене, как виноградная лоза.
Мика поднялся на крыльцо, махнув мне рукой, чтобы я шел с ним. Его ребята не спеша пошли обратно, в начало квартала.
Я наблюдал, как они уходили, и мне захотелось, чтобы они остались. Мика стоял перед черной дверью не шевелясь, вытянув руки вперед и разжав ладони. Я последовал его примеру, понимая, что стучать не нужно.
Через минуту дверь открылась, пропуская нас внутрь. Холл был пуст. Мы прошли через длинный коридор с зеркальными стенами.
— Для дезинфекции, — пояснил Мика. Но мне уже стало почти наплевать, кто или что скрывалось за этими стенами.
Дверь в конце коридора открылась, и мы очутились в черной лаборатории Доктора Смерть.
— Привет! — раздался бодрый голос, и навстречу нам через лабиринт электронных печей, всяких «скопов» и экранов, занимавших почти все пространство, стал пробираться человек. Я заметил симпатичную женщину, которая скрылась за какой‑то дверью в дальнем конце лаборатории. Человек оказался толстым, приземистым, с круглым лицом и с блестевшей в изумрудном свете лабораторных ламп лысиной. Одет он был во все голубое. На лбу его прилепилась вторая пара глаз — два сверкающих граненых рубина, из‑за чего Док здорово смахивал на насекомое‑альбиноса. Приветливо улыбаясь, он остановился перед Микой. Руки его, в тонких, блестевших, как вода, перчатках, были сжаты в замок.
— Чем могу быть полезен, мальчики? — спросил «Док с энергичной улыбкой мелкого лавочника. — Семейный бизнес какой‑нибудь?
Перед нами стоял Доктор Смерть.
Я вытаращился на него, не в силах удержаться. Я‑то ожидал, что Док живет в соответствии со своим именем. Но Док сильно напоминал хозяина заштатного бара — весельчака, отпускающего пиво и шутки. И только глаза выдавали его.
— Ммм… — промычал я.
— Он хочет Топалаз‑АЦ, — сказал Мика. — У вас есть?
— Топалаз‑АЦ? — повторил Смерть, и его невидимые за рубинами брови поползли вверх. — И для чего, ради всего святого, он ему понадобился? Мальчик хочет стать террористом, а нервная система слабовата?
Поскольку Мика промолчал, отвечать пришлось мне.
— Я хочу действовать как человек.
Смерт посмотрел на меня, и глубокая борозда сомнения появилась между его жучиными глазами.
— Двусмысленный ответ, едва ли я слышал что‑то подобное. Итак, хорошо, я знаю: «старик, это не твое дело». Но стыдно ведь, когда дитя приходит сюда, чтобы разрушить свою жизнь. Хотя я лишь стряпаю препараты, а как вы их используете — это ваше дело, — говорил Док, а его рука уже плясала на клавиатуре, вызывая информацию.
— Сейчас он у меня есть, если цена вас устроит. Судя по его виду, Док просто с кровью отрывал препарат от сердца.
Я вздрогнул, увидев на экране цену. Но кивнул, прижав к браслету сканер и передавая Смерту требуемую сумму.
— Сейчас вернусь. — Он рысью побежал к двери, за которой скрылась та женщина.
Я шагнул вперед, забеспокоившись, что он собирается исчезнуть навсегда. Но Мика схватил меня за руку.
— Док вернется. Ничего не трогай, — вполголоса предупредил он. — Лаборатория под охраной.
Я остался на месте, поджидая Смерта. Он пришел скоро. И протянул мне пластинку с плоскими квадратиками.
Я потянулся за ней, и мне так не терпелось взять пластинку, что на секунду я даже забыл, что со мной произошло.
Рука Смерта рефлексивно отдернулась.
— Ай‑ай, — покачав головой, присвистнул Док, увидев намокший от крови платок, завязанный вокруг моей ладони. А как бы он отреагировал, если б когда‑нибудь увидел, что творят с людьми его детища? Например то, что взорвалось вчера вечером на приеме Элнер?
Смерт вложил пластину в мою здоровую ладонь.
— Пожалуйста, иди, пока все здесь не заразил. До свиданья. — Смерт шел за нами, как пастух за коровами, через всю лабораторию. Дверь с шипением закрылась за нашими спинами.
У меня зашумело в ушах, когда я выдавил из пластины кроваво‑красный квадратик и прилепил его. Мика наблюдал за мной так, словно я отъехал на «колесах».
— Лучше б рану вылечил, — сдержанно сказал он. Я пожал плечами, засовывая пластинку с наркотиками в карман куртки и о ране почти не думая.
— Не беспокойся, все идет отлично…
Еще пара минут — и все стены в моем мозгу, наконец, падут, и я прозрею навсегда.
Мика остановился, подтолкнул меня к зеркалам и встряхнул за шиворот. Я уставился на наши уходящие в бесконечности отражения.
— Ты слышал, что я сказал? — Голос Мики стал чугунным. Он взял мою раненую руку и прижал к зеркалу. Я задохнулся от боли. — Это плохая рана. Обработай ее, выродок.
Я что‑то проворчал и кивнул, когда боль вытекла из головы и сознание прояснилось.
— Слышу. — Глубоко вздохнув, я смотрел Мике прямо в глаза до тех пор, пока он мне не поверил.
Мика отпустил меня и повернулся к внезапно открывшейся двери — нас словно подталкивала к выходу — нетерпеливо и уже слегка раздраженно — чья‑то! невидимая рука.
Когда мы очутились на улице, я сказал:
— Вчерашнее происшествие на приеме Элнер напоминает мне работу наемника. Это штучки Смерта?
— Да. Хорошо сработано. Он мог снабдить их этим, — сказал Мика, как будто участие Смерта в этом деле — не более чем просто догадка, праздное предположение.
Солдаты Мики, неожиданно возникнув ниоткуда, окружили нас вновь.
— Ты можешь выяснить? Мика кинул на меня быстрый взгляд:
— Может быть. Постараюсь.
— Я хочу знать, почему кто‑то — отсюда, снизу — хочет выбить ее в аут. Или кто ему платит.
— Хорошо.
Мы молча пошли по улице.
— Буду на связи, — сказал Мика, проводив меня до туннеля. — Береги себя, брат.
Я поднял окровавленную руку — обещание и прощание. Окружающие нас люди спешно расступились. Я не мог припомнить, когда чувствовал себя лучше.

Глава 20

Ты сияешь как уличный фонарь. Полагаю, ты получил, что хотел, — сказала Аргентайн, открыв дверь и пристально глядя мне в лицо. Отступив назад и пропуская меня в клуб, она оглядела мою окровавленную одежду. Уголки ее рта поползли вниз.
— Мать моя Земля!.. Думаю, ты получил, что искал, тоже.
Я замотал головой — не отрицая ее слов, — просто, чтобы стряхнуть с себя ощущение, что я стал каждым, кто находится в пределах сотни метров от меня. Я сфокусировался на облегчении Аргентайн, которое превращалось в раздражение, облегчение, тревогу, раздражение… и стал заглушать его, сжимая щупальца до тех пор, пока опять не превратился в самого себя.
— Да, — ответил я, входя за Аргентайн в клуб, где уже околачивались, разбившись на стайки, с десяток завсегдатаев, хотя я вернулся, когда вечер только‑только начинался. Я сомневался, выдержу ли я то, что испытывал сейчас.
— И это все, что ты можешь сказать? — едко спросила Аргентайн.
— Прости, — пробормотал я. — Мне надо привыкнуть. Ядерное средство. — Я дотронулся до головы. — Переоденусь и пойду.
— Твоя одежда наверху. Я наложу тебе пластырь. Рука‑то фигово выглядит.
— Спасибо.
Теперь, вновь вернувшись в свое тело, я начинал осознавать, что ладонь жутко болит, да еще в двух местах. Я поднялся по лестнице в длинную широкую, комнату — личные апартаменты Аргентайн. Они были достаточно велики, чтобы вместить — наваленным в шкафы и ящики — почти все, что Аргентайн хотела иметь у себя под рукой. Остальное было свалено в огромные бесформенные кучи. Мебель выглядела так, будто ее подобрали на помойке. Одежда и украшения свисали со всего, с чего только можно свисать; множество комнатных растений, натыканных в горшки, стелились по полу между окнами. Когда мы вошли, какое‑то животное с рыжеватым мехом, поспешно удрав с кровати, юркнуло в туалет.
— Не обращай внимания на бардак, — сказала Apгентайн, потому что я, вероятно, вытаращил глаза. — Просто рука не поднимается что‑либо выкинуть. Думаю, потому, что долгое время у меня вообще ничего не было.
Я понимающе кивнул, роясь в карманах в поисках леденцов, которые я раздал попрошайкам.
— Тяжело ломать старые привычки, — сказал я.
— Сядь. — Аргентайн наконец улыбнулась, вынимая из платяного шкафа пачку камфарных леденцов и засовывая один в рот. Она протянула пачку мне. Давно у меня их не водилось — с тех пор, как умер Дир Кортелью. Они всегда напоминали мне о Дире. Но сегодня вечером мои воспоминания, похоже, были где‑то далеко.
— Спасибо, — обрадованно сказал я, и Аргентайн бросила мне леденец. Сегодня Аргентайн была одета в серые свободные брюки, завязанные на лодыжках, голубую блузу и поверх нее — серый свитер с широкими рукавами, которые Аргентайн пришлось закатать. В ушах блестели огромные, размером с яйцо, серебряные кольца.
Я сунул леденец в рот и прикусил кончик; язык онемел от холода и острого привкуса специй. Я стал сосать конфету — приятный холодок успокаивал нервы. Вздохнув, я сел на краешек кровати — единственное место во всей комнате, где можно было сесть. Я бы так сидя и заснул, если б моему телу не было так хреново. Резкая пульсирующая боль жгла ладонь. И бок — тоже. Стащив кожаную куртку, я задрал забрызганную кровью рубашку — на обеих зияли свежие, с обожженными краями, дыры. На боку темнел ожог — еще чуть‑чуть — и сноп огня прошил бы меня насквозь, как вертел — барана.
— Вот сука… — сказал я непонятно почему: то ли из‑за случившегося, то ли из‑за того, что могло бы случиться.
— Бог мой! — выдохнула Аргентайн. — Что ты натворил, чтобы заполучить свое средство, — совершил вооруженный грабеж? — Вытащив аптечку, она села рядом со мной.
Я рассмеялся.
— Дэриков продавец попытался меня убить. Думаю, что на мою долю досталось кое‑что посильнее ружья. Ты чего‑то не сказала мне?
Аргентайн недовольно тряхнула челкой.
— Нет. Но с Дэриком никогда не знаешь всего. — Аргентайн вдруг устало сгорбилась. — Прости. Сними рубашку. Я заклею и ожог тоже. — Она щелкнула крышкой ящичка.
— Да там нет грязи. Заживет само.
— Не валяй дурака. — Аргентайн помогла мне снять куртку.
— Прошу прощения, что испортил одежду. Я заплачу.
— Не валяй дурака, — повторила она, задирая мне рубашку. Вдруг ее рука застыла в воздухе: Аргентайн увидела шрамы. Рубашка упала, вновь прикрыв белые полосы на спине. Аргентайн посмотрела на меня:
— Тебе нравится боль?
От неожиданности я скорчил гримасу.
— Я из кожи вон лезу, стараясь держаться от нее подальше. Но иногда просто невозможно…
Аргентайн опустила глаза, как будто ее смутили мои слова. Достав из ящичка баллончик с антисептиком, она опрыскала ожог. Затем, яростно посасывая свой леденец, чтобы успокоить нервную дрожь, стала разматывать окровавленный платок. Когда она осмотрела рану, щека ее задергалась, и Аргентайн отвела глаза. Рука все еще кровоточила. Мне тоже стало не по себе.
— Я не справлюсь, — сказала Аргентайн. — С твоего разрешения я позову Аспена — он сделает лучше. Когда‑то он учился на медика, пока не понял, что больные люди ему не нравятся. — Она встала.
— Я могу пойти в госпиталь.
— И что же ты собираешься отвечать, когда они спросят, где тебя так угораздило?
Я слабо улыбнулся.
— Могу сказать им тоже самое, что я сказал Брэди, когда он спросил про прокушенную ладонь.
Аргентайн выругалась и вышла из комнаты. Я пошарил вокруг, нашел куртку и хотел достать пластину с наркотиками. Она выскользнула из кармана на пол. Я встал на четвереньки, чтобы поднять ее, и случайно заглянул под кровать.
Иногда слишком острое зрение вовсе не радует своего обладателя. Вероятно, кто‑нибудь другой никогда бы и не заметил того, что лежало там в темноте. Но я заметил и узнал это. Затем я увидел еще предмет и еще… Вещи, единственное предназначение которых — причинять боль.
Я вскочил на ноги, накидывая на плечи куртку, и бросился к дверям, словно меня черти гнали. Но на пороге уже стояла Аргентайн и за ней — один из музыкантов, у которого на месте грудной клетки была вживлена блестящая клавиатура.
Аргентайн, сочтя мой взгляд странным, тоже как‑то странно на меня посмотрела. Я сел, вытянул руку. Аспен взял ее, повернул и очень бережно согнул мне пальцы.
— Можешь согнуть пальцы?
— Ну не прямо сейчас, — раздраженно сказал я, считая подобный вопрос излишним.
— Хм… — Аспен нахмурился, внезапно превращаясь в профессионального дока, что не так‑то просто сделать, если ты выглядишь как включенный торшер. — Я принесу свой собственный набор. Нужно наложить шов. — Аспен выплыл из комнаты, что‑то тихо жужжа и аккомпанируя себе на своей груди‑синтезаторе. Одна половина его мозга прокручивала медицинскую процедуру, а другая в это же время сочиняла музыку.
— Почему ты так смотришь на меня? — спросила Аргентайн, когда Аспен уже не мог нас услышать.
— Я видел, что лежит под кроватью, — сказал я после продолжительной паузы.
Под серебряной краской было незаметно, чтобы Аргентайн покраснела, но я почувствовал, как от внезапного прилива жара вспыхнуло ее лицо.
— Дэрик. Дэрик?.. — сказал я, не вполне понимая, какая эмоция сжала мой желудок, — так, сведенные судорогой, сжимаются в кулак пальцы. — Ты разрешаешь этому ублюдку проделывать подобные штучки с тобой?
— Нет! — выкрикнула она. — Нет. — Аргентайн вдруг опустила глаза. — Я делаю это с ним.
— Но почему?!. — Звуки еще не успели вылететь у меня изо рта, а я уже знал ответ. — Потому что ты его любишь, — прошептал я, почти не в силах выговорить эти слова. — Аргентайн вскинула голову. — Так ты сказала Джиро вчера вечером, разве нет? «Лучше получать его из рук того, кому ты не безразличен…»
Если бы я постарался как следует, я бы почти смог заставить себя поверить в это.
Аргентайн повернулась к шкафу, достала из коробки еще один леденец. Подняв голову, она посмотрела на мое отражение в зеркале, — ей не пришлось поворачиваться ко мне лицом.
— Да, — тихо сказала она. — То есть я хочу сказать… он так сильно себя ненавидит, и я не знаю, почему. Иногда он пугает меня. Если я не сделаю, то один Бог знает, куда он пойдет, чтобы получить это и что с ним случится потом… — Аргентайн больно стукнула кулаками по туалетному столику, подносы с гримом для тела и косметикой подпрыгнули.
— Все в порядке? — спросил Аспен, переступая порог и помахивая портативным медицинским набором.
— У тебя идеальное чувство времени, — поворачиваясь к нам, утомленно сказала Аргентайн.
— Ну спасибочко. — Аспен сел на кровать, щелкнул замками кейса. — Я и вправду работаю над этим. — Он пробежался пальцами по переливающейся груди. Ноты взлетели к потолку, как пузыри.
Аргентайн подбирала с пола рассыпавшуюся косметику, а может, притворялась, что подбирала, пока Аспен, опять вдруг ставший серьезным и сосредоточенным, колдовал над моей рукой. Он приклеил мне на запястье полоску анестетика. Дергающая боль постепенно — клеточка за клеточкой — покидала нервную систему, переставая отдаваться в мозгу. Я облегченно вздохнул. Аспен вооружился какими‑то странными линзами и уставился на рану, исследуя ее, ища повреждения тканей.
— Хм, — снова хмыкнул он и сдвинул линзы на лоб. — Ты — счастливчик. Ничего жизненно важного не задето. Я ее заклею.
Аспен вынул из кейса какую‑то штуковину — мягкую и влажную, немного напоминающую большого слизняка. Потом обернул ею мою ладонь, прикрывая порезы.
С рукой что‑то происходило — я чувствовал это даже сквозь анестетик, — как будто кто‑то яростно, с причмокиванием, сосал ее.
— Потерпи, — сказал Аспен, крепко держа меня за руку. — Хорошо… — удовлетворенно кивнул он, когда слизняк неожиданно поменял цвет. Аспен отлепил его и бросил обратно в свой кейс. Я посмотрел на безобразную красную рану, напоминающую открытый рот. Она затянулась.
— Это все, что Я могу сделать. — Аспен залил рану жидким пластырем. — У меня нет приборов. Если хочешь, чтобы зажило быстро, тебе придется пройти восстановительное лечение где‑нибудь еще.
— Спасибо, — поблагодарил я, пробуя пошевелить пальцами. Хотя я и не мог чувствовать их, но, по крайней мере, все они работали.
— Без проблем. — Аспен встал и вышел, уже на пороге кивнув нам через плечо.
— Спасибо, — сказал я Аргентайн.
Она неопределенно махнула рукой.
— Твои вещи в туалетной комнате. А мне еще нужно приготовиться к вечеру. — Избегая моего взгляда, она пошла к дверям.
Я чуть было не позвал ее, но сдержался. Поспешно переодевшись, я спустился вниз, радуясь, что никого по пути не встретил.
— Аргентайн! Аргентайн! — Голос, который, наверное, отдавался эхом даже за границей солнечной системы, проревел ее имя. Я остановился, глядя в дальний конец коридора в направлении шума. Изгиб стены загораживал панораму, но я мог чувствовать с полдюжины мозгов, тесной группой скучившихся за углом.
— Эй, Касп…
— Пойдем…
— Аргентайн!
Пройдя несколько шагов, я выглянул из‑за угла. Один из клубных вышибал колотил своими огромными клешнями в примерочную Аргентайн, выкрикивая ее имя снова и снова, а музыканты симба, пытаясь остановить громилу, роились вокруг него, как мухи, — и примерно с таким же эффектом.
— Аргентайн!..
Кто‑то схватил его за руку, совершив тем самым ошибку: вышибала повел плечом, и три тела отлетели, кувыркаясь, метров на десять.
Неожиданно дверь открылась. Вышибала отступил немного назад, когда Аргентайн, завернутая в махровый халат, шагнула из комнаты в коридор.
— Касп! — властно сказала она, скрывая — и чертовски здорово, — какой маленькой и испуганной она вдруг почувствовала себя в этот миг. — Что за куча дерьма? — Аргентайн указала на медленно распутывающийся клубок тел на полу.
Он пробулькал что‑то невнятное. Ее самый большой фанат. В буквальном смысле.
— Спасибо, да не за что… Иди, — сказала она, почти мягко, — стань на место и делай свою работу. Мне нужно подготовиться, ты знаешь? — Аргентайн принужденно улыбнулась, пытаясь развернуть его и выдворить с порога.
Но железная клешня сомкнулась на ее запястье, дернув Аргентайн назад. Громила потащил свою добычу по коридору.
— Эй! — пронзительно закричала Аргентайн. Ее боль и удивление, и оцепенение, и страх беспомощных музыкантов заполнили меня. Я застыл, лихорадочно соображая, что же делать.
Вдруг на пороге примерочной возник какой‑то человек. Дэрик.
— Аргентайн?.. — неуверенно позвал он, вглядываясь в происходящее.
Она молча, охваченная паникой, обернулась к нему и тут же споткнулась, когда Касп снова толкнул ее вперед.
— Отпусти ее, — спокойно сказал Дэрик, шагнув к ним. Если Касп и слышал Дэрика, то пропустил его слова мимо ушей.
Дэрик рысью догнал их. Я наблюдал эту сцену словно во сне. Дэрик схватил Аргентайн за руку, и клешня тут же разжалась, как будто принадлежала она не толстому громиле, а хилому ребенку. Касп остановился, медленно поворачиваясь, — так, наверное, поворачивалась бы гора, медленно подняв свою железную лапу…
И потом, приподнявшись в воздухе, вдруг обрушился на пол. Удар был настолько сильным, что я до боли стиснул зубы.
Музыканты пооткрывали рты от изумления. Аргентайн, повернувшись в объятиях Дэрика к нему лицом, смотрела на своего спасителя стеклянным взглядом широко открытых глаз.
— В порядке? — гладя Аргентайн по голове, тихо спросил Дэрик и вдруг порывисто прижал ее к себе, как бы защищая. Касп визгливо, причитающе‑жалобно выл, лежа на полу, как отравленный таракан. Посмотрев на него, Аргентайн покачала головой, губы ее нервно задергались, точно она вот‑вот разразится слезами или истерическим хохотом.
— Эй, Дэрик, — сказал Аспен, — как ты это сделал, мистер?
Дэрик кинул на него быстрый взгляд; глаз его дергался.
— Я ничего не делал, — отрывисто сказал Дэрик. — Он просто пьян. — Дэрик врал. — Уберите его к чертям собачьим. Вызовите охрану.
Я прислонился к стенке, уставясь в пространство и вопрошая себя, как я мог быть так слеп. Поскольку сейчас это было яснее ясного… Дэрик. Тот самый тик — телекинетик, присутствие которого я так ясно ощущал за обедом. Псион. Такой же, как и его сестра.
Я не помню, как вышел из клуба. И даже не помню, как попал в здание Конгресса, к Элнер, которая, устав и почти потеряв терпение, ждала моего возвращения. Она ни единым словом не обмолвилась о том, что я говорил ей перед уходом. И надеялась, что я тоже не стану продолжать разговор. Никогда. Вместо этого, глядя на мое избитое лицо, она спросила, что случилось. Я не помню, что я ответил, но Элнер больше ни о чем не спрашивала.
Мы долетели на флайере до поместья Та Мингов. Город еще не успел скрыться из вида, как Элнер уже задремала, оставив меня наедине со мыслями о Дэрике. Дэрик, Дэрик… — стучало в моей голове с того самого момента, когда я понял правду. И как такое могло произойти? Как могло родиться их целых двое — двое псионов, брат и сестра, — родиться в семье, в которой никогда не было ни одного выродка? Как удавалось Дэрику скрывать свой Дар многие годы и ото всех сразу?..
Но все же я больше думал почему, поскольку это легче было понять. Дэрик затаился, хорошо зная, что случается с выродками. Он видел, как семья относится к Джули и что они сотворили с ее матерью — в отместку за дочь‑псиона. Его жизнь должна была стать земным адом, когда стоит один раз поскользнуться, совершить промах — и ты раскрыт, ты теряешь все: положение, власть, авторитет и, может статься, жизнь. Любовь и защиту семьи, поддержку и безопасность — предметы тайного и страстного вожделения всех и каждого. При малейшем подозрении все пойдет прахом. Дэрик останется самим собой, но в глазах остальных он превратится из золотого ребенка в изгоя, недочеловека… выродка.
И неудивительно, что Дэрик нет‑нет да и подцеплял людей на крючок своими телекинетическими легкими пытками, за которыми никто не мог поймать его. Неудивительно, что он щеголял связью с Аргентайн, — намекая, вызывая кого‑нибудь заглянуть поглубже, несмотря на то, что сам играл роль обычного человека, превосходя окружающих своей обычностью…
Мои кишки заворачивались лишь при одной мысли о том, каким же смертельно тяжелым должен быть пресс внутри Дэрика, уродующий все мысли его и поступки. Я был псионом всю жизнь, но счастлив не был. Я не знал этого, а может быть, никогда не хотел знать, поскольку моя жизнь в Старом городе все время висела на краю. И необходимость посмотреть правде в глаза вполне могла быть тем, что и сломало меня в конце концов. Легче и безопаснее было просто найти потайное укрытие в какой‑нибудь темной дыре на улицах Старого города, внутри искусственного мира наркотических фантазий, внутри себя. Вынуть голову из песка было нелегко. И в одиночку я никогда бы этого не сделал. Я знал, как подобные секреты выедают внутренности: для страха, одиночества, ненависти выхода нет, и они, загибаясь крючками, впиваются в твою же собственную душу. Неудивительно, что Дэрик нуждался в том, что могла ему дать только Аргентайн…
Легко было почувствовать жалость к Дэрику. Но гораздо легче — вспомнить, что сотворила его тайна с теми, кто попадался ему на пути. Джули, и Джиро, и Элнер. Даже Аргентайн. Вспомнить, как Дэрик обращался со мной: как с выродком. И тогда жалость, сжимающая мое нутро, оборачивалась отвращением.
Мне пришлось разбудить Элнер, когда мы приземлились в поместье. Она смутилась, но потом, оглянувшись на меня, чем‑то озаботилась. Я попытался, прежде чем Элнер взглянула на меня снова, стереть с лица неприятное выражение неловкости и натянутости.
— Я сразу же иду в свою комнату, — сказала она дрожащим сильнее обыкновенного голосом. — Я собираюсь спать до тех пор, пока не захочу встать. Вам следует сделать то же самое.
Кивнув, я вошел следом за Элнер в дом.
Ласуль ждала нас на террасе, хотя в воздухе чувствовалась колючая вечерняя прохлада, чего раньше я не замечал. Наши взгляды встретились, мысли переплелись, и вдруг озноба как не бывало. Ласуль, пропуская Элнер вперед и коснувшись ее плеча, что‑то тихо сказала.
Она и меня пропустила, а мысли ее потянулись ко мне, раскрывая в темноте свои объятия и беспомощно ощупывая пространство. Задержавшись на ступенях лестницы, я обернулся и, вместо того чтобы подняться наверх, спустился и пошел за Ласуль в зал.
Она провела меня в кабинет Элнер и заперла дверь. В прошлый раз я не рассмотрел кабинет как следует. Высокие потолки, вдоль стен — ряды застекленных полок темного дерева, уставленных древними книгами. За все прошедшие века заглядывал ли кто‑нибудь в них? В камине горел огонь. От тяжелого густого запаха дыма мой рот наполнился слюной. Мне казалось, что я чувствовал жар пламени даже с порога. Но, возможно, пламя тут было ни при чем.
— Почему у вас горит камин? — спросил я Ласуль, стараясь переключиться с нее на что‑нибудь другое. Но ничего не получалось. — Он вам не нужен.
Дом хоть и был старый, но по части комфорта он скорее походил на произведение искусства.
Перед камином вытянулся длинный стол красного дерева — единственная вещь в комнате, которую я запомнил с прошлого раза. Поверхность стола была инкрустирована золотым звездным узором — карта ночного неба. Ласуль оперлась о стол и повернулась ко мне.
— Нет. Конечно, не нужен, — мягко сказала она. — Но огонь как‑то согревает душу.
Ласуль протянула руки к язычкам пламени. Одета она была в свободную бархатную тунику цвета красного вина. Редкая бахрома туники гладила ее икры и колени. Я подошел ближе. Бережно коснулся ее мозга. Дотронулся до ее плеча. Мягкость и нежность бархата заставили мою руку покрыться гусиной кожей.
— Ты в порядке? — спросила Ласуль, вдруг теряя уверенность. Она увидела на моей ладони пену, а на лице — кровоподтек и вдруг со страхом подумала, что это дело рук Харона. Она перевела взгляд на изумрудную серьгу, которую я так и не снял.
— Да. Отлично себя чувствую, — улыбнувшись, ответил я. Треск поленьев и шуршание вихрящихся искр громко отдавались в тишине. — А ты?
Легкая улыбка заиграла на губах Ласуль, и то, что пряталось за ее глазами, вдруг окатило меня жаркой волной.
— Как… как Джиро?
— Утром ему стало гораздо лучше. Дети — в Хрустальном дворце. Харон… потребовал, чтобы мы обедали с семьей.
— А ты?
— Я хотела сначала увидеть тебя. Потому что сегодня не вернусь. — Ласуль откинула со лба распущенную прядь черных волос. — Харон хочет, чтобы я проводила с ним больше времени…
Проводила с ним ночи. Ласуль опустила глаза, догадавшись, что я знаю, что она сейчас думает и чувствует.
— Я присоединюсь к ним скоро… Я сказала, что заболела.
Заболела, представив, как Харон дотрагивается до нее.
— Больна тоской, — сказали мне глаза Ласуль.
— Ласуль… — я качнул головой, отводя взгляд. Прошлой ночью в темноте мы выжгли наше одиночество. Это не должно повториться. Не может повториться. Никогда. Я не должен разрешать себе. Я потянулся к уху, чтобы расстегнуть серьгу.
Ласуль подняла руку, останавливая меня. Ее тело — стройное и подтянутое, как у мальчика, и упругое, точно тетива лука, прижалось к краю усеянного звездами стола, напрягаясь, чтобы сдержать порыв. (Я хочу тебя), — говорило тело. (Дотронься до меня снова), — шептал ее мозг. Ласуль взяла мои руки, прижала к себе и провела моими ладонями по бархату.
Мое пылающее тело сделало последний шаг, преодолевая разделявшее нас пространство. Я поцеловал Ласуль — долгим, жадным поцелуем, потому что именно такого поцелуя она ждала. Пальцы скользнули по бархату вниз, теперь уже без всякого принуждения, следуя плавным изгибам ее тела. Я провел дрожащими ладонями по ее стройным округлым бедрам, бережно обнимая и притягивая Ласуль к себе. Наши тела соприкоснулись. Камин горячо дышал мне в спину. Я чувствовал томительное тепло, исходящее от Ласуль, и жар моего собственного желания. Теперь я уже не мог остановиться и не хотел. Я знал, что мне удается, что я мог подарить Ласуль все, что она хочет, и даже больше. Знал, что могу заставить эту красивую недоступную женщину так захотеть меня, что ничто — ничто в мире — уже не будет иметь для нее значения. И все это благодаря Дару, который скоро я потеряю опять…
Я положил Ласуль на усыпанный звездами стол, и мы любили друг друга долго и жадно… и она звала меня все глубже в ее мозг, и я был настоящей ее любовью, пожаром в ее крови…

Глава 21

На следующий день Элнер и я вернулись к работе.
— Потеря Филиппы — все равно что потеря части моего сознания, — сказала Элнер, когда мы шли через комплекс ФТУ в ее офис. — Не представляю, как справлюсь со своей работой.
— Она так усилена? — Я удивился, поскольку всегда был уверен в обратном. У Филиппы, в отличие от Элнер, в мозгу не было ничего похожего на гнезда нейроподключения.
— Нет, — с легким замешательством ответила Элнер. — Но Филиппа потрясающе организованна. У нее все всегда на своем месте — все те мелочи, которые не позволяют тебе опростоволоситься на людях. И иногда она может принимать информацию быстрее, чем я могу думать.
— Почему вы не можете подключиться ко всему этому сами? У вас же есть нейропровода. Почему даже вы нуждаетесь в помощнике, который делал бы работу за вас?
— Я очень ленива. И не хочу тратить все свое время на прием — как, например, Испланески. Мне нравится, когда я могу отрешиться от забот и взглянуть в глаза дню… нарисовать картину, побывать в незнакомом месте. Филиппа давала… дает мне такую возможность.
Печальная улыбка Элнер угасла, когда воспоминания, накатываясь волна за волной, начали затоплять мозг: Филиппа, потеря, страх, крушение, смерть…
Я успел заставить себя ретироваться, иначе зашел бы слишком далеко. Топалаз работал почти как надо. Наркотик превратил мозг в рентгеновский аппарат. Глаза видели на семь футов вглубь. Начать оказалось делом легким, со знакомым человеком — слишком легким. Я мог, даже не задумываясь о своих действиях, просто подхватить проводок мысли и проследовать по нему обратно, в запутанный лабиринт чужого мозга. Я мог бродить внутри чьей‑либо головы, не опасаясь разоблачения и даже подозрения… глубоко внутри — там, в потайной сердцевине личности. У любого человека есть что скрывать. А кое в чем человек не хочет признаваться даже самому себе… даже мне.
Эти мысли вернули меня в ощущения того вечера у Та Мингов: я понимал, что могу украсть у них зрение… и знал, что сделать это было бы ошибкой. Перед смертью Дир Кортелью учил меня, что есть одна причина, по которой твердолобые нас боятся. Дир зашел слишком далеко, он слишком настойчиво пытался убедить их в своей безобидности. Он работал телепатом корпорации, и они обращались с Диром как с грязью. Рубай же ударился в другую крайность, сойдя с ума от власти, пользуясь окружающими, как своей собственностью. И оба они — мертвы. Где‑то посередине между ними проходит тропа — для тех, кто хочет выжить. Возможность балансировать на тонком канате и не упасть — то есть не умереть…
Мы с Элнер шли молча, никто из нас не улыбался.
В офисе я принял файлы Джордан, всасывая в себя несколько календарных дней и стараясь извлечь из информации какой‑то смысл: встречи, решения, которые должны быть приняты, данные, которые нужно послать или сохранить; тысячи кратких инструкций и подробностей — эта командирская фобия деталей; диетическое питание для члена Конгресса, о котором нужно позаботиться; здоровье чьей‑то бабушки, за которым нужно следить, когда бабульке вздумается полететь на какую‑то там планету. Ежедневно меняющаяся информация о доброй половине Федерации — и все это Элнер хотела знать, или ей приходилось знать. Теперь я понял, что имела в виду Элнер: даже простая сортировка информации не оставит ни единой свободной минуты, чтобы проанализировать данные и сделать выводы. Возможно, мое отношение к Джордан никогда не станет лучше, чем ее — ко мне. Но теперь я уважал ее, по крайней мере; уважал то, что она делала — имея обычный человеческий мозг.
Нося в памяти информацию Джордан, я влился, следуя за Элнер, в безостановочное, вечное движение: мы шли по залам и коридорам, лично нанося визиты, хотя можно было отделаться и видео. Члены Конгресса сменяли друг друга в бесконечной цепи разговоров — Элнер с каждым обсуждала предстоящее голосование по дерегуляции. «Если ты приходишь лично, люди тебя помнят», — говорила Элнер, и глаза ее блестели желанием верить в это. Я скармливал ей имена, нужные детали, вычитывая их прямо из головы ее собеседников, если в моей собственной они отсутствовали, и вкладывал их в мозг Элнер — так бережно и незаметно, что Элнер почти верила, что вспомнила их сама. Но это было не так, что Элнер прекрасно знала. И поначалу бросала на меня тот самый взгляд каждый раз, когда это происходило. Но потом перестала.
Иногда, увидев мое лицо, люди, с которыми хотела поговорить Элнер, оставляли меня ждать в холле — как правило те, кому было что скрывать. Я покорно ждал снаружи, но, увы, никакой пользы им это не приносило. Все чаще и чаще, когда Элнер выходила из очередного кабинета, ее глаза выискивали в моем лице ключ к разгадке. Мы сделали с дюжину визитов, перед тем как Элнер набралась духу, чтобы спросить:
— Я делаю какие‑нибудь успехи? Встречаясь со всеми подряд?
Я неопределенно пожал плечами, отводя взгляд.
— Некоторые. Может быть…
— Вы не должны врать мне, — сказала Элнер, начиная хмуриться: внутри нее надежда уступала место недовольству. — Итак, ваш ответ «нет».
Я без энтузиазма кивнул.
— Я подозревала. Разговаривая с ними, я начинаю по‑настоящему верить, что передо мной — человеческие существа; а они‑то всего‑навсего — принимающие информацию машины. Человека, возможно, я и могла бы убедить, но, в конце концов, голосуют вовсе не люди. И зачем только я спрашиваю? — От внезапной ярости Элнер резко вскинула голову. За этой яростью скрывалось одно: вчера, несмотря на взрыв и жертвы, специальный комитет закончил изучение вопроса по дерегуляции наркотиков и одобрил ее, назначив голосование Конгресса через несколько дней. И теперь Элнер знала, что, вне зависимости от ее действий, дерегуляция пройдет.
— Почему это так важно для вас? — спросил я, стараясь не разрешить себе залезть поглубже и выяснить все, не задавая вопросов. — Ведь суть дела не в этом и голосование — не должность в Совете…
Несколько секунд Элнер пристально смотрела на меня, боясь, что я приготовился сделать то, что я как раз старался не делать. Когда я не ответил на свой собственный вопрос, Элнер, замедляя шаг, отвела глаза.
— Мои родители… — бормотала она, словно вплывая в воспоминания, — разработали пентриптофиновую группу.
Я помрачнел.
— Ваши родители? Я думал, что пентриптин в ходу уже века два.
— Около полутора. Мои родители жили чуть больше. У них была очень длинная карьера. Они разработали и синтезировали большинство самых прибыльных биохимических препаратов ЦХИ…
— И вы думаете, что они не захотели бы увидеть, что пентриптин используется в подобных целях?
Глаза Элнер стали темно‑серыми.
— Их это не заботило… возможно, что и обрадовало бы, поскольку компания от этого только выиграла. — Элнер, глядя под ноги, потемнела лицом. Ее отец и мать разработали все эти химикаты и вирусы, но вопросы о том, как, для чего и кем будут использованы их детища, никогда ни на одну секунду не возбудили в них сомнение или муки совести. Оба спокойно спали по ночам. И Элнер была не в состоянии понять или простить родителей.
— Что случилось? — спросил я. — Что заставило вас увидеть это дело со своей точки зрения, а не с родительской?
— Не знаю. Просто я всегда верила, что прожить жизнь, не беря на себя ответственности перед человечеством или хотя бы ответственности за свои действия, — безнравственно, дурно. — Она вздохнула, отбрасывая со лба прядь черных с сединой волос. — Полагаю, я родилась такой.
— Кем‑то вроде выродка, — осторожно сказал я и почувствовал, как у меня сжались челюсти.
— Да, — помолчав секунду, ответила Элнер. — Я так думаю.
Мы пошли быстрее. Пройдя несколько шагов, я понял, что мы не собираемся наносить очередной визит, а возвращаемся в ее офис.
— Где‑то должен же быть выход, — сказал я. — Вы найдете его.
Элнер не ответила.
В офисе я как можно скорее доделал работу и вышел прогуляться. Воспользовавшись первым же попавшимся видеофоном, я позвонил Мике, заказав режим секретности. Заполнившее экран лицо было мутным и расплывчатым.
— Кот, — торопливо махнул рукой Мика, — говори побыстрее.
— Ты что‑нибудь для меня достал?
— Возможно. Вечером?..
— Пургаторий. Перед шоу.
— Да. — Мика исчез.
Я выключил экран и пошел обратно, уже не торопясь, позволяя мозгу дрейфовать, расползаться, как туман, прикасаясь к десяткам самых разных сознаний, попадающихся на пути. Я даже не осознавал, что именно я ищу, пока не нашел: нечто о Страйгере… и Дэрике. Прохожие налетали на меня, бормотали что‑то и шли дальше, когда я, остановившись, внутренне концентрировался. Дэрик выходил из своего офиса уровнем ниже, направляясь на встречу со Страйгером, чтобы обсудить какие‑то обоюдные интересы. Вчерашнее голосование, вчерашние новости. Дэрик всегда был как сжатый кулак, но, по сравнению с теперешним состоянием его мозга, обычное напряжение Дэрика казалось легкой медитацией. Я забросил в его мозг крючок немого вопроса и, следуя за Дэриком через комплекс, сел в первый же освободившийся лифт. Обоюдные интересы… Каких бы они ни вели общих дел, я должен знать все, потому что это затрагивало дерегуляцию и Элнер.
Страйгер ждал его в «белой» комнате: максимум секретности внутри максимума безопасности. Но я поселил идеального — его нельзя обнаружить — жучка, который уже ехал верхом на Дэрике, вцепившись в его мозг. Комната располагалась недалеко от дисплейного зала, где туристы останавливались поглазеть и поразевать рты. Я нашел тихий уголок, где мог ждать, не обнаруживая себя. На противоположной стене висели мозаичные панно — портреты людей из Федерации Человечества: мужчины и женщины, молодые и старые, коричневые и желтые, черные и белые. Лица взирали на меня молчаливыми судьями. Но только один я мог решить, хороши или плохи мои действия, восстановление ли они справедливости или обыкновенное воровство. Твердолобые. Я снова оглядел их. И, закрыв глаза — глаза незнакомца, стал наводить фокус.
Я распустил все свои ощущения, вплетая их речными притоками в безграничное пространство Дэрикова мозга, разрешая его мыслям просачиваться в мои. Это было нелегко — оккупировать мозг псиона; особенно такой мозг, который болен, забит зыбучими песками паранойи и мертвым, с тупиками, лабиринтом усиления. Но нужда в моем опыте, возможность использовать его и ощущение самоконтроля, уже однажды мной утерянного, превращали контакт в наслаждение.
Но все, что я обнаружил, я уже знал или подозревал раньше. Дэрик был посредником между Центавром и Страйгером, передавал Страйгеру инструкции, предложения и приказы. Передатчик информации — один из множества. Большинство ему подобных действовали от лица командиров крупных и требующих больших затрат сообществ. Страйгер кивал, улыбался и восхвалял Бога за то, что тот послал ему таких друзей и советников.
И, несмотря на это, Страйгер слушал вполуха. Однажды пробравшись в мозг Дэрика, попасть в голову Страйгера было очень легко. Мне пришлось лишь перешагнуть узкое пустое пространство, их разделяющее, чтобы поймать ответы. Страйгер уже погрузился в свои мысли, воображая, как это все будет, когда они дадут ему ту опору, в которой он так нуждался и которая позволит ему подняться до Совета, и тогда он займет кресло…
И несмотря на это, Дэрик продолжал говорить — ровным холодным тоном и с маской расчетливости и холодности на лице, — все в нем смердело надменностью и самонадеянностью. Мозг его судорожно обвивался вокруг себя подобно змее, тело дергалось и потело… Дэрик так же хорошо, как и я, знал, что Страйгер ненавидит псионов лютой ненавистью. Это гипнотизировало его — так лежащее на столе ружье гипнотизировало бы любого, кто думает об убийстве или самоубийстве…
Я счел, что увиденного с меня достаточно. Нового я ничего не узнал — ничего, что могло бы помочь Элнер. Продираясь сквозь этот мусор, я только терял время. И я стал отступать — медленно, осторожно, не давая своему отвращению выталкивать меня из мозга Дэрика, который хотя и не был телепатом, но все же имел в голове гораздо больше чутких к взлому сенсорных сторожей, чем обыкновенный человек.
Вдруг Дэриково нутро заледенело, когда что‑то вроде резкого сигнала прорезало его мозг. Я тоже замер, но через мгновение понял, что не моя глупая неосторожность, а вопрос Страйгера вызвал рефлексивную судорогу в Дэрике.
— Ты нашел для меня другого? — таков был вопрос. Я снова вытянул щупальца, забираясь глубже, вслушиваясь, тщательно просеивая мысли Дэрика. Меня разобрало любопытство: что могло привести в действие спусковой механизм? Что вогнало Дэрика в кому? Чего мог хотеть Страйгер, задавая подобный вопрос?
Я наблюдал/чувствовал, как ответ Дэрика обретал форму — словно некий образ поднимался из черной глубины черного озера и вдруг оказывался на его поверхности, как отражение в зеркале. «Нет, еще нет… вышла небольшая заминка с доступом к источникам…» И в мозгу Дэрика металось нечто, похожее на пойманное в капкан животное, яростно пытаясь освободиться, выкрикнуть: «Возьми меня! Используй меня!» Но он не мог сказать это, не мог, никогда не мог…
Сперва я подумал о наркотиках. Но это были не наркотики. За невысказанными словами встали беспорядочные образы Пропасти, темных улиц и — темнее улиц — продавцов, но на этот раз не наркотиков. Напряжение и страх обвились, подобно цепям, вокруг какой‑то эмоции и так ее сдавили, что я даже не смог ее опознать.
Живой человек. Подопытное тело. Страйгер хотел, чтобы Дэрик подобрал для него жертву. Но не любую. Он хотел, чтобы Дэрик нашел псиона. Таким же способом, каким он делал это и раньше.
Тут из Дэрика хлынули образы: красные рубцы на бледной коже; вздувшиеся багровые синяки, медленно превращающие лицо в неузнаваемое месиво; вопли, загоняющие, подобно гвоздям, боль в его собственную голову… Ужас… Пустыня…
Я впустил их в себя, но я не нуждался в воспоминаниях: у меня имелись собственные.
Мне потребовались все силы без остатка, чтобы удержаться и не закричать внутри Дэрика: «Я знаю все! Ты, ублюдок!» — и кричать до тех пор, пока глаза его не заплачут кровью. Я оборвал контакт и услышал свой собственный голос, который полупрохрипел‑полупростонал проклятие. Так иногда говорят во сне. С противоположной стены за мной наблюдали мозаичные глаза — мрачные, любопытные, счастливые, печальные.
Я не впустил их в себя, заблокировав мозг. И снова шагнул через пустоту в мозг Страйгера. Поскольку теперь, когда я проник в его суть, у меня возникло несколько вопросов, на которые мне придется найти ответы. Ответы, могущие многое изменить, — для Элнер… для моей психики. Я вклинился в мысли Страйгера резко, со всего размаха, поняв, как чувствует себя нож, протыкая плоть. Но Страйгер ничего не почувствовал. Твердолобый. Я перерыл его сознание, держа резкость наведенной и блокировку герметичной — что‑то вроде антисептического барьера. От него я хотел услышать лишь две вещи. И не более. Я не хотел, чтобы он заразил меня… Но я должен был убедиться.
Это не он. Не он пытался убить Элнер. Он страдал по креслу в Совете, но думал, что уже имеет его. Бог был на его стороне, Бог не допустит провала, Бог даст этому случиться. И ему нет необходимости помогать Господу…
Это не он. Не он подобрал меня в Старом городе, притащил в снятую комнату и избил. Но он измывался над многими другими выродками. И как раз сейчас Страйгер нуждался в этом опять и очень сильно — из‑за вчерашнего случая: он был уличен во лжи, унижен псионом, мной, перед лицом огромной толпы, множеством внимательных глаз. И Дэрик, потеющий, словно в лихорадке, был готов помочь ему снова.
Я прервал контакт. Это не он. Но тогда сколько же их, подобных ему? Таких, как мой истязатель? Тысячи? Миллионы? Я в последний раз оглядел лица Человечества — наблюдающего, застывшего в ожидании. «Идите к черту», — сказал я и пошел к выходу.

Глава 22

Мне нужно поговорить с тобой, — сказал я, остановившись на пороге примерочной Аргентайн.
Не вставая с кресла, Аргентайн отвернулась от зеркала, висевшего над заваленным барахлом столом. Ее испуганный взгляд постепенно сменялся легкой рассеянностью — я ее отвлек.
— А! Это ты. Нельзя подождать? Мне нужно приготовиться к шоу.
Она наполовину была еще человеком, а наполовину — уже той самой богиней смерти: ее свободное платье ощетинилось ярко светящимися оптиковолоконными шипами.
— Нет.
Аргентайн хотела было развернуться обратно к зеркалу, но вместо этого замерла, удивленно глядя на меня.
— Ладно. Говори. — Она взяла со стола тонкую палочку и стала водить ею по волосам. Серебряные волокна, как язычники, следящие за солнцем, потянулись за ней и встали дыбом.
Я скинул одежду со стула и оседлал его, опершись подбородком об узкую и острую пластиковую спинку.
— Насчет Дэрика.
Аргентайн рассматривала себя в зеркале и головой не двигала, но ее отражение, множась и множась под разными углами в зеркальных створках, являло десятки одинаковых и одновременно разных ее лиц.
— Парниша, любовь моя, ты пытаешься спасти меня от самой себя? — сдержанно сказала Аргентайн. На самом деле это означало «оставь меня в покое».
Я нахмурился.
— Я пытаюсь сказать тебе правду.
Аргентайн как‑то неопределенно повела плечом и подтянулась к уху, чтобы застегнуть кольцо‑серьгу со свисающими с нее тяжелыми искусственными бриллиантами.
— Дэрик — псион.
Серьга брякнулась на стол. Я овладел вниманием Аргентайн.
— Шпик вонючий, — сказала она. Потом, не глядя на меня, подняла серьгу и тряхнула ею, наблюдая, как в луче яркого света стекло разбрызгивает разноцветные искры.
— Ты уверен? — наконец прозвучал вопрос.
— Да. Рыбак рыбака… Он — тик, телекинетик. Вот как он остановил Каспа. Я был там и почувствовал, как он это сделал.
Аргентайн посмотрела на мое отражение.
— Но он сказал… Он никогда… Я не…
— Никто не знает, кроме него и меня. Он никогда никому не рассказывал.
— Почему? — она и вправду не могла представить. Я рассмеялся.
— А как ты думаешь? Он потеряет все, если семья обнаружит, что он — выродок. Посмотри, что они сотворили с его сестрой.
Аргентайн медленно повернулась в кресле, и так же медленно менялось ее лицо. Ее отражение застыло в ожидании — застыло таким, каким Аргентайн его оставила, отвернувшись от зеркала.
— Зачем ты мне это рассказываешь? Ты хочешь узнать, важно это для меня или нет? Важно то, что он не доверяет мне… или что он — псион?
— Может быть. — Я опустил глаза.
— И ты думаешь, что теперь мои чувства изменятся? — За ее глазами разгоралась злость. — Итак, он не поверяет мне тайну, которая может разрушить его жизнь… Итак, он — псион. И что дальше? — Рука с серебряными ногтями махнула в мою сторону. — По крайней мере, он не фискал чертов!
«В отличие от тебя», — имелось в виду.
— Нет. Карманник‑интеллектуал, — сказал я.
— Что?
— Карманник‑интеллектуал — так называли меня другие псионы в Институте Сакаффа. — Встретившись взглядом с Аргентайн, я поднял голову. — Да. Я «взял» его мысли. И это далеко не все, что я получил. Ты знаешь Соджонера Страйгера?
Аргентайн задумалась.
— Неистовый боголюбец, жаждущий спасти человечество? Который хочет, чтобы отмена вето на наркотики прошла? Дэрик иногда упоминает его в разговоре…
— Страйгер хочет занять ту же самую должность в Совете Безопасности, что и Элнер. Центавр — одна из поддерживающих его корпораций. Говорил тебе Дэрик, что Страйгер псиононенавистник? — Она покачала головой. — Дэрик — агент Центавра по связям со Страйгером. Он дает Страйгеру инструкции… — помедлив секунду, чувствуя, как у меня внутри тлеет, будто угли, бешенство, я решился: — И Дэрик достает ему все, что тот ни попросит.
По лицу Аргентайн пробежала тень.
— Что ты имеешь в виду? — спросила она раздраженно. Нетерпение выталкивало из нее любопытство. — Что, Страйгер делает наркотики?
— Нет, он «делает» псионов.
Аргентайн открыла рот, но не сказала ничего.
— Помнишь ту девочку, о которой ты мне рассказывала, ту, что привел Дэрик и которую избили так, что она не могла говорить? Псиона?..
Пальцы Аргентайн закостенели, вцепившись в спинку стула.
— Дэрик? — вполголоса проговорила она. — Дэрик сделал это? — Ее глаза умоляли сказать, что я лгу.
— И девочка — не единственная. Иногда он даже наблюдает.
— О Боже! — Аргентайн резко встала, опустив руки и сжав кулаки. — Почему? Если Дэрик — тоже псион, почему он делает это? — бросила она мне вызов, требуя, чтобы я нашел во всем этом смысл.
Целое утро я задавал себе тот же самый вопрос, пытаясь докопаться до смысла.
— Не знаю. Почему бы тебе не спросить его? — сказал я, вставая.
Аргентайн сорвала с крюка какую‑то тряпку, ей хотелось швырнуть ее мне в лицо, но она просто бросила ее на пол.
— Зачем тебе понадобилось рассказывать мне об этом? Черт бы тебя побрал! И что прикажешь мне делать?
— Я уже сказал: хочу, чтобы ты знала правду. Больше ничего. А что ты будешь делать — меня не касается. — Я пошел к двери.
— Ты — ничтожный человечишка, ты это знаешь? Я оглянулся. Лицо Аргентайн покраснело, она готова была зарыдать.
— Стараюсь быть им, — сказал я и вышел.
Сев в клубе за стол, я потягивал вино, ожидая, когда появится Мика, и наблюдая, как комната заполняется людьми. Они наняли нового вышибалу. Я, в общем‑то, после того, что сделал, ждал, что он придет и велит мне убираться вон; но он не пришел. В клубе было темно, как в пещере, и дымно. Разноцветные щупальца лазера неистово метались, изгибаясь, точно безумные, параболами, извиваясь змеями, дробясь и рассыпаясь над моей головой в клубах дыма под вскрикивания и причитания синтезаторной музыки. Я упал в подушки, растворяясь в этих черных дырах и звездных вспышках.
Наконец я почувствовал Мику, пробиравшегося через танцплощадку. Он сел за стол рядом со мной. Весь — от головы до пят — он был разодет в черное защитное снаряжение, которое прекрасно на нем сидело — словно раковина на улитке. На мне были старые джинсы и рваная рубашка; я принес их с собой в рюкзаке, зная, что мне придется выходить «в свет».
— Эй, выродок, — позвал Мика.
— Не называй меня так.
— Что тебя гложет? — удивился Мика.
Я перевел взгляд на свой пустой стакан.
— Ничего. Что у тебя за проблемы?
— Какое же я чудовище! — Мика усмехнулся уголком рта. — Кто‑то ткнул тебя носом в дерьмо? Вытри лицо, малыш, и забудь об этом. Ты должен был давно уже к этому привыкнуть.
— Нет. Если б только это.
Я разжал пальцы здоровой руки и положил ладонь на прохладный стол. Мика заказал себе коктейль и слегка расслабился, облокотившись на кучу подушек. Поскольку я молчал, он спросил:
— Что случилось с рубашкой? У тебя вчера вышло бурное свиданьице?
Я посмотрел на длинный, с лохматыми краями разрез и чуть было не рассмеялся, вспомнив, как же все происходило на самом деле. Но затем вспомнил вчерашний вечер, огонь и усеянный звездами стол… Дотронулся до изумрудной сережки; я оставил ее в ухе не нарочно. И вообще, прошлым вечером все произошло как‑то само собой.
В конце концов я признался себе, что Ласуль лишь использовала мое тело, чтобы забыть, как она ненавидит совместную жизнь с мужем; и даже, возможно, чтобы отомстить ему. А я разрешил. И так легко было меня использовать, словно мой единственный мозг болтается между ног. Я ощущал себя дураком и беспомощным: чувствовал, как вновь разбухает во мне вожделение — при одном лишь воспоминании о красном бархате и золотисто‑сливочной коже…
— Ты должен нравиться, — сказал Мика. — Я слышал, что быть знаменитым — забавно.
— Ты выяснил, почему я так популярен, что абсолютно незнакомый человек хочет меня убить?
— Сплетен и слухов нет. Значит, тут замешана элита, и их тайны — за семью печатями.
Я удивился:
— Думаешь, что это как‑то связано с Элнер?
— Понятия не имею. Но ты верно предположил насчет Смерта: начинка для овоща — его работа. Но дальше я наткнулся на стену. Выяснить, кто нанял его, чтобы укокошить леди, я не смог. Кажется, никто отсюда, снизу, не жаждет ее смерти — она на их стороне: они заинтересованы в дерегуляции не больше Элнер.
Интересно, что бы подумала Элнер, услышав такое?
— Вот черт, — сказал я. — Я думал, что знаю… Я думал, что это Страйгер. Но нет.
— Страйгер? — Мика хмыкнул. — Этот пластмассовый святой? Ты на самом деле думал, что он выбьет своего оппонента с помощью человека‑бомбы?
— Да, — ответил я, чувствуя, как леденеет мой взгляд. — Именно так я и думал.
— Хм… Я слышал сплетни о нем. И думал, что это только сплетни, — сказал Мика с облегчением: я только что восстановил его веру в человеческую природу. Даже он мог бы просветить меня насчет парочки «добрых дел» Страйгера.
— Что бы ты там ни услышал — это все только цветочки. Но меня это не греет. — Я потер щеку. — Смерт может знать, кто его нанял? Да?
— Может, и нет. Док — параноик. Он предпочитает покрывать своих клиентов и свою задницу тоже. Он выполнит любой заказ, который питает его кредитный счет. Без вопросов… Без идентификационных кодов.
Никакой ответственности. Никакого риска.
— О Господи!.. — Я чувствовал, как внутри меня рушится надежда, подминая под себя и раздавливая отвращение. Это значило, что, даже если я смогу пробраться в мозг Смерта и обшарить его, это, возможно, не приведет меня никуда. — Но ведь где‑то должна быть хоть какая‑нибудь запись. Как насчет номеров кредитных счетов в модулях?
Мика подумал об этом.
— Да, могут быть… Но, коли уж его лаборатория г — капкан смерти, то его персональные счета должны быть сродни заповеднику. Никто, находясь в здравом уме, и станет пытаться там рыскать.
Я в сердцах стукнул по столу раненой рукой и, вздрогнув от боли, выругался.
— Проклятие! Но должен же быть на Рынке какой‑нибудь умелец. Я хочу достать эти вонючие файлы! Кто?
Мика дернул вдетое в ноздрю серебряное кольцо.
— Уфф… Я же сказал: сумасшедших нет… — Мика улыбнулся. — Возможно, ты говорило» о Мертвом Глазе. Он делает то, чего не делает никто. Никто не знает как. Но только если он в духе. Настоящий цепной сукин сын.
— Мертвый Глаз? Он что, отстреливает визитеров резиновыми пулями? Или как?
Мика рассмеялся:
— Я слышал, он ухлопал парочку… но, возможно, это просто бредни и слухи. Не знаю, взломщик ли он… мертвый ли у него глаз или нет. — Мика пожал плечами, в его глазах плясали огоньки смеха.
— Мертвый глаз?
— Да. На вид — гниющее дерьмо. — Мика не шутил.
— Что ж он не исправит?
— Я же сказал тебе, что у него наполовину съехала крыша. Но в своем деле он — маг. Маг связи. Если, конечно, согласится.
Я встал:
— Пошли выясним.
— Эй, — сказал Мика с нескрываемым разочарованием. — Не хочешь остаться на шоу?
Я мельком взглянул на сцену — еще пустую, ожидающую в темноте над головами толпы начала действа.
— Видел.
Мика вздохнул и поднялся.
— Ну хорошо.
Уже не отвлекаясь, мы прошли сквозь толпу и отправились на транзите под воду.

Та часть города, в которой жил Мертвый Глаз, оказалась обшарпаннее и невзрачнее, чем гнездо Смерта, хотя Пропасть — везде Пропасть. Мы пробрались через бесчисленные кучи отбросов и мусора к бронированной железной двери — достаточно большой, чтобы проглотить трамвай. Это был вход во что‑то вроде заброшенного особняка. Ни намека на охрану; ни даже намека на то, что здесь кто‑то живет или жил.
— Откуда ты знаешь, что он здесь?
— Он никогда не выходит. — Мика поднял было руку, чтобы постучать в дверь, — и с проклятием отскочил назад, как только кулак ударил по металлу.
— Вот сука! Она электрифицирована. — Мика тряс кистью, глядя на меня наполовину с раздражением, наполовину в замешательстве. — У тебя есть какие‑нибудь идеи? Ты — единственный, кто захотел встретиться с ним.
Я оглядел дверь и глухой, без окон, фасад — молчаливый и неприступный.
— Да. Я ему позвоню.
— У него нет телефона.
Я улыбнулся.
— Мне не нужен телефон.
Мика покрутил пальцем у виска.
— Почему ты думаешь, что это заставит его обрадоваться тебе?
— Мне нечего терять.
Мика хмыкнул.
— Прошу прощения, если я перейду на ту сторону улицы, — сказал он. В случае, если Мертвый Глаз решил меня поджарить. Он отступил, но всего на метр.
Я обхватил себя за локти, концентрируясь. Выпустил свою мысль в бесформенное черное пространство особняка, скрывающего в себе лишь одну‑единственную хрупкую звезду — тепло и энергию живого человеческого мозга. Где‑то…
Здесь. Контакт. Я проник в похожую на раскаленную паутину, испускающую сияние сетчатую оболочку электромагнитного поля, пробираясь глубже в узорчатую схему мыслей, и удивился, не найдя мертвых черных стен скрытого усиления. Вор, крадущийся по спящему дому, — я пошел дальше, даже не беспокоясь о том, чтобы ступать потише, — словно приготовился обрадовать Мертвый Глаз неожиданным и чертовски приятным сюрпризом.
Сгусток обнаженной, чистой энергии, выстрелив, смачно долбанул меня, раскалив нити контакта, как ток накаляет волосок лампочки.
Я удрал, поспешно запирая засовы, полностью обрывая контакт, прячась, как устрица в раковину, лихорадочно возводя стену между своим мозгом и лохматым жгутом спутанных извивающихся концов оборванной связи.
— О! — Мой собственный крик изумления все еще звенел у меня в ушах. Я снова очутился на улице, таращась на черную стену готовыми выпрыгнуть из орбит глазами. — Боже! Ты не предупредил, что он — телепат!
Мика спустился еще на несколько ступенек — чтобы и его не звездануло. Он с удивлением смотрел на меня, но выражение его лица менялось, по мере того как мозг регистрировал слова.
— Выродок? — в изумлении громко спросил Мика. — Я не знал, что он выродок.
Махнув рукой, чтобы Мика замолчал, я собрался с духом, решившись атаковать снова. Медленно, осторожно я вытянул щупальце, выслеживая Мертвый Глаз в темноте… Обнаружил его — напряженного, туго сжавшегося, как кулак, за своими оборванными проводами. Его страх был так силен, что я даже почувствовал, как, просачиваясь сквозь мозг, словно пот, вытекает из него паранойя. У него был живой, потрясающий Дар, но он не знал, в отличие от меня, как им пользоваться. Его защита светилась щелями — взять его будет легко. Но я мог видеть также и то, что, если ринуться, ломая все барьеры, внутрь, он шагнет с обрыва. Я едва дотронулся до Мертвого Глаза; щупальце моей мысли, как кисточка миниатюриста, прикоснулась к нему — только чтобы привлечь его внимание — и тут же отдернулась, давая ему почувствовать, что я ухожу, давая знать, что я не собираюсь возвращаться… оставляя его в одиночестве в темноте…
Я качнул головой, увидев в глазах Мики вопрос.
— Плохо. Ты был прав. Он настоящий сумасшедший. — Я посмотрел на запертую дверь, глухие неприступные стены. — Теперь, во всяком случае, я знаю почему. Пойдем. Давай сматываться отсюда.
Мика в легком недоумении пожал плечами. Когда мы пошли по улице, он ссутулился и, шагая сбоку от меня, старался держать безопасную дистанцию.
За нашими спинами вдруг раздался лязг и скрежет: железная дверь распахнулась. На пороге дома показался человек — бесформенный и безликий; он болтался внутри целого вороха разномастной одежды. Но мне не составило никакого труда опознать его в лицо: на месте правого глаза сидела гнойная слезящаяся язва. Я поспешно отвел взгляд.
— Кто? — спросил он. Голос его был хриплым, точно он не разговаривал уже несколько недель. — Который из вас?
На мгновение мне показалось, что он совсем слепой и не может нас видеть. Но потом я понял смысл его вопроса.
— Я, — сказал я и сделал шаг вперед. — (Я.)
Я вложил образ в слегка разжавшийся кулак его мыслей так бережно и осторожно, словно передавал хрупкий кристалл. Давно я так аккуратно не работал.
Мозг его судорожно сжал образ, раздавил и начал открываться снова — миллиметр за миллиметром, — пока одно из щупалец не разжалось совсем и не вытянулось, подзывая меня. (Подойди сюда.) Его настоящая рука, спрятанная в ветхой, почти превратившейся в лохмотья перчатке, вздрогнула, пытаясь продублировать мысль жестом — в случае, если я не понял.
Хотя подходить ближе у меня не было охоты, я пошел к нему, не видя другого шанса. Я старался смотреть ему прямо в лицо, но мой взгляд убегал каждый раз, когда сочащаяся гноем язва попадала в фокус. Интересно, и как, черт побери, он мог жить с невылеченным нарывом? И как давно он носит одну и ту же одежду? Я унюхал его, еще не приблизившись, настолько, насколько он того хотел.
Он стоял, пристально глядя на меня и щуря здоровый глаз, словно даже этот сумрак был для него слишком ярок. Так, мельком взглядывая на него снова и снова, я дорисовал его лицо, покрытое щетиной наполовину сбритой бороды. Он был почти лысый, да еще частично сбрил оставшиеся волосы. Голова его была бледной, с неровностями, словно ее вылепили из комковатого теста. Зубы — гнилые. Возраст его я не мог определить: может, средних лет, может нет. Здоровый глаз, как отличный изумруд, светился ярко‑зеленым.
Одетая в перчатку рука поднялась к моему лицу. Мне удалось не отпрянуть назад, когда она пощупала меня, как любопытный паук, и опустилась снова. Он всего лишь доказывал себе, что я настоящий.
— (Телепат?..) — спросил он.
Я кивнул.
— (Что… что тебе надо?) — Неуверенное бормотание его мыслей внутри моей головы подсказало мне, что долгое время он и этим голосом не пользовался.
— (Мне нужна помощь. Хочу подключиться к системе.)
Его мозг захлопнулся, раскрылся снова.
— (Чьей?)
— (Он называет себя Доктор Смерть.)
Его пальцы с молниеносной быстротой вцепились в ворот моей рубашки, застав меня врасплох.
— Кто послал тебя сюда? — проскрежетал он, теряя контроль, обрывая тонкий волосок контакта.
Я с силой разжал его хватку и, когда он отступил, перевел дыхание. Я чувствовал Мику, который, переминаясь с ноги на ногу, держал наготове свою охранную систему.
— (Никто меня не посылал.) — Я опустил свою защиту настолько, чтобы он мог поглядеть сам и поверить. — (Мне нужна кое‑какая информация; она есть только у Смерта. Я могу заплатить…)
— (Иди отсюда.) — Он повернулся и пошел, волоча ноги, к двери.
Я заскрипел зубами.
— (Подожди! Сколько времени прошло? С тех пор, как ты чувствовал это? С тех пор, как у тебя был собеседник, который мог говорить с тобой?)
Он остановился, развернулся. Мои зрачки съежились от страха. Я заставил себя смотреть сквозь него той, второй парой глаз, пока его телесная оболочка не растворилась. Я чувствовал, как он что‑то вспоминает: прикосновение; слова, которые не прозвучали, но просто были, — давно, так невыносимо давно, что казались сном или мечтой… Его единственный глаз покраснел и заслезился; кадык передернулся. Наконец он кивнул — без слов и мыслей — и, направляясь к двери, махнул рукой, чтобы я шел за ним.
Я и пошел; Мика следовал за мной по пятам с безразличным лицом, но в его мозгу тревожно мигало: «готов».
— Кто это? — Мертвый Глаз вдруг резко остановился, загораживая дверной проем и глядя на Мику.
— Мой брат, — сказал я, и у Мики дернулся рот.
— Он не очень‑то похож на тебя, — проворчал Мертвый Глаз и больше не сказал ни слова.
Мы шли через черное гулкое нутро особняка. Мика повис у меня на рукаве, потому что не мог видеть в темноте без своих ночных линз, и недоумевал, почему мы, похоже, можем, а он — нет.
Наконец впереди блеснул свет. В самой глубине особняка Мертвый Глаз устроил свою комнату, свое убежище. Его мир оказался не таким, как я ожидал. Освещенная одной‑единственной ламповой тарелкой, торчащей из стола, как гриб, комната была аккуратной, аскетичной и чистой. Мрачная, приводящая в уныние, но добротная мебель; портативный кухонный блок; и всего лишь один терминал — всякий, у кого есть место поставить его, должен иметь такую штуку, чтобы жизнь могла продолжаться. Мика оказался прав — ни одного видеофона в терминал вмонтировано не было. У Мертвого Глаза не было и экрана. Мне стало ясно, что он не страдает из‑за нехватки денег. Его так устраивало.
Он сел в старое кресло‑качалку и что‑то вынул из стоящего рядом ящика. Я увидел пару длинных толстых игл, воткнутых, как мне показалось, в лохмотья, оставшиеся от какого‑то свитера. Мертвый Глаз распутал нитки. Его руки знали, что делали. Мика напрягся, пытаясь сообразить, не оружие ли это. Взглянув на Мику, я качнул головой, и он расслабился.
Мертвый Глаз, слегка раскачивая кресло ногой, принялся вплетать яркие нити в свитер. На моих глазах из ничего выходила одежка. Кресло скрипело, иглы щелкали. Мертвый Глаз ни разу не взглянул на нас — стоящих у дверей в ожидании. Ни один посетитель никогда сюда не заходил. Никогда.
Я прошел в комнату и сел, скрестив ноги, перед Мертвым Глазом.
— (Что это за штука?) — подумал я, фокусируясь на движениях его рук.
— (Вязание.) — Слово в моей голове часто‑часто запульсировало, разворачиваясь в яркую картинку: мелькающие спицы, сливаясь с нитями в древнем танце, вытанцовывали сотни разных фигур и узоров.
— (Для чего ты это делаешь?)
— (Просто приятно.) — Секунду он смотрел на меня. Когда я, наткнувшись взглядом на язву, вздрогнул, он снова уткнулся в вязание.
— (Что, не по себе от моего глаза?)
Я кивнул.
— (Так и задумано. Держит их от меня подальше.) Всех остальных.
(Он может тебя убить.)
Лицо его начало само по себе выделывать гримасы, пока я не понял, что он улыбается. Так улыбался бы тот, кто только что налил клею вам в тапочки, а вы их надели.
— (Нет, если только не посмотрюсь в зеркало.) — Гниющая болячка исчезла с его лица. Язва оказалась косметической уловкой, шуткой, трюком.
— Нет дерьма, — сказал я, чувствуя, что начинаю облегченно улыбаться, хотя глаза все еще отказывались верить. Мика, сидевший у выхода, подскочил на своем диване, испуганный звуками, внезапно разорвавшими глухую тишину.
— (Кто ты?) — наконец спросил Мертвый Глаз.
— (Кот.)
— (Откуда ты?)
— (Ардатея. Куарро.)
Его раздражение ужалило меня. Я говорил ему ничего не значащие слова. Одни названия мало что проясняли.
— (Ты — потомок…)
Я кивнул.
— (Я так и думал), — он снова криво, словно через силу, улыбнулся. — (Почему ты не сумасшедший?) — Его единственный глаз пронзительно смотрел на меня.
Я уставился в пол.
— (Чертовская удача), — подумал я, вспомнив Зибелинга, и почувствовал, что Мертвый Глаз настойчиво ощупывает мои мысли, пытается зайти глубже, нажимает все сильнее… Я опустил еще несколько защитных барьеров, ослабил еще несколько узлов, разрешая ему просочиться в мой мозг, оглядеться там и найти ответы на его собственные вопросы, порыться в моем прошлом, как бездомный пес роется в отбросах. Мое тело — мускул за мускулом — напрягалось, каменея: я боролся с собой, стараясь держать мозг расслабленным и открытым.
Мертвый Глаз хмыкнул и прервал контакт. Рука его отложила вязание, вытянулась… отдернулась снова и поддела нить. После чего не раздалось ни единого звука — только спицы стрекотали. Ни единого движения, ни взгляда. Ничего, кроме стены спутанной связи и безысходности.
Я сидел, ожидая, и тяжело дышал.
— (Черт побери!) — швырнул я наконец в его щит. — (Ты получил от меня, что хотел! А что получу я?)
Он подпрыгнул в кресле, точно ударенный током. Посмотрел на меня. Его здоровый глаз покраснел и заблестел влагой. Он протянул ко мне руку. Я сжался, готовый отпрянуть назад. Но он только дважды похлопал меня по плечу — коротко и очень мягко и снова вернулся к своему свитеру. Я застыл в изумлении.
— (Ты получил работу и хочешь ее закончить), — подумал он, словно я сам не сказал ему об этом раньше.
Я кивнул.
— (Почему ты не сделаешь ее сам?)
Я дотронулся до своей головы.
— (Не подключен.)
Он снова улыбнулся той самой самодовольной улыбкой, будто ему известно нечто такое, что никому во всем универсуме неизвестно. Но задал один лишь вопрос:
— (Почему я? Это?) — он легонько постучал себя по черепу. Он думал, что никто не знает о его Даре. Он старался, чтобы никто не знал.
— (Нет), — я махнул рукой в сторону Мики. — (Он говорит, что ты — лучший. И единственный, кто может это сделать.)
Мертвый Глаз опять занялся вязанием; спицы щелкали в полнейшей тишине. Мика беспокойно ерзал на диване, ему ужасно хотелось испариться отсюда.
— (Можешь это сделать? Взломать систему?) Спокойная уверенность просочилась в мой мозг — вот и весь ответ. Мика не ошибся.
— (Может, сделаешь?)
— (Зачем?)
Мое тело напряглось снова.
— (Я же сказал, что могу заплатить…)
— (Зачем?..) — Не зачем он должен, а зачем мне это нужно — что я хочу знать?
Я показал ему. Он и слыхом не слыхивал про человека‑бомбу. Я ждал, считая удары своего сердца, пока он поглощал образ.
Наконец Мертвый Глаз поднял голову.
— (Возможно, дело стоящее.)
Я усмехнулся, расслабившись.
— (А где твое подключение? Держишь в отдельной комнате?) — Оглядывая его берлогу, я заметил возле двери груду вязаной одежды, но никакой техники — даже для обычного телефонного звонка — я не нашел. И в его черепе не прятались биопровода. Даже если у него и было гнездо нейроподключения, я не мог его чувствовать.
Мертвый Глаз фыркнул и захихикал. Его смех прозвучал так, словно кто‑то отхаркивался.
— (Мне это не нужно.)
Мать твою… — Я успел заблокировать связь до того, как он услышал меня. Он был сумасшедшим, старый ублюдок.
— Ладно, забудем… — Я начал вставать с пола.
— (Мне это не нужно.) — Образ затопил мои мысли — четкий, густой, настойчивый.
Я стоял и вопросительно глядел на него.
— Это невозможно.
— (Они хотят, чтобы именно в это мы и поверили… Они и сами верят. Я наткнулся на правду. Вероятно, наткнулись и другие.)
— (Но ты не передал никому.)
— (А зачем? Что это принесло бы мне, кроме неприятностей?)
Я задумался. Да, он был прав.
— (Почему ты рассказываешь мне?)
— (Потому что ты понимаешь, что это значит — быть псионом и жить воровством.) — Он покосился на вязание. — (И потому что ты парень что надо. И мне, возможно, понадобится твоя помощь.)
— (Ты имеешь в виду, что покажешь мне? Мы сделаем вместе?) — Радостное возбуждение и страх смешались внутри меня.
— (Может быть.) — Его здоровый глаз засветился сомнением. — (Как твоя память?)
— (Отлично.)
— (Хорошо.)
Он кинул вязание в ящик и поднялся.
— (Для начала следует просветиться.) — Он прошаркал через комнату к терминалу и включил его.
Я решил было, что мы прямо сейчас и займемся делом, но Мертвый Глаз вызвал лишь картотечные файлы.
— Ты готов? — резким нетерпеливым голосом спросил Мика, и мы оба подпрыгнули от неожиданности.
— Почти. — Я чуть было не забыл ответить ему вслух.
Мертвый Глаз повернулся, протягивая мне сетку — терминал‑шлем.
— (Запомни эту информацию. Научишься разбираться в работе машинных мозгов. Это может спасти тебе жизнь. Не возвращайся, пока все хорошенько не переваришь. Тогда и увидимся.)
Я кивнул, засовывая сетку в карман.
— (Потом верни. У меня только одна.)
Я кивнул опять.
Он пошел к двери, намекая на то, что нам пора улетучиваться. Дойдя до груды вязаной одежды, он вдруг остановился и сгреб ее в охапку. Потом вышел, унося одежду в темноту.
Он проводил нас и, когда мы очутились уже на улице, швырнул свою ношу на тротуар возле дома.
— Он выбрасывает всю эту кучу? — удивленно вопросил Мика, словно это только лишний раз доказывало, что Мертвый Глаз выжил из ума.
Мертвый Глаз пожал плечами.
— (Что насчет него?) — спросил он меня, мельком взглянув на Мику.
— (Он мой брат), — снова ответил я.
Мертвый Глаз развернулся и, ни слова не говоря, захлопнул за собой дверь. Мика стоял и таращился на вязаную гору.
— Она ему не нужна, — объяснил я, поскольку должен был хоть как‑то объяснить. — Кто‑нибудь, кому нужно, подберет.
Облекать мысли в слова, а потом выговаривать их казалось мне теперь таким же тяжким трудом, как подниматься на крутую гору.
Мика бросил на меня взгляд и хотел было идти дальше, но любопытство склонило чашу весов в пользу его возбуждения. Роясь в груде вязаных вещей, он откопал длинный красный шарф и обмотал им горло. Я вытащил буро‑зеленый свитер, который доходил мне до щиколоток, и натянул его поверх рваной рубашки. Свитер оказался уютным, тяжелым и теплым. А воздух был промозглым и холодным. Когда мы шли по улице, Мика сказал:
— Со дня твоего исчезновения с Синдера я в своей жизни не проводил более странных и отвратительных минут. — Он кашлянул, словно у него першило в горле: там, в доме, Мике неуютно было чувствовать себя глухим, немым и невидимым.
— Могло быть и хуже.
Мика покосился на меня.
— Можно чувствовать себя так всю жизнь. — Я дотронулся до кружка за ухом.
Мика на минуту задумался, потом спросил:
— Как работает та штука, что ты получил от Смерта?
— Делает свое дело. И прекрасно.
Мика кивнул, но не улыбнулся.
— Что твой местный ненормальный шурин? Он будет работать, в конце концов?
— Надеюсь. — Я облегченно вздохнул: у меня гора с плеч свалилась, когда я понял, что только что сделал самую тяжелую часть работы: пронял‑таки его.
— Через пару дней я встречусь с ним снова. — Тут я замялся: — Не болтай, что он — выродок.
— Да. А что на том терминале, который он тебе отдал?
Я пощупал в кармане сетку.
— Не могу тебе сказать.
Мику разбирало любопытство, но он лишь пожал плечами:
— Без проблем.
Так или иначе, на этих улицах добрая половина того, что ты узнаешь, оказывается лишь мозаикой‑загадкой, в которой отсутствуют кусочки.
Мы дошли до станции туннеля, болтая о погоде.
— Ты возвращаешься в клуб? — спросил Мика, когда мы поднялись вместе на площадку и ожидающий пассажиров транзит всосал нас и унес прочь от воспоминаний о Мертвом Глазе.
— Не сегодня. — После всего того, что я сегодня рассказал Аргентайн, я не представлял, когда я приду к ней и что скажу, если вообще скажу что‑либо.
— А! Да, — Мика понимающе ухмыльнулся. — Я совсем запамятовал. Там, наверху, вас ждет одно горяченькое тело. — Его самодовольная улыбка стала еще шире, когда транзит фыркнул, останавливаясь у платформы следующей станции. — Меня тоже. Пока.
Мика отсалютовал и, насвистывая, стал спускаться с платформы.

Глава 23

— Тетушка больна, — встретил меня Джиро, когда я вошел в дом. Он сидел на ступенях лестницы, подперев кулаками подбородок. На глаза и на мысли его легла тень.
Я застыл как вкопанный; в голове замелькали, ослепительно вспыхивая, картины: яд, биозаражение…
— Где она? В больнице?
Когда мы с Элнер выходили из офиса, она выглядела здоровой; правда, усталой и подавленной, но ведь это и неудивительно. Я даже видел, как она садилась в напичканный охраной личный флайер, который должен бы доставить ее прямо сюда.
Джиро покачал головой.
— Она в своей комнате. Думаю, спит. Придя домой, она упала в обморок или что‑то в этом роде. Харон выслал наших медиков осмотреть ее. Они сказали, что обморок из‑за всех этих… — Джиро замолчал. — Ну, из‑за того, что случилось, то есть… ты знаешь. И потому что она пожилая. Они дали ей какое‑то лекарство. Ей нужно отдохнуть.
Я успокоился. Но лекарство навряд ли вылечит ее депрессию.
— Спасибо, — сказал я и пошел наверх. Но, поднявшись на несколько ступеней, оглянулся:
— Твоя мама здесь?
Джиро, не вставая, резко обернулся.
— А что? — спросил он чуть громче, чем всегда.
— Да просто, — стараясь казаться равнодушным, сказал я и пошел в свою комнату. Я стоял и смотрел в окно, чувствуя, что устал. Воспаленная рука ныла. Может, завтра я подлечу ее, как советовал Аспен. Я все еще чувствовал себя странно и беспокойно при мысли, что у меня есть деньги, чтобы исправлять то, что мне не нравится. Пока я так стоял, глядя в темноту, дождь — капля за каплей — начал выстукивать свой речитатив. Дожди здесь шли только по ночам. Та Минги всегда исправляли то, что им не нравится.
Я услышал за спиной шорох: в комнату вошел Джиро. Я словно знал, что — раньше или позже — но он придет. За его глазами сгустился сумрак, но вовсе не из‑за болезни тетушки. Значит, что‑то другое. Я отвернулся от окна, подошел к кровати и сел.
— Чего тебе? — спросил я, будучи вполне уверен, что знаю ответ.
Он открыл рот, и слова, закупоренные в нем, как в бутылке, уже приготовились выбить пробку и вырваться наружу. Но еще целую минуту Джиро не мог их выговорить.
— Ты… Моя мама… Я имею в виду… — Он слаба взмахнул руками. — Ты… делал это с моей мамой?
Я опустил глаза на свои ладони, лежащие на коленях.
— Ты спрашиваешь, провел ли я с ней ночь? — Я поднял голову.
Джиро густо покраснел. Он ожидал, что я буду все отрицать, даже если это и правда. Виноватым я не, выглядел, и вместо меня стало стыдно ему. Мальчик часто‑часто заморгал, у него задрожали губы.
— Подойди сюда, — сказал я. Джиро подошел. — Садись.
Глядя в пол, он сел на кровать, держась на расстоянии.
— Откуда ты узнал? — спросил я.
— Моя мама… Я видел, как она выходила из твоей комнаты на другое утро. Слишком рано. Она меня не заметила. И она вела себя так… странно. Не как обычно. — Голос его сорвался.
— Понимаешь, — сказал я, — в первый раз, когда я ее встретил, ты, бесенок, вел себя как сводник, толкал ее ко мне. Нет, я не говорю, что ты виноват, — поспешно прибавил я, увидев, что его глаза вспыхнули гневными огоньками. — Просто так случилось… Я только хотел спросить, почему это беспокоит тебя гораздо сильнее, чем раньше? Из‑за того, кто я есть?
Сжав челюсти, Джиро замотал головой.
Очень осторожно я проник в его мысли, ища ответ, который Джиро не хотел говорить.
— А! Это из‑за того, что ты видел в клубе Аргентайн!
До того вечера он был как все остальные дети: любопытство насчет секса тлело в нем, превращаясь временами в наваждение. Но потом за пять минут он узнал больше, чем когда‑либо хотел узнать.
— Думаешь, что у нас с твоей мамой все так же происходило?
Я почувствовал, как меня сжала его боль. На этот раз Джиро кивнул, вспыхнув снова.
— Джиро… — Я замолчал. — То, что ты видел в клубе, — не любовь. И даже не хороший секс. Больше похоже на изнасилование. — Он покосился на меня. — Это большая разница.
— Ты собираешься жениться на моей маме?
— Твоя мама уже замужем.
Мальчик нахмурил брови.
— Она может развестись. Ты ее не любишь?.. — В его мозгу, точно пузыри в бурлящем кипятке, начали с треском лопаться фантазии.
— Не знаю. Не думаю.
— А она тебя не любит?
— Нет. Просто она не любит Харона. — Я почувствовал в Джиро жгучую, пробирающуюся до костей боль разочарования и никак не мог придумать, как смягчить ее. Наконец я сказал: — Думаю, она любила твоего отца. Я знаю, что она любит тебя и твою сестру. В ее жизни важнее вас ничего нет. Не вешай нос! Ты мог бы быть мной. — Но последние слова я ему не сказал. Интересно, на что это похоже — быть Та Мингом? Иметь все что захочешь… Я не мог представить. Да и родиться богатым вовсе не обязательно, но иметь кого‑нибудь рядом… все те годы… хоть кого‑нибудь. Я перевел взгляд на свои шрамы.
Джиро медленно встал.
— Моя мама велела спросить тебя, будешь ли ты… думать о ней сегодня ночью.
— Да. Буду. Спокойной ночи, Джиро.
Он распрямил плечи, стараясь выглядеть не как мальчишка, но как мужчина.
— Спокойной ночи, Кот. — И он вышел.
Я сидел на кровати и слушал дождь. Спать не хотелось, но думать о Ласуль тоже не было настроения. Я с удивлением понял, что все еще думаю об Элнер, беспокоюсь о ней. Вытянув щупальце, я стал искать ее и, наконец, нашел. Она лежала в своей кровати, мучимая, как и я, бессонницей. Прописанному доком снотворному не удавалось утихомирить ее адреналин. Но мысль Элнер жила не в завтрашнем, не в сегодняшнем и даже не во вчерашнем дне. Она застыла далеко в прошлом, затянутом, как отражение в черном зеркале, мутной белесой дымкой, где образ красочного полдня, проведенного с человеком, которого она любила, окутывал Элнер дурманом, кружил голову, оглушал тоской; где личико беззаботно смеющейся Талиты наполняло ее скорбью. Мысли Элнер застыли там, внутри ее самой, откуда она была не в силах уйти, потому что прошлое становилось слаще всего на свете, когда Элнер, слушая дождь, уплывала в потоке воспоминаний…
Я опять встал и вышел, направляясь через темные пустые залы к ее комнате. Щель под дверью спальни золотилась тонкой полоской света. Я постучал.
— Да?.. — услышал я дрогнувший от удивления голос, почувствовал ее удивление внутри себя.
— Это Кот.
На минуту за дверью наступила тишина. Потом Элнер сказала:
— Входите.
Дверь не была заперта. Войдя в комнату, я вдруг страшно смутился. Но, Элнер, подняв голову, улыбнулась. В ее улыбке я уловил облегчение: она как будто успокоилась и обрадовалась, что я, наконец, пришел к ней.
Я слегка улыбнулся в ответ, соображая, как объяснить причину своего визита.
— Я слышал от Джиро, что вы заболели, мадам. И просто хотел узнать, буду ли я вам нужен завтра утром. И… спросить, не надо ли вам чего‑нибудь сейчас.
— Да, — вдруг твердо и без всякого смущения произнесла Элнер. — Посидите со мной немного, если вам не трудно. Я нуждаюсь в живой душе сильнее, чем в чем бы то ни было. Это единственное, что никто не догадался мне предложить. Я чувствую себя ужасно одинокой и, вот, не боюсь говорить об этом вам. Думаю потому, что вы уже знаете о моем одиночестве и именно поэтому и пришли. — Внимательный взгляд Элнер заставил меня опустить глаза. — Спасибо, что навестили, — говорила Элнер, собирая разбросанные по кровати голограммы членов семьи: она попробовала составить из них себе компанию, но безуспешно.
Я сел на самый край покрытого гобеленом кресла, оглядывая комнату и все еще боясь что‑нибудь разбить или сломать. Одинокая лампочка под абажуром цветного стекла давала мягкий и теплый свет. Мебель в комнате, как и во всем доме, была старой и изящной. Я стал вглядываться в висящий на противоположной стене женский портрет, вырезанный на деревянной доске. Длинные волнистые волосы женщины перетекали в обнаженные волокна дерева. Я перевел взгляд на голограммы, которые собрала Элнер: Джиро, Талита и Кельвин Та Минг.
— Я не думала об этом раньше, но иногда, наверное, быть телепатом — своего рода блаженство, — сказала Элнер. — Когда можешь знать, что тот, кого сейчас нет рядом, думает о тебе; знать, даже когда ты не можешь видеть и слышать его.
— Иногда. А иногда это значит просто подглядывать в окна домов, где ты — нежеланный гость. В стране слепых. Но, как вы однажды сказали, там хорошо, где нас нет. Так я полагаю.
И даже моя смешанная кровь — не совсем гид рана, не совсем человека — все же лучше, чем ее альтернатива… лучше, чем ничего.
Элнер, соглашаясь, улыбнулась.
— Да, я так считаю. Если я и одинока, то, по крайней мере, ко мне никто не лезет в душу.
Я все еще неуверенно забрался поглубже в мягкую уютную берлогу кресла.
— Когда я жил вместе с другими псионами, то бывало по‑разному: и одиночество, и, если я того хотел, общие радости и горести. Это было… — Я посмотрел в свое собственное черное зеркало, стараясь уловить в нем хоть малую толику тех ощущений, которые приходят с обычными воспоминаниями. Но почувствовал лишь оцепенение. Наркотический сон…
Я заставил себя вспомнить Мертвого Глаза: насколько даже с ним — таким задерганным — было легче — говорить без слов, просто знать. Как это должно было быть тогда. И сейчас. Как это было у гидранов, пока человек не положил конец всему.
— Люди такие… — Я с трудом подбирал слова, хотя гораздо легче было бы — просто показать ей…
— Жалкие? — вполголоса проговорила Элнер. — Так вы подумали?
Встретив ее взгляд, я опустил глаза.
— Но ведь вы и сами жили так большую часть своей жизни. Разве нет? — тихо спросила Элнер. — Не могли читать чужие мысли. И разве такая жизнь не углубила в вас сочувствия к человеческой природе? Сочувствия… сострадания, на которое большинство людей почти не способно?
Я крепко зажмурился, когда внутри меня что‑то вдруг оборвалось.
— Не знаю. Знаю лишь одно: никто из вас не может понять, что это значит на само» деле — обрести то, что обрел я, — после целой жизни, проведенной в Ничто, — и потом снова все потерять. Я не представлял, что все эти годы проходило мимо меня. Но теперь знаю.
Я понял наконец, почему для меня так важно быть телепатом: потому что Дар — единственная моя собственность за всю жизнь и по‑настоящему моя.
— Но вы возвратили его, — немного удивленно возразила Элнер.
— Если я буду продолжать пользоваться этими наркотиками, я выжгу его. Навсегда.
Элнер не поняла.
— Тогда, если вы делаете это только из‑за меня, немедленно прекратите.
— Не могу.
— Я не хочу быть…
— Не могу.
Элнер молча смотрела на меня. Я провел ладонями по лицу.
— Не спрашивайте. Просто забудьте, что я сказал. — Я начал выбираться из кресла.
— Не могу, — ответила Элнер.
Я остановился.
— Ну, если хотите, мы можем притвориться, что я забыла. Если это позволит вам остаться и поразвлекать одинокую старую женщину еще немного. — Элнер улыбнулась, наполовину с сожалением, наполовину с иронией. Ее пальцы чуть крепче сжали голограммы.
Я снова сел, стараясь не показывать вида, что чувствую себя неловко. Наблюдая за ее руками, я спросил:
— А как вышло, что у вас и вашего мужа никогда не было детей?
Элнер перевела взгляд на снимки.
— Мы всегда считали, что у нас море времени. — Глядя на лицо Кельвина, Элнер вдруг часто‑часто заморгала. — Ну не странно ли, что любая, даже самая незначительная, вещь может разбередить память, когда ты и не ожидаешь. Песня, луч света… Иногда, когда я вспоминаю нашу с Кельвином жизнь, мне она кажется чужим воспоминанием, проникшим каким‑то образом в мою голову. Кажется, что та женщина, рядом с ним, — я ее хорошо помню, — не может быть мной. Это превращает воспоминания в мучение… иногда почти невыносимое. Но все же не думать о них совсем — еще мучительнее. И самое тяжелое — то, что именно радостные воспоминания мучают меня сильнее всего.
— Да, — прошептал я.
— Расскажите мне о вашей семье, — попросила Элнер, пытаясь переменить тему. Ее вдруг как обухом по голове ударило: Элнер поняла, что у нее даже и мысли никогда не возникало, что у меня есть семья, и насколько же ее глухота должна казаться мне странной и оскорбительной. Элнер спросила себя, уж не боялась ли она спрашивать, зная, кто я такой. И еще ей захотелось почувствовать, что значит — быть гидраном…
Я понял Элнер.
— Да и рассказывать‑то нечего, — пожал я плечами, отводя взгляд.
Было время, когда я хотел разыскать маминых родственников. Но потом я убил Рубая. И после этого поиски потеряли всякий смысл, поскольку убийством я доказал, что никогда не смогу быть среди них.
Элнер сжала губы, удерживаясь от дальнейших расспросов. Наконец она произнесла:
— Кот, вы когда‑нибудь спрашивали себя — в те моменты, когда особенно остро ощущали эту мучительную потерю… когда оказывались, словно провалившись в колодец, в вязкой темноте, что, возможно, вы чувствуете себя так не потому, что сильно отличаетесь от нас, а потому, что вы слишком человек?
Элнер старалась дотянуться до чего‑то внутри меня, даже не будучи уверенной, существует ли оно во мне или уже нет.
От возмущения я весь рефлективно сжался, захлопнулся, как устрица.
Но затем заставил себя снова посмотреть на Элнер, посмотреть в глаза ее реальности, вспомнить все то, что нас сближало… признать, что человек не просто слово из семи букв.
— Зибелинг говорил… Он велел мне не притворяться тем, кем я не являюсь на самом деле. — Я посмотрел на свои руки: мне вдруг захотелось, чтобы и у меня были снимки, свои, которые я мог бы вот также рассматривать. — Не притворяться, что я — вообще не человек. Большинство выродков, которых я знаю, — обычные люди — во всем, кроме одного… Даже гидраны — из тех, кого я встречал, — больше люди, чем им самим того хотелось бы.
— Большинство людей тоже больше люди, чем им того хочется, — тихо сказала Элнер.
— Спасибо, — улыбнулся я, вставая.
— За что?
— За напоминание: если бы гидраны и люди не имели ничего общего, меня бы здесь не было.
Элнер рассмеялась. Мне нравился ее смех.
— У вас необычный свитер, — заметила Элнер; до этого она просто смотрела на меня, а сейчас — увидела. — Где вы его нашли?
— Валялся на улице. Спокойной ночи, мадам.
— Спокойной ночи, — ответила Элнер, глядя на меня с легким недоумением.
Выйдя из спальни Элнер, я улыбнулся, подумав о том, что, по крайней мере, я оставил ей, о чем поразмышлять, кроме мебели, ночного одиночества и дождя.
Но мне нашего разговора хватило лишь на обратный путь к моей комнате. Я вытащил из кармана терминал Мертвого Глаза и надел его; вытянувшись на постели и заложив руки за голову, я проглотил порцию информации — сколько влезло за один раз, заполнив пустоты в собственных знаниях. Когда я снял сетку, на ней еще осталась куча данных. Наконец я закрыл глаза, позволяя успокоившемуся мозгу спеть ноющему от боли телу колыбельную.
Вдруг по какой‑то необъяснимой причине я проснулся, рывком сев на постели. Пока я слушал дождь, мозг расслабился и позволил сумрачности просочиться внутрь. Прислушиваясь к стуку капель, я стал размышлять о том, как так получается, что звуки дождя наполняют меня такими же желаниями и муками, которые я видел в мозгу Элнер. Мне хватило бы и пальцев одной руки, чтобы сосчитать, когда я слушал дождь. У меня никогда — никогда в жизни — не было времени на это; почему же дождь для меня теперь нечто большее, чем просто звуки падающей воды? Я вспомнил, что я чувствовал, впервые ступив на Землю… чужой всем и вся и, несмотря на это, вернувшийся в свой дом. Вспомнил, что пыталась сегодня вечером показать мне Элнер: что у человеческой части меня есть свои желания, нужды и своя история; и я не должен стыдиться этого и, не глядя, все растаптывать. И впервые за очень долгое время я не почувствовал злости.
Потом я вспомнил Ласуль: ока, наверное, лежит сейчас в Хароновой постели, не одна, но одинокая, и тоже слушает дождь. Она хотела, чтобы я думал о ней… Думал о ней, как и она? Вспоминает ли она меня, скучает по мне? Я знал, что, даже если и вспоминает, то мысли ее заходят не глубже, чем мой член — в ее тело. Я был телом. И она знала это.
Я ожидал, что это меня взбесит. Но вспомнил лишь ощущение моей плоти, проникающей в ее. За всю жизнь меня много кто использовал. Почему я должен злиться на скучающую, несчастную, красивую женщину, которая и хотела‑то всего лишь, чтобы какой‑нибудь мальчик‑игрушка затрахал ее до потери сознания… Может, не так уж и важно было, почему она хотела меня; не так уж и важно — стоило лишь подумать о той гладкой, с легким ароматом духов коже, об ее волосах, черной шелковой волной рассыпавшихся по моей груди, — и этого оказывалось достаточно, чтобы голова закружилась. Но больше этого не произойдет. Не сегодня. Особенно так, как раньше. Я приказал себе забыть о Ласуль и снова лечь спать. Я говорил себе, что я не сумасшедший. Я говорил себе, что я сошел с ума. Я уверял себя, что она использует меня… Я убеждал себя, что, если она и вправду хотела, чтобы я думал о ней этой ночью, значит, я могу быть уверен, что она никогда не забудет…
Я выпустил свои мысли, вытягиваясь в пустоту, сплетая сеть из невидимых нитей с огоньками на концах. Я нарисовал в уме Хрустальный дворец — он был не настолько далеко, чтобы я не смог дотянуться туда, проникнуть в него и найти между темными немыми сознаниями знакомую звездочку.
Я нашел Ласуль — лежащей бок о бок с Хароном. Она плавала в темной тревожной свинцовой дреме, ей казалось, она задыхается в глухой, без окон и дверей, комнате. Я миновал гнетуще‑зловещий жар спящего Харонова мозга, даже не заглянув в него, и навел фокус на вход в мозг Ласуль. Я проскользнул в ее дрему — прокрался, как вор, и почувствовал, что ее тело дрожит и беспокойно шевелится, не совсем еще проснувшись; почувствовал, как ее сон меняет очертания, вбирая меня. Я лег рядом с Ласуль в ее сне и позволил мысли прикоснуться к ней — прикоснуться так, как жаждали это сделать мои ноющие болезненным, мучительным желанием руки и тело; я осторожно раскалил нервные волокна, по которым втекали в ее мозг все те ощущения, какие я мог дать Ласуль, медленно кружа над ней, прикасаясь к ней, просачиваясь в ее плоть…
Где‑то на середине всего этого Ласуль проснулась.
— (Ты хотела), — прошептал я, — (ты спрашивала обо мне…). — Я утешал ее, успокаивал, чтобы она не закричала, а только погрузилась бы обратно в сладкое томление. Я чувствовал, что ее наслаждение стало вдвое острее, когда ее ладони начали гладить ее тело — так же, как и мои пальцы уже гладили мое. И наконец жгучий луч белого огня, сплавивший нас — мозг с мозгом, — взорвался, как солнце, бросая нас — каждого обратно в свое тело, обратно в свой, обособленный мир с одним‑единственным звуком в нем — монотонной дробью дождевых капель.

Проснувшись на следующее утро, я знал о мысленных связях больше, чем когда‑либо хотел знать… и меньше, чем когда‑либо, знал о том, что же, черт возьми, я делаю здесь, подскакивая среди ночи на постели и играя в кошки‑мышки, тогда как перед Та Мингами я изображал ловца крыс.
Что Ласуль пытается сделать — с собой, со мной? На самом ли деле ей наплевать, раскроет нас Харон или нет? Дура она или так несчастна? А может, Ласуль спокойна просто потому, что думает: если что‑нибудь и случится из‑за этого, то не с ней?
Выбитый из колеи, оцепеневший, я встал и снова напялил головной терминал Мертвого Глаза. Я скормил своим мозгам столько информации, сколько они могли заглотить; я заставил их съесть этот завтрак — лишь бы не думать о том, что я творю, да и к тому же — чем скорее я узнаю все, что он требовал, тем скорее смогу получить по‑настоящему нужную мне информацию и, может быть, испариться отсюда. Потом я поковылял вниз, чтобы найти еду, накормить тело и протащить его через наступивший день.
В столовую робко вошла Талита. Она остановилась на пороге и внимательно глядела, как я нагружал тарелку обычными утренними объедками. Я проигнорировал ее приход, мой мозг слишком громко гудел. Талита, не выдержав, подошла и дернула меня за рукав свитера.
— Хочу еще, — сказала она.
— Потрясающая идея, малышка. Ты вырастешь отличным Та Мингом, — похвалил я, продолжая накладывать еду.
— Я хочу еще виноградинок. — На меня смотрела сама невинность с лицом, как полевой цветок. — Виноградинок! — Талита дернула за рукав сильнее, начиная капризничать. — Пожалуйста!
Я дал ей виноградную кисть.
— Спасибо, — важно поблагодарила девочка.
— Пожалуйста, — кивнул я, на какое‑то мгновение почувствовав себя раболепным вассалом.
— Тетушка шкажала, что шеводня утром мы пойдем шобивать ягоды! — объявила Талита, набив полный рот сочными зелеными шариками.
— Великолепно, — промямлил я. Звуки с трудом пробирались сквозь размокший во рту хлебный мякиш и расползающийся в голове туман: в словах «тетушки» пряталось два возможных следствия.
— Ты тоже можешь пойти. Я научу тебя, потому что ты не ничего не знаешь, как делать правильно. — Талита потянула меня за руку. — Пойдем!
Я мотнул головой, багрово покраснев и криво улыбаясь: худшей возможности провести утро нельзя было придумать, даже если бы я очень постарался.
— У меня есть дела, которые…
— Пожалуйста, пойдем с нами, Кот. — В комнату вошла Ласуль. Один лишь взгляд — и я был согласен на все. Мысли перевернулись вверх тормашками. Поверх просвечивающей туники, расшитой листьями, она надела длинную накидку — бело‑голубую, цвета электрической искры. Накидка лишь яснее обрисовывала то, что призвана была прикрывать. Ласуль больше не сказала ни слова — нужды в этом не было: за нее говорил ее мозг.
Я медленно кивнул и тут же подавился куском приправленного пряностями кекса с изюмом, который вдруг ни с того ни с сего стал пластмассовым.
В столовую вошла Элнер, с мольбертом в руках, одетая в своем обычном стиле — так, словно она не хотела, чтобы кто‑либо смотрел на нее дольше одной секунды. Контраст между ними потряс меня.
— Да, может пойдете? — спросила она, пропустив мой кивок. Я прикусил язык, который уже пошевелился было, чтобы сказать очевидную вещь: взгляд Ласуль выжигал дыру в моей плоти, и я не мог думать больше ни о чем.
И вот я очутился высоко в горах, над долиной Та Мингов, в осеннем лесу, где запах сырой земли заполнял мою голову точно так же, как вибрирующие, гудящие, словно струны, информационные потоки наполняли мой мозг. Штуки, которые Элнер назвала золотой малиной, росли в неправдоподобно дикой, девственно‑буйной заросли на небольшом клочке земли в клубке зазубренных листьев и шипов. Мы собирали ягоды — большего я и не ожидал. Мне была ненавистна каждая минута, проведенная здесь. Это напоминало попытки выудить ответы из головы Дэрика… или добывание руды на шахте: вынимаешь нечто хрупкое и безупречно‑идеальное из жильной породы, которая вовсе не хочет его отпускать, и каждое движение чревато болью…
— Кот, что‑то не похоже, чтобы вы особенно радовались, — заметила Элнер, всматриваясь в меня из‑под широких полей своей шляпы. Сама Элнер показалась мне счастливее и спокойнее, чем когда‑либо. Я пожал плечами.
— Он не знает, как веселиться, — сказала Талита. За своей спиной я услышал оглушительно звонкий смех Джиро. — Поэтому я помогаю ему, — пояснила Талита, хотя, не успевал я сорвать ягоду, как она тут же съедала ее прямо с моей ладони.
— Тогда разрешите и мне помочь, — Ласуль мягкими ловкими пальцами вложила ягоду мне в губы. Ягода оказалась такой же бархатной, как и кожа Ласуль, а когда я раздавил ее языком, по нёбу потек сладкий сок.
— Вот, — сказала Ласуль, — теперь вы улыбаетесь. Ее тело, мозг беспомощно улыбались мне — все это время, с того момента, когда она взглянула на меня утром в столовой. Ее ощущение меня просачивалось, как теплая жидкость или флюиды, сквозь ледяную корку спрессованной в моем мозгу информации, расплавляя ее.
— Знаешь, ночью мне приснился о тебе сон, — тихо сказала Ласуль. В ответ на внезапную вспышку паники в моих глазах ее глаза засмеялись, одновременно умоляя меня подтвердить, что это был не просто сон.
— (Это был не сон), — подтвердил я и увидел, как вспыхнуло ее лицо. Я уставился в пространство, не отвечая Ласуль вслух, поскольку Элнер внимательно наблюдала за нами. Если бы Ласуль не делала этого со мной! Я чувствовал себя измученным, разбитым… горящим в огне возбуждения, которое не мог контролировать, а Ласуль представляла, как я вытягиваю руку, чтобы коснуться ее — где бы она ни была. Я стал кем‑то вроде демонического любовника, который может взять ее прямо из постели мужа, заставляя забыть кто и где она, забыть, все, кроме наслаждения любить за краем возможного…
— Ну, — заговорила Элнер, возвращая нас на землю, давая понять, что мы слишком долго стоим друг напротив друга, как намагниченные куклы, не в силах разойтись. — Похоже, мне хочется попробовать набросать несколько эскизов. Вон там, вниз по склону, — отличные виды. Будьте осторожны… — Какая‑то нотка в голосе Элнер заставила меня посмотреть на нее. — Можно поскользнуться… на влажной листве, знаете ли. — Один последний взгляд — и ее глаза, прозрачные, как голубое стекло, сказали мне, что Элнер поняла и все происходящее, и каково это — чувствовать себя молодыми или одинокими… и знать, что ты танцуешь на минном поле.
— Будьте осторожны, — пробормотала Элнер, глядя на этот раз на Ласуль. — Дети, идемте со мной, — она махнула Талите и Джиро. — У меня для вас припасено особенное угощение.
Ласуль с беспокойством и немного смутившись смотрела, как Элнер уводила детей, умышленно и подчеркнуто оставляя нас вдвоем. Не дав нам своего «благословения»… но обеспечив пространство, чтобы мы могли вздохнуть. Талита бежала далеко впереди, визжа и тараня лбом лиственные заросли, а Джиро тащился как хвост позади Элнер, оборачиваясь на нас. Он даже и не представлял, как похож на мать.
Когда они ушли, мы сели — бок о бок, но не касаясь друг друга, — на одеяло, и я бережно послал к Ласуль теплую волну невидимого контакта. В перерывах между долгими горячими поцелуями она скармливала мне ягоды. Падающий сквозь сито мелкой листвы свет обливал ее волосы сиянием, превращал шелестящий над нашими головами потолок в живое окно из красно‑желтых трепещущих пятен и вставленных между ними кусочков стекла — лоскутов неба. Глядя на всю эту красоту, я удивился замыслу Творца. Неужели нельзя быть счастливым в таком месте, как это?..
На моем браслете начала сигналить кнопка вызова. Я испуганно сел и, перед тем, как ответить, посмотрел на браслет, чтобы убедиться, что экран выключен. Он уже включился… давно включился, передавая сообщение уже Бог знает сколько времени. Я его не включал — точно не включал. Ласуль посерела, когда я, выругавшись, прикрыл ладонью экран.
— Брэди?.. — спросил я опустившимся голосом.
Я не включал и звук, но голос Брэди объявил:
— Шах и мат вам! — И пропал.

Глава 24

Я наизнанку вывернулся, чтобы заставить Ласуль поверить, что Брэди не станет болтать. Но не объяснил почему. Мне пришлось убедить и себя, что слова Брэди значили только то, что мы вернулись на то же место, с которого начали, поскольку он получил козырь, которым мог меня запросто выбить, и теперь мы квиты. Брэди хотел и любил иметь козыри. Но так вышло, что после звонка Ласуль уже не могла отрешиться от реальности, и я тоже не мог. Под золотым дождем листьев мы спустились — не прикасаясь друг к другу и даже почти не разговаривая — по склону холма к Элнер.
Эту ночью Ласуль провела с Хароном в Хрустальном дворце. Она не просила меня думать о ней, хотя часть ее хотела этого. Я все равно думал о ней, но держал свои мысли при себе. Брэди больше не связался со мной, а я не перезвонил. Я уверил себя, что хочу подождать, пока не получу информацию, которую Мертвый Глаз согласился помочь мне раздобыть; я знал, что тяну кота за хвост только потому, что предстать перед лицом Брэди без этих данных у меня не хватит смелости.
Наступил следующий день. У Элнер так руки и чесались заняться своей работой. У меня — тоже. Последний кусок информации Мертвого Глаза впитался в мой мозг, и к вечеру я буду готов нанести ему очередной визит. Обычная утренняя работа в офисе текла, как в замедленной съемке. Может, мне потому так казалось, что проглоченная информация была такой странной, а может, просто на ее фоне все окружающее выглядело слишком нормальным.
Наконец я взял тайм‑аут, освобождая немного пространства своим беспокойным мыслям. Я не прошел и половины коридора, как чья‑то рука схватила меня за плечо и, дернув, развернула. Дэрик. Я не почувствовал, как он идет следом, — вероятно, он не хотел, чтобы я заметил его.
— Ты, ублюдок, — сказал он, приперев меня к стенке, точно мы были одни в целом здании. Мне не пришлось заглядывать за бешенство в его глазах, чтобы узнать причину такого приветствия: Аргентайн. Но, схороненное за болью, в его взгляде было что‑то еще: панцирь животного ужаса, покрывающий его гнев, как защита. Я не скопытился тут же от закупорки кровеносного сосуда или инфаркта только потому, что Дэрик знал: ему не проломить мой щит.
— Идем со мной, — дернул он меня еще раз. Я пошел за ним через залы в ту же самую «белую» комнату, в которой они разговаривали со Страйгером. Дэрик закрыл дверь, повернулся.
— Ты, кусок дерьма! — Он помолчал несколько секунд и начал снова: — Ты настроил ее против меня. Она сказала, что больше никогда не захочет меня видеть. И велела спросить тебя почему… Почему?
— Потому что я рассказал ей правду о том, кто ты такой.
— Что ты имеешь в виду? — Дэрик впился в меня взглядом, кулаки его дрожали от бешенства, и он едва сдерживался. — Она знает обо мне все… — Страх внутри него нарастал, разбухал, как тесто в квашне, пока Дэрик не забоялся, что он задушит одного из нас. — Если она не ненавидела меня раньше, почему ненавидит сейчас?
— Сейчас она знает, что ты делаешь для Страйгера, — правду о той девочке, которую ты привел в Пургаторий. Помнишь, — я едва узнавал свой голос, — ту самую, которую Страйгер так зверски избил, что ты испугался, как бы она не умерла. Выродка, которого ты представил на роль жертвы для Страйгера.
— Это все? — Тело Дэрика вдруг как‑то обмякло, расслабившись. — И что? — спросил он, пожав плечами. — Сучьих доносов никто не написал. Да и она не жаловалась.
После целой минуты молчания я спросил вкрадчиво:
— И каково тебе было наблюдать, как он избивает ее, Дэрик? Тебе понравилось? Была она телепатом, дала тебе почувствовать это? Это и нравится Страйгеру? Чего тебе надо? Ты мечтал быть на ее месте… или просто тащился, что Страйгер, как и все остальные твердолобые, не догадывается о твоем секрете?..
Дэрик побелел как полотно.
— Какой секрет? — прошептал он.
— (Ты — один из нас), — подумал я. — (Выродок. Тик. Псион.)
Его мысль выстрелила в меня, как выстреливает, кусая, гадюка. Мой мозг блокировал удар и, переломив смертельное жало мысли, метнул его обратно в Дэрика прежде, чем яд проник в меня.
— Ты не можешь поразить меня. Ты не в форме. Дэрику никогда не быть в хорошей форме, даже если б он тренировался, чтобы научиться пользоваться мозгом. У него не было большого таланта. Но тот талант, который у него был, завел его жизнь в смертельный тупик. А Дэрик даже не был хорошим псионом.
Он отвернулся, лихорадочно обшаривая глазами углы комнаты.
— Нет, — сказал он. — Нет. Нет. Нет. Это неправда. Это невозможно. Нет. Нет. — Дэрик облизал спекшиеся губы, вытер рот ладонью, пытаясь теперь, после целой прожитой жизни, поверить, что это, в конце концов произошло. Он повернулся ко мне; я почувствовал, как когтистая лапа паники сдавила Дэрика, впившись в стены его мозга.
— Кому еще ты рассказал? Аргентайн, ты ей сказал…
— Да, я ей сказал, — кивнул я, злобно радуясь выражению его лица. Дэрику хотелось врезать мне по физиономии. Это было самое сильное желание за всю его жизнь. Теперь он побывал в моей шкуре.
— Вот почему она ополчилась на меня.
— Да плевать она хотела на это.
Недоверие пробилось сквозь его бешенство:
— Ты врешь. Ты сказал ей, и она ненавидит меня.
— Да. Это правда, я сказал. — Наконец я признался — больше себе, чем ему. — Но ей и вправду все равно. Не все же ханжи. Если Аргентайн и ненавидит тебя теперь, то потому лишь, что ты — ублюдок. А вовсе не потому, что ты — псион.
Потому что ты псион. — Образ отца захлестнул мозг Дэрика черной ураганной волной: монстр из детского ночного кошмара, навсегда въевшийся, как кислота, в увеличительное стекло его памяти.
— Кому еще ты рассказал?
— Никому.
Выражение его лица изменилось.
— (Может быть), — сказал его мозг. — (Может быть, еще не поздно.)
— Даже и не думай об этом, — предупредил я. — Ты не можешь убить меня своими руками. А если попытаешься нанять кого‑нибудь, я узнаю. Лучше, чтобы и с Аргентайн ничего не случилось. Просто думай обо мне как о банке с ядом. Взломаешь меня — и вместе со мной потеряешь свой мир.
Дэрик снова вытер рот дрожащей рукой:
— Сукин сын! Выродок! Чего ты хочешь — денег?
— У меня уже есть целая куча.
— Тогда чего? — Капли слюны сверкнули в воздухе. Я не ответил. Я ведь не привык иметь власть над кем‑либо и только начинал понимать это чувство… приятное чувство. Я посмотрел на Дэрика, погружаясь в темное сладкое удовольствие, давая Дэрику ощутить вместе со мной, как легко мне будет раздавить его. Он обращался со мной как с дерьмом. И с Джули, и со всеми, кто подходил к нему слишком близко. Он заражал нашу жизнь, как болезнь. Раздавить его — сделать большую услугу обществу.
На какое‑то мгновение я приподнял свои защитные барьеры, проникая в его мозг, желая насладиться страхом, который, должно быть, выедает сейчас его кишки.
Страх Дэрика влился в мои мысли — тошнотворный, ослепляющий, мучительный. Я снова выплюнул его, тряхнув головой.
— Я хочу… — тут я сглотнул слюну, — я хочу, чтобы ты прекратил работать сводником. Если ты когда‑нибудь приведешь Страйгеру выродка на обработку, тебе конец. Это все. — Я повернулся и пошел к выходу.
— Нет. — Его пальцы, точно наручник, сомкнулись на моем запястье. — Это не все. Не может быть все. Ты не можешь сказать мне, что ты знаешь, а потом сказать, что ничего не хочешь. Скажи, что тебе от меня надо! — Дэрик тряс меня, тело его дергалось.
Я стоял, чувствуя, как мышцы напрягаются под его пальцами.
— (Просто оставь меня в покое.)
Рука Дэрика разжалась и безвольно упала вниз. Он стоял не двигаясь, но все еще дрожал; губы были влажными, челюсть отвисла. Таким я его и оставил, вышел и закрыл за собой дверь, и мне не пришлось узнать, что он сделал потом.
Придя в офис Элнер, я притворился, что работаю, но сконцентрироваться не мог. Разговаривая с Дэриком начистоту, я сломал тонкий лед между светом и тьмой. Мои мысли расходились с окружающей меня фантастической реальностью — миром, который существовал лишь постольку, поскольку вы верили в его реальность. Я опять очутился в ночной стране, в ином мире, которому принадлежали люди, подобные Дэрику и Страйгеру… Мике и Мертвому Глазу… мне. Я сидел, уставившись в стену, и видел перед собой Старый город, где я узнал правду: свет — иллюзия, и вечна только тьма, которая существовала до рождения звезд и будет существовать еще долго после их смерти.
Я не мог заниматься делами Элнер, внезапно они показались мне бессмысленными и глупыми, как вера в человеческую природу. И начал играть с терминалом, вытаскивая новые сведения, пытаясь понять, смогу ли я обнаружить потайной лаз во внутреннее пространство Сети без помощи Мертвого Глаза. Но безуспешно. Я разобрался в работе банка памяти и переходника электромагнитных и химических процессов, которые составляли искусственные мозги Информационной Сети. Но я не смог найти, что у меня со всем этим общего. Молекулы стены имели ко мне точно такое же отношение. Покопавшись еще немного, я поставил крест на бесполезных попытках и спросил себя: есть ли смысл возвращаться в пещеру Мертвого Глаза? Но знал, что вернусь в любом случае.
День, слава Богу, подошел к концу и отпустил меня на свободу. Я сел в поезд, спустился под воду и проделал путь к дому Мертвого Глаза без проблем. Может потому, что сегодня вечером я вел себя так, словно принадлежал этому миру.
Я добрался до мозга Мертвого Глаза, и он меня впустил.
— Где твой брат? — подозрительно как всегда спросил он.
— Он там, где должен быть. — Я не попросил Мику пойти со мной в этот раз. Я посчитал, что нам обоим будет лучше, если я справлюсь сам, пусть и рискуя на этих улицах шкурой.
Мертвый Глаз расслабился, скорчив болезненную гримасу, которая, впрочем, означала, что он успокоился. Я забыл, что его глаз выглядит как дерьмо. И, передавая ему терминал, постарался забыть об этом опять.
— Я закончил.
— (Посмотрим.)
Я впустил его в свою голову, давая ему возможность самому убедиться, что в моем мозгу аккуратно скопирована вся информация.
Он кивнул.
— (Думаешь, ты готов?)
Я пожал плечами и поневоле вспомнил свои сегодняшние неудачные попытки.
— (Ты не веришь, что это будет работать), — подумал он, читая мое колебание. — (Потому что ты уже пробовал), — Мертвый Глаз неожиданно рассмеялся ржавым от долгого молчания, скрипучим смехом, и я понял, что он догадался.
— (Покажи, что ты сделал.) — Он кивнул на стоящий в углу комнаты терминал.
Я подошел к терминалу, сел и прикрепил на лоб провода. Потом оглянулся на него.
Он кивнул; его мысли, вскочив мне за закорки, понукали меня. Я сделал то же, что и сегодня днем, пытаясь вылепить нечто настоящее и узнаваемое из безжизненных потоков… Опять неудача.
— (Нет! Нет!) — громко крикнул он внутри меня и оборвал контакты. — Ты все делаешь не так! — сорвался он на обычную речь, когда раздражение проломило его контроль. Внезапный резкий звук больно ударил мне в уши.
— Ну, а как же тогда мне…
— (Ты ищешь живое. Это неживое!) — оборвали меня его мысли. — Это система, ты, земляной червяк, — сказал он, медленно и четко, точно я был круглым болваном. — Всего лишь система. Кроме нее, здесь ты никого не найдешь.
— Я знаю, но…
— Ни хрена ты не знаешь, малыш. Мои записи не рассказали тебе всего. Ты не понял важную часть…
— (Подожди), — подумал я, — (не говори. У меня на хвосте легионеры Центавра, и я не уверен, что за мной не шпионят.)
Мертвый Глаз нахмурился, но согласился.
— (Хрен с ними… Они не могут слышать нас…) — В любом случае, думать ему нравилось больше. Мне тоже.
— (В Сети нет никого, похожего на тебя или на меня, понимаешь? Смотри.) — Он показал мне:
Сеть не использовала ни один из тех видов энергии, которые использовал когда‑либо я. Мне удалось опознать лишь нейротермические схемы — потоки раскаленных нейронов, поскольку именно так псионы общаются с другими людьми. Сейчас мне предстояло научиться видеть новую часть спектра и узнавать новые виды структур. (Это не придет к тебе само — ты должен добраться до него… Ты когда‑нибудь ловил случайные электромагнитные сигналы в набитой охраной зоне?)
Я кивнул, вспоминая ту свистящую «белую» комнату, через которую недавно прошел.
— (Это значит, что твой талант — широкого диапазона. С этим у тебя проблем нет… но, для начала, ты должен прекратить искать лишнее.) — Вот почему я никогда не слышал, чтобы кто‑нибудь из псионов делал это раньше: им и в голову‑то никогда не приходило так работать. — (Даже люди, использующие эту систему, однажды попав внутрь, превращаются в замкнутые узоры электромагнитных потоков. Люди исчезают, остаются одни волны. Сеть состоит из биллионов мышей…)
— Что?
— (Заткнись. Мыши — они же люди, голова садовая. Биллионы и биллионы мышей, работающих параллельно в одно и то же время, натренированных нажимать нужную кнопку, регистрироваться в системе и отключаться от нее…) — Человек разлагает входящую информацию на элементы; складывает из элементов новые узоры, снова и снова изменяя старые… подчиняясь приказам. (Командные борты устанавливают правила, которые и сцеживаются вниз. Мышь следует им. Она съедает свои пилюли, срет и идет домой.) Им никогда не представить себе могущества системы, частью которой они являются; но в то же самое время без них система не может существовать. Человеческий мозг ограничен в своих функциях, но зато он дешевое, маневренное и надежное оборудование. Мозгов всегда вдоволь. И когда они связаны вместе в одну сеть, сплавлены, сплетены в гигантском суперисточнике информации в единое целое, то слабые, тщедушные, вялые человеческие интеллекты превращаются в не что большее…
— (Сверхбытие), — подумал я, вспоминая то, что говорила Элнер. — (Со своей экосистемой. С суперинтеллектами…)
— (Точно.) — Мертвый Глаз удивленно посмотрел на меня и кивнул. — (Вот облегченье‑то!)
— (Что?)
— (Ты не настолько глуп, как я думал.)
Я раздосадованно закатил глаза.
— (Но корпорации‑то в реальности существуют в Сети? Ты вправду их видел? Они разговаривают друг с другом, грызутся, как в реальном мире?)
Мертвый Глаз недовольно фыркнул:
— (Я же сказал, что существуют, разве нет? Но они не похожи на тебя или меня, они не играют в кости, черт побери.)
— (А как насчет шахмат?) — спросил я, слегка рассердившись.
Он ухмыльнулся:
— (Они общаются, обмениваются информацией, но очень вяло, поскольку они слишком большие — расползлись на расстояния многих световых лет, и их реальное время течет медленно. У них есть лица — в зависимости от того, кто стоит во главе правления, и от численности населения сети. Они не взаимодействуют со мной напрямую. Я знаю их субсистемы гораздо лучше их самих.)
— (Ты знаешь их?..) — спросил я, подумав, уж не лично ли он их знает.
— (Да. Там, внутри, на миллионах промежуточных уровней циркулирует всякий хлам. И ты как крыса в кладовой — бери что хочешь.) — Предполагается, что субсистемы имеют границы, находятся под контролем; но некоторые из них настолько сложны и запутанны, что фактически они ведут беседы с Мертвым Глазом «на стороне», выполняя в то же самое время свои запрограммированные функции. — (Они становятся одинокими. И чем больше у них независимости, тем сильнее риск: они как раковые опухоли, и, если они высунут голову, то тут же подвернется какой‑нибудь чувствительный контролер и их лоботомирует.)
— (Если все это существует там, внутри, то почему никто не знает? Почему техника не знает, что там происходит? Или члены правлений со всем их усилением?)
— (Многие подозревают, но не могут доказать, поскольку не могут выбраться из инфраструктуры. За деревьями леса не видят. Они — лишь электромагнитные волны и больше ничего, как я уже сказал. Они вынуждены играть по своим собственным правилам, иначе система остановится. Иногда их субсистемы выделывают такие фокусы, каких они и не ожидали получить. Вот как много они знают. Они пытаются контролировать утечку. Но не могут видеть настоящей картины.)
— (Ты говоришь, что мы — можем.)
Интересно, что отдала бы Элнер, чтобы присутствовать при нашем разговоре… и чего будет стоить киберам получение доказательств того, что их подозрения оправдались… Тут я перестал задавать себе лишние вопросы. Мертвый Глаз был прав: система могла выдать выродкам вроде нас умопомрачительные штуки.
Мертвый Глаз согласно кивнул, отвечая лишь на те мысли, которые я показал ему.
— (Нам не придется играть по их правилам.)
— (А эти штуки могут нас видеть?)
— (Некоторые могут. Но большая часть того, что находится в Сети, слепа и не видит нас по той же самой причине, по которой и ты не видишь их сейчас. Но как только ты перестанешь считать себя безмозглым калекой, ты можешь перепрограммироваться и прочесть их, увидеть частные субсистемы: тела, руки, кишки, иммунные системы. Они такого с тобой сделать не могут.) — Вот почему мы будем в безопасности; вот как мы сможем пройти сквозь стены их охраны! — (Некоторые из них достаточно оснащены, чтобы увидеть тебя, но ты гуляешь в их плоскости, и это вроде им нравится. Ты — призрак в их логове. Однако это палка о двух концах: ты можешь смотреть, но не можешь трогать — можешь получать любую нужную тебе информацию, но ты не в силах изменить найденное. Это мог бы сделать тик, но ты — нет… Правда, тик не может забраться в систему.)
— (Это все, что мне нужно — просто прочесть. Скажи, как начать.)
— (Пока что сиди. Молча.) — Мертвый Глаз толкнул меня обратно в кресло. — (Я еще не перешел к самой впечатляющей части. О лабиринте имеешь представление?)
— (Да), — подумал я. — (Полагаю, да. Нечто запутанное. Полное тупиков.)
Мертвый Глаз выдавил из себя хриплый смешок:
— (Был когда‑нибудь там?)
— (Нет.)
— (Будешь. Этот лабиринт принадлежит самому дьяволу. Получить то, что хочешь, — вовсе не самое трудное; самое трудное — найти то, что ищешь, а главное — найти выход обратно. Потому что здешние стены постоянно передвигаются. Найти черный ход у Смерта будет нелегко. Поэтому‑то мы идем вместе — это удваивает мои шансы вернуться.)
— (Что произойдет, если мы заблудимся?)
— (Просто будем сидеть здесь.) — Мертвый Глаз поморщился. — (Вероятно, будем сидеть, пока не умрем. Ты готов?..)
— (Да… Конечно.)
Он не спросил, не передумал ли я. Вероятно, это завлекательное занятие. Он пододвинул стул и сел рядом со мной.
— (Возьми меня за руку), — покосившись на меня, подумал он, имея в виду простой сеанс связи. — (Делай все, что делаю я. И не прерывай контакт, что бы ни случилось. Понял?)
Я кивнул, обрадовавшись, что мне нужно просто держать связь, а не соучаствовать. Его мозг не был таким уж привлекательным, чтобы мне захотелось проникнуть туда поглубже.
Мертвый Глаз приложил один провод к своему лбу, другой — к моему.
— (Зачем нам провода? Я думал, мы не собираемся использовать систему.)
— (Мы и не будем. Но они помогут тебе почуять то, что ты ищешь. Что‑то вроде камертона или прибора слежения.)
Когда мое подсознание заполнилось жужжанием радиопомех открытой линии приема, я почувствовал, как Мертвый Глаз начал колдовать над своим мозгом. Я попробовал сделать то же самое, скопировать фигуры незнакомого мне танца, когда Мертвый Глаз охладил свои мысли, перейдя на новые частоты. Я спросил себя, как ему удалось открыть это… найти ответ, просто поделившись своим мозгом, почувствовать наслаждение, когда все ощущения тускнеют, расплываются и замирают, и мир, породивший сознание, начинает проваливаться куда‑то. Он так хотел найти иной мир, отличный от того, в котором жил он и где его никто бы не беспокоил, что наконец добился своего: вывернул мозг наизнанку и спрятался в электронной скорлупе.
Я почувствовал: как только эфирные помехи затрещали громче, Мертвый Глаз начал ускользать от меня. Он слишком быстро нырнул в свой мир, я не поспевал за ним и каждую секунду был готов потеряться.
— (Расслабься!) — вернулась ко мне его мысль. — (Не гони волну, не нажимай так сильно! Это как нирвана: стараясь войти в нее, не войдешь. Сконцентрируйся на цели: ты хочешь достать свою вонючую информацию или нет?)
Я навел фокус на получение информации и почувствовал, как желание обладать ею захлестывает меня властной напряженной волной. Я отрешился от реальности: от себя, проводов и Мертвого Глаза — и просто поверил, что это происходит…
И оно случилось. Я никогда не встречался с призраками, но сейчас, как и сказал Мертвый Глаз, я стал призраком — плывущим по течению медленной спокойной электромагнитной реки или парящим вне времени и пространства или, может быть, в самой их сердцевине, внутри решетчатой электронной оболочки какого‑то кристалла‑хранилища. Я увидел Мертвого Глаза или нечто, на него похожее, — мой мозг облек его бытие в форму. Окутанная чем‑то вроде голографического свечения, она пульсировала так, как билось бы сердце живого человека. Я оглядел себя и увидел свою собственную качающуюся в воздухе объемную тень, чья светящаяся рука погрузилась в тень Мертвого Глаза, соединяя нас в одну бесформенную форму, в единое целое, и не было меж нами никакой реальности, которая разделяет людей в оставленном нами мире.
— (Посмотри вокруг), — сказал Мертвый Глаз. Его слова затрещали внутри меня. — (Запоминай, что можешь. Когда мы пойдем назад, все следы уже изменятся; ты должен обрести ощущение их, почуять.)
Я последовал его приказу: смотрел вокруг и сквозь себя, не шевелясь; старался не поддаться панике, настраиваясь на ощущение, имени которого не знал. Поначалу меня окружал лишь ровный шум, многоголосое потрескивание и писк — словно пищали миллионы мышей… абсолютное отсутствие мозгов, на которое я наткнулся, пытаясь пробиться самостоятельно в прошлый раз. Правда, сейчас я оказался заключенным внутри шума. Я заставил себя глядеть на него сквозь призму мыслей Мертвого Глаза и искать те самые суперсхемы, о которых знал он. Открыв глаза, о существовании которых я никогда и не подозревал, я наблюдал, как Мертвый Глаз превращал невидимое в видимое, вводя меня в мир, не существующий для всех остальных.
Я наблюдал, как этот мир распускается, словно цветок, раскатывается, точно рулон ткани, исходит волнами и покрывается узором из вечно меняющихся плотности и форм — кристаллические пласты структуры вздымались, расползались, затягивали, наподобие небесного свода, пространство, по мере того как я осознавал их реальность, пока наконец не стали такими же бесконечными, как ледяные поля на Синдере.
— (Понимаешь, где мы? Теперь ты достиг…) — ответил Мертвый Глаз на свой вопрос. — (Пойдем.) — Он двинулся вперед. Если здесь вообще существовало направление, которое можно назвать «вперед» или «назад».
Когда он потянул меня за собой, я попробовал посмотреть, что творится сзади. Оборачиваться не пришлось: моя голова стала как будто стеклянной. Я увидел волокна света — нашу собственную энергию, которая вихрилась за спинами и, изгибаясь огромной дымовой дугой, уходила далеко назад — то была нить жизни, связывающая нас с реальным миром. Мне стало интересно: неужели это ум мой вытягивается, как дым в дымоходе? И как же я проникну обратно?
Как привязанный, я шел за Мертвым Глазом, и, когда он, словно путник, выстукивающий посохом дорогу, чуть сдвинул прицел, чтобы не промахнуться и держаться необходимой ширины электромагнитной волны, я засомневался, иду ли самостоятельно или меня тащат, как на буксире. Раскаленная нить жизни, соединяющая нас с входом, вытянулась, истончилась и была проглочена колышущимся электронным чревом.
На дороге попадались и другие путники, но были они лишь безжизненными и безвольными снарядами, которые электронный ветер, насквозь продувающий паутину солнечной системы, подхватил, как пыль, и понес с собой, завывая в венах и артериях организма под названием Сеть. Фотонные курьеры высоко и пронзительно гудели, пронзая мою тень разноцветными лучами; случайные обрывки кодовых сигналов обжигали меня невыносимым холодом/жаром.
Я сконцентрировался на попытках разглядеть призрачные линии, которым мы четко следовали, чтобы потом по ним и вернуться обратно. Сведения, которые заставил меня проглотить Мертвый Глаз, помогли мне нарисовать очертания лишь наполовину осязаемых мной полей, мимо которых мы проходили, и оформить их в удобоваримые образы. Я словно изучал геологию, хотя мне требовалась только карта ближайшего квартала.
Мимо меня пролетали, светясь и шипя, бесчисленные ядра командирской информации, закованные в прозрачные непробиваемые панцири охраны. Но я проплывал сквозь их непроницаемые барьеры словно сквозь нарисованные на шелке галлюцинации, тогда как вокруг меня миллионы безжизненных рабов своих хозяев веером рассыпались в разные стороны или врезались в эти ядра, тут же вспыхивая как порох и превращаясь в хлопья пепла… Или иногда, пробив панцири, устремлялись внутрь, к кипящим энергией котлам сердец, которые я чувствовал в их глубине.
Мертвый Глаз оказался прав. Мы были не одни здесь. Пользуясь глазами его мозга, я мог ощущать их: существа, совершенно мне незнакомые, проплывали сквозь сознание, как музыка сквозь легкую дрему; это были флюиды чьей‑то чувствительности — как у приборов; они обволакивали сгустки информации, просачивались внутрь, обнюхивали там все и, насосавшись данных, уходили гигантскими арками в бесконечность, ожидая, пока в какой‑нибудь другой солнечной системе у их хозяев желудки отрыгнут что‑либо, или пальцы ног пошевелятся, или преобразится часть мозга.
И они действительно могли осязать наше движение: один или два раза, когда я задевал зависшую в пространстве, как туча в небе, субсистему, я почувствовал на себе взгляд невидимых глаз; ощутил, как она пытается просканировать своим не совсем мозгом: нечто странное и не вполне ей понятное: меня. Иногда в молчаливом приветствии ко мне протягивались усики контакта, бережно дотрагиваясь до моего мозга. А один раз я почувствовал, что где‑то неподалеку висит система, не похожая на все остальные. Она показалась мне странной, но все же более знакомой, чем все другие чужеродные бытия, сквозь которые мы проскакивали.
— (А что там, впереди?) — спросил я. Мертвый Глаз следил за моей мыслью.
— (Совет Безопасности ФТУ), — ответил он. Заинтересовавшись, я ткнулся было в ту сторону, но Мертвый Глаз рванул меня назад, точно эластичную куклу.
Оставь его. Он слишком много знает.) — Он не объяснил, но я понимал, что смысла спрашивать нет. Узоры иногда повторялись, словно мы ходили кругами, иногда застывали — Мертвый Глаз останавливал свой неугомонный щуп и ждал появления каких‑то одному ему ведомых примет. Потом узоры снова начинали плыть в пространстве… такие же нескончаемые, как и молекулярные решетки, внутри которых они и были заперты, как в клетках; но все же они медленно перемещались, ползли, как ледники или блуждающие дюны: это изменялись параметры информации, или ее структура. И само Время теряло здесь смысл. Время, земные чувства и ощущения становились не реальнее моего призрачного тела. К этому моменту мы вполне могли продвинуться и на микрон, и на расстояние, равное половине пути до Луны. Но из самой глубины моего сознания вырастало нечто похожее на болезненную тоску… сомнение или одиночество, что‑то очень простое — совсем как желание моего тела сходить в туалет там, в реальном мире… оно росло и росло по мере того, как эта потерянная земля проплывала мимо…
— (Мертвый Глаз!)
— (Заткнись.) — Чистота его горячего живого контакта была приятна мне, хотя он и ткнул меня своим раздражением за то, что я нарушил молчание. Эта земля ужасала его… и все же только здесь, теряя себя в этой потерянной стране, Мертвый Глаз обретал покой, — другого покоя в своей жизни он не знал. Попасть сюда было для него такой же радостью, как для меня — не остаться тут одному, но он не любил, когда ему напоминали об этом факте.
— (Мертвый Глаз!) — я снова перебил его, потому что вовсе не покой разъедал сейчас мои внутренности. — (Где конец этому?)
— (Заткнись!) — подумал он. — (Просто продолжай идти. И не долби мою концентрацию.)
Я продолжал идти, стараясь тоже сконцентрироваться и нарисовать в уме свою карту дорог страны Ничто — на всякий случай, если Мертвый Глаз решит в этот раз, что ему неохота возвращаться обратно. Я не знал, где мы находились, но плотность среды уже уменьшилась: исчезло множество покрытых коркой охраны приемников данных, стало меньше энергетических нитей, по которым можно было отследить путь… исчезло все. Я не мог сказать, что это значило, не был уверен, что Мертвый Глаз не потерялся или не сошел с ума, не был уверен ни в чем, кроме одного: если в скором времени это все не кончится, я закричу.
— (Здесь), — сказал Мертвый Глаз. И вовремя: еще одна миллисекунда — и я сломался бы. — (Вот где доктор схоронил свои тайны.)
От облегчения у меня закружилась голова, и сквозь туман я чувствовал, как Мертвый Глаз разворачивает меня лицом к чьей‑то цитадели данных — сгустку информации, ни на йоту не отличающегося от миллионов уже виденных мной. Обычный кристалл, обычный сигнал — ничего впечатляющего: точно такие же опухоли вспучивали землю позади нас. Но все‑таки было в нем нечто такое… Сгусток был слишком плотным, почти как клубы сигаретного дыма. И даже с моими глазами призрака трудно было разглядеть его нутро.
— (Выглядит забавно. Откуда ты знаешь, что это он?)
— (Верь мне на слово), — подумал Мертвый Глаз.
— (А все‑таки?)
Его раздражение снова кольнуло меня.
— (Мы прошли, отслеживая его сторожа‑охранника, от адреса лаборатории Смерта, через дюжину ложных остановок — к этой. Она — конец линии. Это настоящее), — удовлетворенно, самодовольно и чуть ли не облизываясь, как наевшийся сметаны кот, сказал Мертвый Глаз.
— (Где мы?)
Что‑то забулькало у меня в мозгу, всплывая на его поверхность, как пузыри: смех.
— (Хочешь спросить — в какой части мира? На орбитальной станций между Землей и Луной. Не смотри вниз.)
Я скорчил презрительную гримасу — попытался во всяком случае.
— (А почему она так выглядит? Как облако…)
— (Частное владение. Настоящее частное владение. Большинство командирских информационных ядер прозрачны, поскольку почти все операции корпораций — открыты. Прятать их нет необходимости. Верь мне, самое ценное лежит под толстым слоем льда, в глубине их холодных, холодных сердец.)
— (Но для нас это ничего изменить не должно? Верно?) — Что‑то в его плавающей интонации смущало меня.
— (Не должно, да может… Тот факт, что тебе не удается заглянуть внутрь, означает, что щит безопасности у Смерта толще остальных, он покрывает большую часть электромагнитного спектра. Мы — часть этого спектра, малыш, и не забывай про это. Эта система чересчур специфична, чтобы быть по‑настоящему чувствующей. Ты и сам ощущаешь это: она не любопытна. Но в своем деле она — дока. Однако для тебе подобных проблем возникнуть не должно. Ты привык быть вором. А это то же самое. Давай, действуй как профессионал, помни все свои уловки — но не теряй головы. Не вздумай даже чихнуть — ты заденешь систему, и, если она станет оглядываться, то может тебя обнаружить… Давай, дуй сквозь файлы, пока не увидишь то, что тебе нужно. А потом выскакивай обратно.)
— (Эй, что значит «ты»? Ведь ты же сам — взломщик!)
— (А ты — карманник‑интеллектуал. Ты знаешь, что ищешь. А я могу пропустить что‑нибудь важное. Чего скулишь‑то?)
— (Я плачу тебе за то, чтобы ты сделал самую трудную часть…)
— (Ты платишь за шанс получить новое занятие. Самое трудное — найти место. Мы это сделали. Продолжай. Только держи связь, не исчезай. Эти информационные воронки как мертвые звезды: их плотность так велика, что, однажды попав внутрь, трудно найти выход. Ты можешь выйти не в том месте, спровоцировать спазм и никогда не найти дверь, в которую вошел.)
— (Великолепно.)
Я почувствовал, как он мысленно подтолкнул меня, и я медленно стал прицеливаться, а мое спектральное тело — так же медленно, подобно протоплазме или струе воздуха, потекло к месту, где Смерт захоронил свои трупы. Я постарался сосредоточиться на том, зачем я пустился в это безумное путешествие и как мне вернуться, и опять почувствовал, что желание заполучить эту проклятую информацию зарядило меня, как аккумулятор, энергией. Я ощущал, как небытие плавно двинулось с места, заскользило, затягивая меня в воронку все глубже и глубже, все быстрее и быстрее, пока я не наткнулся на бесцветную бесформенную стену, которая могла остановить, отправить восвояси или уничтожить любого, кого она почувствует и идентифицирует. И стена всосала меня, пропустила сквозь свою толщу, сквозь исходящие мелкой рябью кольца ослепляющего и обжигающего молчания, — и я был проглочен чревом.
Я словно очутился в улье — в улье, полном кипящих энергией насекомых — заряженных частиц, которые плотным жужжащим роем проносились сквозь меня, и каждая частица танцевала свой, особенный, танец, сливаясь со своими подругами в идеальной гармонии всеобщего действа. Я все еще мог чувствовать нить контакта с Мертвым Глазом, которая, подрагивая, словно тончайшая нежная паутинка, разматывалась позади, подбадривая меня, когда я, точно сквозняк, просачивался в потайную душу Смерта. Вереницы кодов проходили сквозь мой мозг светящимися струйками невидимого дыма. Те штуки, которые заставил меня выучить Мертвый Глаз, превращали мерцающий свет и тьму в номера, цифры, факты — в правду…
Я, шныряя в ткани несуществующего бьющегося сердца, просматривал приговоры, подписанные Смертом: все те прошедшие годы, все те дезинфицированные, идеально сохраненные детали тысячи разных способов так разрушить человеческое тело, чтобы уже никто не смог склеить его заново. Я старался не останавливаться, не засматриваться и не запоминать, поскольку это было не мое дело: здесь я ничего не мог изменить. Я был всего лишь привидением. И лишь один смертный приговор интересовал меня — тут я еще мог вмешаться. И я продолжал искать нужную частоту, которая написала бы своим электромагнитным лучом знакомое мне имя жертвы… Элнер. Я искал и не находил, снова искал и снова не находил, знал, что оно должно быть здесь, и все же не находил.
Я задавил в себе опустошающее разочарование, которое уже почти ослепило меня, и начал все сначала. Искал по датам, месту, деталям, сужая и сужая круги…
Та Минг. Имя огненной вспышкой хлестнуло мне по глазам. Дэрик. Жертва. Место, время, подробности — все совпадало… но это оказалась не та жертва. Дэрик. Не Элнер. Никто не хотел убивать Элнер, — говорил мне Мика. — Она хочет того же, что и они. Но стоило мне один лишь раз назвать в Пропасти имя Дэрика, они чуть не убили меня. Кто‑то хотел убить именно Дэрика. Они пытались взорвать Дэрика… но подстроили так, чтобы все выглядело, как покушение на Элнер, посчитав, что она уже засвечена.
Я наблюдал, как взрывная волна изумления вырвалась из меня и эхом покатилась прочь; видел, как гудящий улей проглотил ее. Дэрик, этот дергающийся ублюдок, которого я вечно заставал пытающимся разрушить чужую жизнь. Кто‑то уже почти было избавился от него навсегда, но тут меня угораздило помешать им…
Вокруг меня что‑то творилось. Кривая невидимой стены скакала, как сумасшедшая, извиваясь змеей; улей содрогался, сокращался, точно желудок, который вдруг обнаружил внутри себя яд. Лихорадочно загоняя в память вереницы проглоченных мною кодов, номера личных счетов тех, кто хотел укокошить Дэрика, я дернул за нить контакта, связывающую меня с Мертвым Глазом.
— (Вот дьявол! Вытащи меня отсюда!)
Я пытался стереть самого себя как файл, снова стать невидимым, как сквозняк, а стены судорожно сжимались, стремясь раздавить меня, превратить в ничто. Если дорога сюда напоминала увлекательную прогулку, то выбраться отсюда — значило вскарабкаться в гору по колено в липкой скользкой грязи: охранная система Смерта распустила вокруг густой молочный туман, стараясь аннулировать незваного гостя, на которого она не могла наложить лапу.
Спасительная нить дернулась.
— (Мертвый Глаз!) — выкрикнул я, но крик не покинул моего тела. Бесформенное удушающее давление росло, загоняя панику домой — в меня, стараясь сделать призрака настолько реальным, чтобы его можно было схватить.
Но в паническом ужасе я уже прыгнул вперед, слепо пробиваясь сквозь плотные волны энергии, и, как молящийся просит Бога о спасении, так и я повторял в уме лишь одно слово: выход, выход, выход, исступленно желая самому себе вырваться отсюда, а полоса моей невидимости становилась все тоньше и тоньше…
Выход. Я вывалился за смертельную черту… один. За/передо мной цитадель Доктора Смерть стала черной, как человеческое сердце на рентгеновском снимке; оно ухватило мой номер, и теперь мне уже никогда не пробраться сквозь его охрану. Но, по крайней мере, оно не могло выследить меня за своими пределами — я не наследил.
И мне никогда не потребуется снова взламывать его стены. Я получил, что хотел. И даже больше.
— (Мертвый Глаз?..)
Молчание.
У меня мелькнула мысль, уж не замурован ли он внутри? Возможно, его здесь и не было; возможно, он отделался от меня, спасая свою шкуру/мозг. Он предостерегал меня от двух ошибок — я сделал обе: позволил охране Смерта заметить меня и потерял связь. А сейчас, оглядываясь вокруг, я понял, что совершил и третью: вышел не там, где вошел.
Я двинулся, высматривая в прицел что‑нибудь знакомое, пробуя обогнуть замок Смерта или поймать в фокус хотя бы одну из прежних информационных опухолей, которую я опознал бы среди блуждающих в темном электромагнитном поле гор. Но, если в этом мире и существовало три измерения, все они были мутантами, которые меняли свой облик при малейшей моей попытке заставить их стабилизироваться и отказывались шевелиться в ответ на мои усилия их изменить. Без мозга Мертвого Глаза, который мог навести фокус в моем собственном, в этой земле трудно было найти необходимое для ориентировки количество примет и знаков. Если же он где‑то здесь и ждет меня, то таким способом мне его никогда не найти.
Я продолжал искать, фокусируясь на его образе, выкликая его по имени. Мне стало любопытно, сколько же времени я живу вне своего тела?.. Сколько прошло минут или часов, захотело ли оно есть, пить?.. Впало ли в отчаяние? И что случится со мной, если оно умрет… если небытие сморгнет меня, как слезу, и мой призрак умрет тоже, и не буду ли я блуждать здесь вечно случайным бесприютным сгустком энергии…
Меня затопляла паника, и стало тяжелее удерживать в голове смутно видимые образы. Мертвый Глаз бросил меня, когда связь оборвалась, удрал к чертовой бабушке, испугавшись охраны Смерта и воображая, что от меня и мокрого места не осталось. Интересно, что он будет делать дальше? Вернется ли, станет ли меня искать? А какого дьявола? Что он будет делать с моим телом? Вероятно, стащит на улицу — как какую‑нибудь отслужившую свое вещь. И тогда мне отсюда никогда не выбраться…
Мозг мой начал распыляться, как морось в воздухе, на миллионы микрочастиц, расползаясь в жидкое облако рассеянной энергии. Я собрал себя заново, матерясь на чем свет стоит: мне вовсе не улыбалась перспектива исчезнуть, растворившись в эфире, и тем самым доставить Мертвому Глазу удовольствие. Внизу подо мной, в вакууме — а мне хотелось, чтобы внизу был вакуум, поскольку Мертвый Глаз сказал, что мы находимся в космосе, — я, как мне казалось, почувствовал присутствие чего‑то знакомого: странную кристаллическую опухоль, которая вполне могла быть телом орбитальной станции, мимо которой мы проходили по дороге сюда. А под станцией, как опять же мне казалось, я уловил — правда, смутно — мощный энергетический импульс Земной Сети. Я нацелился на нее, принуждая себя сконцентрироваться. И затем, не успев, слава Богу, запутаться в карте или довести свои нервы до припадка, я нащупал дорогу, по которой пришел.
Следов или примет, по которым можно было найти обратный путь, не было: мы просто не могли их оставить, поскольку не могли, когда шли сюда, что‑либо изменить. Я положился на свои чувства, нюх, инстинкт, опускаясь по спирали сквозь вакуум, осязая энергетические поля, которые становились все интенсивнее, плотнее, по мере того как меня всасывало в информационную воронку Земли. Ориентация возвращалась ко мне, и я начал верить, что мой внутренний взгляд вполне способен выбрать верный путь. Все это напоминало мне прибор ночного видения, когда ты следишь за кем‑нибудь исподтишка, или управление кораблем в кромешной тьме, которую лишь изредка раскалывает зигзаг молнии.
Снова и снова я нырял во что‑нибудь знакомое — и выныривал, увы, опять в незнакомом месте. Я поворачивал не туда, и мне приходилось накручивать лишние круги, потому что все дороги, на которые я натыкался, походили друг на друга, как две капли воды. Я пытался стать логически мыслящей машиной — анализирующей, корректирующей, изменяющей курс… рыскал в треске эфира в поисках знакомых фрагментов, бесформенного, нечленораздельного бормотания ядер данных, шепота любопытных субсистем. Я настойчиво убеждал себя, что просто ввинчиваюсь обратно в свое тело, что мой призрак — лишь призрак и что, добравшись до конца, я найду выход…
Но как бы я себя ни убеждал, я все равно знал, что нахожусь здесь слишком долго. И чем дольше я блуждал, тем реальнее становилось небытие, тем легче было уловить паучьи голоса призраков, живших в этом вакууме. Я попробовал задать им вопросы и получил почти понятные ответы, указывающие мне дороги, видеть которые я не мог. Временами я уже был готов закричать, но перспектива застрять здесь навсегда в компании машинных душ так ужасала меня, что крик казался мне таким же бессмысленным действием, как смех или плач.
Узрев знакомые — как мне уже в тысячный раз показалось, — флюиды, я потек к ним. Они уходили во чрево светящегося и свистящего облака — во чрево системы, даже здесь выделявшейся своей обособленностью — системы, которую Мертвый Глаз назвал Советом Безопасности ФТУ. Держись от нее подальше, — предупреждал он, но я наткнулся на Совет совершенно случайно. Пытаясь выбраться, я заметался в пространстве.
— (Чего ты хочешь?) — прозвенело оно, словно хрустальная струна.
— (Мертвый Глаз?..) — подумал я, и отвечая и спрашивая. Я знал, что это не Мертвый Глаз: он ощущался совсем по‑другому.
Мне показалось, что я вижу некую форму, среду, как бы облако раскаленного прозрачного тумана или дюжину облаков, связанных вместе — множащееся туманное эхо.
— (Тебе нужен Мертвый Глаз?) — пропели бесформенные облака.
— (Да…) — прошептал я. Мозг мой плавился. — (Боже Боже Боже… пожалуйста Мертвый Глаз пожалуйста…)
И я увидел, как облака стали обволакивать меня, шум их наступления начал как бы сгущаться, пока наконец они не стали реальнее меня, и тут я понял, что умираю или схожу с ума.
Я отпрянул назад, обрушиваясь в хаос и напряженный шум.
И когда я вывалился — чудесным, непостижимым образом — с другой стороны облака, то очутился, как мне показалось, в том же месте, откуда начал свое путешествие: привязанный пуповиной света — открытой линией приема — к компьютерному модулю. Пуповина так же ярко светилась и была живой и готовой принять меня обратно. Пуповина‑то была, а вот Мертвого Глаза не было. Ни намека на его присутствие. Что это значило, я не знал. Но мне уже было наплевать на все. Я добрался до светового потока и попытался в него ввинтиться.
И не смог. Я словно пытался проникнуть в Зазеркалье. Я бодал свое собственное отражение — энергетический поток своих же мыслей. Он ослеп, не узнавал, не воспринимал меня, не понимал, что я — настоящий я, а вовсе не отражение. Я бился о световое течение, как бабочка об уличный фонарь, не в силах шагнуть за невидимую черту, соединиться с самим собой, отражая, отбрасывая себя от себя же.
— (Мертвый Глаз!) — взвыл я, швыряя в этот вопль — единственный выход для паники и смертельного отчаяния — все силы без остатка.
— (В чем дело, малыш?) — произнес голос Мертвого Глаза, а его мозг холодно и спокойно подключился к моему. Его мерцающий образ вырастал из моей руки так, словно он никогда и не пропадал.
— (Господи!!! Гдетебячертиносили?!!) — Вопрос взорвался между нами с такой силой, что Мертвый Глаз, вероятно, и слов‑то не разобрал. Но он понял.
— (За твоей спиной. Все это время), — подумал он, и я постарался не поверить, что за его словами скрывался смех. — (Ты освоился здесь, как у себя дома. В чем проблема?)
— (Я не могу выбраться…) — Теперь в пространство уходили две нити света, и было два отражения в зеркале — его и мое. — (Вытащи меня отсюда!)
— (Запросто.)
Его образ замерцал, начал рассеиваться. Я, вцепившись в световой поток соединяющего нас контакта, попытался в него ввинтиться.
— (Не форсируй!) — сказал Мертвый Глаз. — (Забудь. Забудь себя.)
Я попробовал и почувствовал, что выворачиваюсь наизнанку, когда Мертвый Глаз начал меня всасывать.
— (Помни, что ты — не ты… тебя здесь нет. Ты должен осознать это. Забыться.)
Я почувствовал, как он, выплывая из моей энергетической зоны, начал растворяться в эфире. Я старался не выпускать его из сознания или, хотя бы, держаться за его тень. И вот я погрузился в статическое пространство, давая ему заразить, впитать меня. Я начал растворяться и втекать в дрейфующее поле, которым он стал. Я исчезал в нем, как исчез и он, потому что оставаться здесь — целиком и одному, то ли живому, то ли нет, — было хуже, чем идти за Мертвым Глазом в забвение…
— Просыпайся, — сказал кто‑то.
Мои глаза и так уже открылись. Но мне потребовалась целая минута, чтобы осознать это, и еще одна, чтобы осознать, что я и вправду услышал эти слова, произнесенные вслух… что я двигаюсь, поворачиваюсь, вдыхаю затхлый запах логова Мертвого Глаза, вижу его кошмарное изуродованное лицо, а не сияющий фантом. По моим щекам текли слезы, нос мой рассопливился, и сопли стекали в открытый рот. Я вытер лицо рукавом.
— Боже, — пробормотал я, — должно быть, я в реальном мире. Хорошо.
Мертвый Глаз хихикнул и вдруг легонько похлопал меня по плечу — так, как однажды уже делал.
— Хороший малыш, — сказал он.
Я отлепил со лба провод и встряхнулся. Проверил по браслету время. Мы гуляли около пяти часов.
— Получил, что хотел? — спросил Мертвый Глаз, глядя в пол, словно разговаривал не со мной, а с моими ногами.
Я кивнул.
— Благодарности не жди. Где, зараза, ты был? Ты бросил меня и удрал, когда я попал в беду! Я бы мог навсегда там, внутри, заблудиться.
— Ты мог замуровать нас обоих, — сказал он, вставая со стула. — Я предупреждал. Я подумал, что Смерт заглотил тебя целиком. Но я покружил там некоторое время. И ты вышел — не в том месте, но все же вышел; ты не паниковал. Ты нашел на местности примету и вывернул на правильный курс. Освоился в этих кишках, хватило духу. — Он пошаркал к ванной.
— А как, черт тебя подери, ты узнал? — крикнул я громче, чем требовалось, когда он, повернувшись ко мне спиной, общался с писсуаром. — Я выорал все свои проклятые мозги! Тебя там не было.
— Был. Просто хотел посмотреть, что ты будешь делать, если я оставлю тебя одного.
— Зачем?
— Хотел узнать, из чего ты сделан. Самый лучший способ. Самый трудный. Я прошел через это.
— Мудила грешный. Ты бросил меня…
— …В воду, посмотреть, утонешь или нет. Ты выплыл. Я следовал за тобой всю дорогу. Шел по пятам, выглядывая из‑за твоего плеча. Пару раз я чуть не окликнул тебя, посчитав, что ты уже завернул к своей могиле, но ты всегда выкарабкивался… Или я ошибся в приметах… — Мертвый Глаз вернулся, застегивая ширинку. — … Я не мог поверить, когда ты подошел к этому проклятому Совету Безопасности, чтобы спросить дорогу к дому. Я подумал, что ты свихнулся…
— Я тоже так подумал, — пробурчал я. Мне стало интересно, правда ли, что Мертвый Глаз страховал меня, но я не спросил, потому что в любом случае услышать ответ было страшно.
— Неплохо, — скупо похвалил Мертвый Глаз. — Неуклюже, непрофессионально, я никогда уже не смогу пройти мимо Смерта… но неплохо. Даже, может быть, когда‑нибудь снова тобою воспользуюсь.
Я побагровел, не понимая, льстят мне или просто по‑сучьи издеваются.
— Сколько человек ты уже отымел? Они остались внутри?
— Ни одного. Никогда не встречал дураков, готовых мне поверить.
— Это было последней каплей, — сказал я, вставая с кресла.
Он схватил меня за руку, удерживая. Его здоровый глаз впился в меня, как его пальцы в мою плоть.
— (Не слушай, что я болтаю), — умолял его мозг. — (Мой язык такой же, как и глаз. Я впустил тебя потому, что ты можешь пройти мимо этого дерьма. Давай работать вместе. Будь моим спутником. Увидишь, на что ты способен. Следующий раз будет легче. Мы откроем невиданные земли. Ты можешь легко разбогатеть…)
Я покачал головой, внезапно удивившись и потеряв уверенность.
— (Не могу.)
— (Почему?) — Я почувствовал сильный укол его разочарования. Ему многого стоило предложить мне это. И отказ застал его врасплох. Я с изумлением, почти шоковым, понял, что нравлюсь ему. — (Будь все проклято), — подумал он, злясь на меня и еще больше на себя.
— (Не могу, мое время ограничено), — я дотронулся до кружка за ухом. — (Я на наркотиках. Без них пси‑зона не работает. И я не могу пользоваться ею долго. Очень скоро я превращусь в очередного твердолобого.)
Его здоровый глаз крепко зажмурился.
— (Итак… Они все‑таки добрались до тебя… твердолобые. Оттрахали. Поставили на твою доверчивость. Они знали.)
Он отступил, но его контакт задержался в моем мозгу на секунду дольше, дотронувшись до меня раз, второй, третий… Он словно похлопал меня по плечу — как пять минут назад.
— Ну ты хоть получил все, что хотел? — Мертвый Глаз отошел от меня на расстояние безликой речи, уклоняясь от дальнейшего контакта. Нас отымели — меня, его… и все из‑за того, кто мы есть, были и всегда будем… и он не хотел больше это чувствовать.
— Да, вроде… — Я вспомнил, как я удивился, просматривая данные. — Вытащил линии кодов — секретные счета, я думаю. Не знаю чьи. Теперь собираюсь это выяснить.
— Покажи.
Я дал ему прочесть то, что нашел.
— Ну, это легко. — Шмыгнув носом, он пододвинул мне стул. — Могу показать прямо сейчас.
— Нет уж, спасибо.
— Сделай со мной еще один обход. Тебе будет полезно. Ты будешь больше себе доверять… и будешь знать, что, если потребуется, ты сможешь это сделать.
Я почувствовал, как его мозг, прикрываясь словами, отчаянно ищет оправдания, тянет меня, подталкивает, умоляет.
— Ладно, — сказал я, отчасти потому, что ему мучительно не хотелось, имея рядом живую душу, совершать подобное путешествие в одиночку; не хотелось раньше времени остаться одному в этой комнате. — (Ладно.) — Но отчасти Мертвый Глаз был и прав.
Я погрузился в поток, чуть не захлебнувшись, когда туда нырнул Мертвый Глаз. И мы провалились в темное нутро. В этот раз плыть было легче, да и далеко забираться нужды не было. (Банки — глупые), — подумал Мертвый Глаз, ухмыляясь, когда мы проверили наши цифровые ряды, вычислили имя файла, информационные коды, в общем, получили огромный груз дерьма — записи о переводах денег из подпольных источников. Вероятно, семья. Вот и все, что мы нашли — даже в этих потайных глубинах. Но этого, вероятно, будет достаточно. Я не наделал идиотских ошибок, и Мертвый Глаз поддерживал со мной связь всю обратную дорогу. Забыть себя и выйти наружу оказалось так же трудно, как и в прошлый раз, но он пропихнул меня сквозь зеркало в реальность — или в некий мир, который принимали за реальность все остальные.
Я протер глаза.
— Как ты, очутившись там в первый раз, умудрился найти выход?
Он пожал плечами:
— Просто сдался, решив, что потерялся навсегда. Я блуждал внутри, приготовившись к смерти… — Когда он это вспомнил, на его белое как мел лицо стало тяжело смотреть. — И еще я думал, что моя мечта сбылась… пока не проснулся здесь.
— Да, — сказал я, — кажется, я понимаю, что ты имеешь в виду. — Я встал, чувствуя на себе его взгляд. — Мне надо идти…
Он неопределенно повел плечом.
Я стоял, пытаясь подобрать слова, после которых можно было бы уйти.
— Спасибо. За то, что помог мне выбраться. За… доверие. За науку.
Его лицо передернулось.
— Ты хочешь заставить меня пожалеть обо всем? Я качнул головой.
— Тогда уноси свой зад отсюда, калека. Ты потратил немало моего времени.
Я скорчил гримасу.
— Увидимся, — сказал я и пошел к двери.
Мертвый Глаз не встал со своего стула и даже не посмотрел на меня, когда говорил:
— Нет, если это будет в моих силах.
Дойдя до двери, я в последний раз посмотрел на него, потом перевел взгляд на свой свитер.
— (Хорошая работа), — подумал я, дотрагиваясь до свитера.
— (Он отлично выглядит на тебе, малыш), — сказал он, так и не повернув головы и глядя в стену.
Я углубился в темный особняк, ища выход на улицу.
И уже прошел половину квартала, когда услышал его голос:
— (Носи на здоровье.)

Глава 25

Оказавшись в безопасности, в кишащем людьми, залитом светом туннеле, я остановился, чтобы позвонить Мике. И наткнулся на автоответчик. Оставив сообщение, я позвонил Брэди. У меня не было его кода, но я набрал код наобум, решив, что он, вероятно, отслеживает каждый мой звонок.
— Брэди, мне надо с вами встретиться.
— Что? — ответил безликий незнакомый голос.
Я прервал контакт и сел в ближайший транзит.
Когда я сошел с транзита, меня уже ждали легионеры Центавра. Их заинтересовало, почему это я не удивился, увидев их… вспомнили, кто я такой, и решили, что знают ответ.
Я сел во флайер, развалился в кресле и перестал обращать внимание на окружающее, прокручивая в мозгу все увиденное и услышанное и прикидывая, как я расскажу обо всем этом Брэди. Решив, что я готов встретиться с ним лицом к лицу, я выглянул в окно, ожидая увидеть владения Транспорта Центавра, расползающиеся, как лава, под моими ногами.
Но вокруг царила кромешная тьма, и луна, висевшая над горизонтом, оказалась единственным световым пятном. Мы оставили Н'уик позади и летели не на восток. Я выпрямился в кресле.
— Мы возвращаемся в поместье? — спросил я. Легионеры переглянулись.
— Таков приказ, — сказал тот, который помощнее.
— Брэди там? — удивился я.
Легионеры снова переглянулись.
— Не знаю, — ответил тот же легионер. — Если это важно, он, возможно, там будет.
— Возможно? Но дело идет об убийстве, о том, что кто‑то хочет убить Та Минга… — Я осекся. — Вас послал не Брэди, — сказал я, разглядев за их замешательством истинную причину.
— Джентльмен Харон приказал доставить вас. — Вот и все, что им было сказано.
Брэди, должно быть, связался с ним после моего звонка. Логично: Харон тоже захочет послушать. Интересно, что он подумает, когда услышит. Но это не мои проблемы.
Я снова откинулся в кресле.
Мы приземлились на залитом светом прожекторов внутреннем дворе замка, стоявшего отшельником на склоне горы над долиной Та Мингов.
Легионеры вели меня через залы‑музеи, пока мы не пришли к маленькой — если, конечно, можно назвать в этой громаде что‑либо маленьким — комнате. Я остановился на пороге. В дальнем конце комнаты был камин. Но он не горел, и в комнате стоял холод. Неожиданно я подумал о Ласуль. Но именно ее муж сидел сейчас в красном, покрытом парчой кресле и ждал меня. Кресло выглядело как трон. Интересно, уж не воображал ли он себя, сидя в нем, королем галактики, когда оставался один?
Сейчас он был не один. Здесь, как я и ожидал, находился и Брэди. И Дэрик… и Джиро. Они стояли, ожидая меня, наблюдая за мной… с фальшивыми выражениями лиц. Я заколебался, замешкался, и один из легионеров слегка подтолкнул меня вперед: Не заставляй, короля ждать. Я спустился на пять ступенек и пошел через всю комнату по узорчатому мраморному полу к Харону.
— Ближе не надо, — сказал Харон, когда я подошел к нему на расстояние примерно трех метров. Харон словно боялся заразиться от меня очень неприятной болезнью.
Я остановился, перебегая взглядом от лица к лицу, и с каждым ударом сердца чувство неловкости возрастало. В мозгу Брэди, когда он оглянулся на меня, я прочел отвращение, крах надежд (Ты идиотский ублюдок). Мозг Дэрика, как обычно, был почти нечитаем, поскольку он, предвкушая дальнейшее, и сам не знал, был ли он рад, возбужден, доволен, испуган. Джиро и вовсе отсутствовал, скорчившись, как будто его ударили в солнечное сплетение; но его боль была душевной, а не физической, и одной из ее причин был Харон.
— У меня появились дополнительные сведения о леди Элнер. Поэтому я и позвонил Брэди. Может, мы…
— Заткнись, — оборвал меня Харон. Он медленно, точно по чьему‑то принуждению, встал с кресла и подошел ко мне. И тут вдруг я увидел Ласуль. В его мозгу. О Боже! Ласуль…
— Подождите, — сказал я, поднимая руку.
Харон заграбастал ее своей лапой — той, которая была по‑настоящему мертвой. Посмотрел на мою ладонь, покрытую отслаивающейся пленкой пластыря, на пальцы, скрючившиеся, как члены зародыша, когда его клешня тисками сдавила лишь наполовину зажившую ладонь.
— Да… — сказал Харон, глядя прямо мне в глаза, — тебе следует бояться. Я знаю, что ты вступил в связь с моей женой. — Тиски завинтились еще крепче, когда я попытался выдернуть руку… когда он представил, как я дотрагиваюсь до тела Ласуль, ласкаю ее. — Я впустил тебя в свой мир, доверял тебе, а ты воспользовался своим мозгом, чтобы ее обольстить…
Я сжал зубы. Попытки извиниться, объяснить или отрицать ни к чему хорошему не приведут. Его ярость и ненависть зашли слишком глубоко. Харон ненавидел псионов почти так же, как Страйгер, но у Харона была причина. «Я спас ей жизнь!». Хватка немного ослабла. Я отвел взгляд лишь на секунду, но мне этого хватило, чтобы просканировать… Брэди? Он наблюдал за нами, как ученый, изучающий насекомых, но выражение его лица было всего лишь маской. Харону рассказал о нас не Брэди; Брэди мог потерять слишком много. Дэрик? Дэрик выглядел так, словно его зажаривали на медленном огне — в агонии, в экстазе. Но ему тоже было много что терять. Джиро? Джиро уставился на руку отчима, сжимающую мою; но он ничего не видел: его душил страх за маму, за себя самого.
— Кто?.. — невольно прошептал я.
— Моя жена разговаривает во сне, — сказал Харон, и его неумолимая ненависть снова сдавила мою ладонь. Он слышал, как она звала меня по имени. Но этого ему было недостаточно. Все только начиналось…
Я выругался про себя, но не только из‑за боли. Он использовал свою клешню ту самую, которая держала меня сейчас, чтобы вытащить из Ласуль правду, а потом сотворил то же с ее маленькой девочкой…
— Где она? Что вы сделали…
— Отослал ее обратно в Эльдорадо.
Талиту тоже. Их обеих нет. Я взглянул на Джиро и вдруг понял, отчего у него такой вид.
— Вы — сволочь, — пробормотал я, часто‑часто заморгав.
— Вини себя, — сказал Харон. — Ты еще не труп единственно потому, что ты сделал свою работу. Брэди. — Глаза Харона поймали, как охотник ловит дичь, шефа безопасности, который допустил, чтобы это произошло. — Я хочу, чтобы он исчез — отсюда, из моей жизни, из моей сети, с планеты. К завтрашнему утру.
Взгляд Харона красноречиво говорил Брэди, что он не собирается забывать ничего из вышеперечисленного.
Брэди, по своему обыкновению, кивнул с каменным спокойствием; его черный немигающий взгляд уперся в меня.
— Да, сэр. Но сначала я хочу услышать то, что он собирался нам рассказать.
Пасть Харона уже открылась было, чтобы запротестовать. Я мельком взглянул в напряженное лицо Дэрика, который едва сдерживал нервный тик.
— Это о леди Элнер, — сказал я, прежде чем Харон успел меня прервать, — и джентльмене Дэрике.
Теперь я заполучил внимание Харона, и вдруг мне смертельно захотелось сказать ему, что наемным убийцам нужен был его сын. Сдерживаться я больше не мог. Ощущение измены и панический страх Дэрика взорвались в моей голове, когда он осознал смысл слов, когда подумал, что я собираюсь рассказать то, что разрушит его жизнь.
— Почему ты не спрашиваешь Кота о Джули, папа? — выпалил он. — Спроси, сколько раз он спал и с твоей дочерью. Спроси, которая из них ему нравится больше.
Я меня отвисла челюсть. Дэрик со зловещим торжеством улыбнулся мне, когда Харон посмотрел вниз, на мою ладонь, все еще зажатую в тисках его собственной, и представил свою дочь, жену, меня — запертых всех вместе внутри его мозга… Он стиснул кулак.
И в этот момент я бы все ему рассказал о Дэрике: извращения, наркотики, изуродованные люди, псион — все. Но звериный крик, вырвавшийся из моего горла, не оставил места словам.
Харон, наконец, выпустил мою руку. Я едва почувствовал, как он вырвал изумрудную серьгу из моего уха.
— Я передумал, — сказал Харон Брэди. — Я хочу, чтобы вы убили его.
Я поднял голову, чувствуя, как его кровавые слова заливают меня, и перестал дышать.
Брэди довольно долго не отвечал. Но, наконец, произнес:
— Нет, сэр. Вы не хотите, чтобы я это сделал.
Харон нахмурился; он оглядел присутствующих, меня.
— Я сказал: я хочу, чтобы выродок был убит. Позаботьтесь о нем сейчас же.
— Нет, сэр, — снова сказал Брэди. — Разрешите использовать его по моему усмотрению.
— Дьявол!!! — заорал Харон. — Вы исполняете мои приказы!
— Да, сэр… — Брэди медленно пересекал комнату, направляясь ко мне. — Но он прошел комплексную регистрацию как гражданин. Это значит, что я не могу гарантировать, что затруднительное положение вашей семьи не станет достоянием гласности.
Харон выпрямился, его клешни сжались, когда он и Брэди впились друг в друга взглядами. Но именно Харон не выдержал первым.
Брэди подтолкнул меня к дверям и приглушенно пробурчал:
— Не спорь. Пропадешь.
Я с облегчением повиновался.
— Ну, хорошо, — сказал Брэди, когда флайер, доставивший меня в поместье, унес нас из замка. — Теперь рассказывай.
Наблюдая, как долина Та Мингов заваливается куда‑то вниз и вбок, я боролся с головокружением, стараясь отцентровать мозг настолько, чтобы быть в состоянии ответить. Я посмотрел прямо в тусклые мертвые глаза Брэди. Двое легионеров, конвоировавших меня в поместье, теперь сидели с безразличными лицами напротив нас. Брэди сделал движение, и мы оказались отгорожены от легионеров какой‑то невидимой перегородкой; они не могли нас слышать.
— Почему вы не убили меня сразу? — спросил я.
Брэди уставился в ночь.
— Ты не передал мне свою информацию.
Брэди не шутил. Я в ужасе вытаращился на него. Мне стало плохо.
— Мне нечего сказать вам, — сказал я, прижал ладонь к животу и почувствовал, что моя кожа становится теплой и влажной — из раны сочилась свежая кровь. — Вам обоим.
Желание разгласить Дэрикову тайну умерло во мне, как только я понял, что произошло бы, если б я открыл Харону правду. Никто и ничто не помогло бы мне выбраться из комнаты живым. Может, мне даже нужно радоваться, что Харон раздавил мою ладонь.
— Тебе не терпелось поднять меня среди ночи, — пролаял Брэди, как будто между нами не произошло ничего такого, что заставило бы меня передумать. — По какому поводу?
— Выясняйте сами. Вы мне больше не хозяин.
— Ты чувствуешь себя оскорбленным? — спросил Брэди. Омерзение отливало его слова из свинца. — Полным идиотом? Да, тебе следует так думать.
Перед моими глазами возник образ Ласуль.
— Ее правда нет? — у меня болезненно сжалось горло.
Брэди кивнул.
— А Джиро почему здесь?
— Джентльмен Харон сказал, что он хочет держать мальчика под своим наблюдением, раз он наследует кресло в правлении.
— Но Джиро не его сын.
— Неважно.
— Мальчик ненавидит его. Харон делает это, чтобы наказать Ласуль…
— Это меня не касается.
— Вас касается все, не так ли? Вас когда‑нибудь интересовал смысл всего этого?
— Если бы ты занимался тем, для чего тебя наняли, а не наставлял рога своему нанимателю, мы бы не вели эту беседу.
— Что вы хотите от меня услышать? — недовольно спросил я. Лицо мое горело.
Брэди ткнул пальцем в сторону моей раны.
— Ты заслужил это. Ты заслужил и худшее.
На какое‑то мгновение человечья часть его мозга забыла про свои выгоды. Брэди заботился о тех людях. Ему не нравилось видеть, как они страдают. Особенно по вине того, кто был им, Брэди, рекомендован как заслуживающий доверия.
Я сглотнул подкативший к горлу комок.
— Сейчас я хочу того же, чего хочет и Харон, — исчезнуть из его жизни. Больше ничего. Исчезнуть с этой вонючей планеты еще до наступления рассвета.
Помолчав, Брэди сказал:
— Что насчет леди Элнер? Ты скажешь мне, что ты там узнал? Или собираешься дать этим наемникам убить ее?
Я медленно поднял голову, сам того не желая. Я понял, что мне придется — ради Элнер, ради правды — рассказать ему.
— Мишень — не Элнер. — Я скорее почувствовал, чем увидел, что Брэди окаменел. Его недоверие и замешательство водоворотом закружились в моем мозгу. — Кто‑то воспользовался покушениями на нее, чтобы выбить в аут Дэрика. Они не знали, что покушения — всего лишь ваша инсценировка.
— Дэрик? — повторил Брэди. — Ты уверен?
— А вы что думали? — Я заерзал в кресле. — Вы, ослиная задница. Леди Элнер — в большей безопасности, чем контроль за рождаемостью. Просто держите Дэрика подальше от Элнер — и никаких забот, — сказал я, думая, что эта новость принесет Элнер облегчение, какого она не испытывала уже шестнадцать лет. Я надеялся на это. Желал этого.
Брэди погрузился в глубокое молчание, пытаясь сдержать ярость и заново расставить приоритеты.
— Почему? — спросил он наконец. Может быть, мне просто показалось, что я услышал в его голосе жалобную просьбу. Я очень хотел услышать, как он скулит.
— Он не понравился кому‑то с Черного рынка. Наркотики, возможно. Теперь вы знаете столько же, сколько и я.
Я почувствовал, что он хмурится про себя, хочет спросить, откуда я узнал, из каких источников, каки  ми способами?.. Но гордость не позволяла ему… гордость и осознание того, что даже если бы он и узнал, это, вероятно, не сулило бы ему ничего хорошего. Потому что я был псионом, а он — нет. А еще потому, что Черный рынок, скорее всего, существует не в его измерении. Они замешаны в темных делишках: бизнес есть бизнес — черный или белый, но настоящие преступники никогда не жили в его вотчине. Все враги Брэди были скроены на его лад. Я поймал на себе взгляд Брэди: Тоже из другой оперы.
— Ты остаешься, — сказал он.
Я пнул стоящую в ногах сумку, в которой лежали все мои пожитки.
— Хотите сказать, что у меня есть выбор? — кисло спросил я.
— Нет. Нет у тебя выбора. Ты остаешься наемником Центавра. И я хочу, чтобы ты выяснил, почему Дэрик Та Минг попал в беду, которую я не могу предотвратить.
И даже больше — сказать ему, как ее предотвратить. Дэрик был членом правления и членом Конгресса… и Та Мингом. Да, киллерам нужен был Дэрик, а не Элнер, но эта новость не сделала собственную жизнь Брэди легче, а его положение — безопаснее.
— А Харон? — спросил я.
— У него тоже нет выбора.
— Навряд ли ему понравится, если вы не вышлете меня сегодня ночью. Вам грозит потеря работы.
Брэди мотнул головой. Если Дэрик Та Минг или леди Элнер умрут, тогда он может потерять работу. Брэди хлопнул по эмблеме на рукаве и повел плечом.
— Если его сын в опасности, то, я думаю, мне удастся заставить его снова вернуться к моей точке зрения. Если нет… Харон Та Минг может возглавлять правление Центавра, но он — еще не весь Транспорт Центавра. Нравится ему это или нет.
— Хорошо…
Я согнул пальцы — просто чтобы вспомнить, как сильно болит рука, и почувствовал, что в мой мозг, извиваясь змеей, заползало что‑то мерзкое и чужеродное, когда я представил, как Харон будет выслушивать эту новость и как он будет корчиться и извиваться сам, узнав правду.
Брэди взглянул на меня и помрачнел.
— Скажи, ты действительно спал с его дочерью?
— Нет!
Брэди замолчал.
— Куда мы летим? — спросил я, увидев в иллюминатор, что мы спускаемся в залитые огнями ночные горы Н'уика.
— Я высажу тебя в городе. Вход во владения Та Мингов теперь тебе заказан. Но, думаю, ты найдешь здесь все, что нужно. Похоже, ты мастер на такие штуки. Я буду ждать вестей.
Флайер приземлился в общественном гараже. Я вылез, обернулся к Брэди и сказал:
— Радуйтесь, что я уверен в том, что вы не рассказали Харону обо мне и Ласуль.
— Звучит как угроза, — Брэди вызывающе поднял голову. — Ты все еще пытаешься играть в эту игру… одной левой? — Он указал на мою больную руку, и его слова превратились в какую‑то бессмысленную шутку.
Я вытянул руку и прижал окровавленную ладонь к иллюминатору флайера прямо напротив лица шефа, оставляя на стекле кровавые отпечатки пальцев, чтобы Брэди мог любоваться ими на обратном пути. Он скривил рожу, и дверь флайера с шипением закрылась, отрезая меня от его мира.
Я наблюдал за флайером, пока он не скрылся из виду. Я даже не понимал, зачем я это делаю. Возможно, из‑за того, что меня вдруг оставили все силы, я не мог заставить себя пошевелиться. Но мне пришлось шевелиться, и наконец я ушел с площадки, отыскал телефон с охранным экраном. Я попробовал позвонить Элнер, но не мог дозвониться. Я подумал, не аннулировал ли Харон мой личный код связи. Затем попробовал позвонить Мике, но тоже не получил ответа. Тогда я отправился гулять. Я сел в транзит, потом пересел в еще один, и еще… Кружил по бесчисленным, расцвеченным радужными голограммами уровням города, эхом повторяющим друг друга. Время от времени меня останавливал очередной экран‑надзиратель и спрашивал про кровь. Я обычно отвечал, что как раз иду в клинику, и он отпускал меня. Я не нашел никакой клиники, поскольку не очень‑то хотел найти.
Знакомых я не встретил, никто меня не узнавал, хотя вокруг всегда были люди. Ночная жизнь города, даже такого, как этот, в предрассветный час замирала, но все же по улицам слонялось несколько человек, плавающих в своих черно‑белых фантазиях. Они смотрели на меня и сквозь меня, и ни один из взглядов не показался мне дружественным. Когда они проходили мимо, я мысленно следовал за ними, выуживая из голов образы тех мест, куда они направлялись, где уже были… Мне становилось не по себе от этих случайных прохожих, потому что они наблюдали за мной и, может быть, шли за мной. Я уверял сам себя, что мне безразлично, пусть идут… но, когда они уходили‑таки своей дорогой, легче не становилось. В этих улицах я был единственным человеком, у которого в голове не было никакой цели и ни одного ответа.
И может быть поэтому я очутился, сам не помню как, на ступенях Пургатория, когда занимавшийся день прочертил видимую границу между морем и небом.
Аргентайн открыла дверь, пристально вглядываясь в меня, недовольно щурясь. Глаза ее туманились сном.
— Иди домой, — посоветовала она и стала закрывать дверь.
— У меня нет дома, — сказал я.
Дверь замерла, оставив щелку — достаточно широкую, чтобы дать просочиться ее любопытству.
— Дэрик?
— Харон.
— Почему? — неохотно спросила Аргентайн.
Я попытался ответить:
— Мне нужно… поговорить, — только и смог я сказать.
— У тебя железные нервы, — сказала она, но дверь открылась чуть шире. Теперь Аргентайн смотрела на меня широко раскрытыми глазами. — Это кровь? Чья? — Она на мгновение вообразила, что это кровь Дэрика.
Я поднял руку.
— Боже! — пробормотала она и махнула мне, приглашая войти.
Полусонный Аспен наложил на рану шов.
— Говорил я тебе подлечиться, — пробурчал он. Стайка нот так и выпорхнула из него, когда он, вставая, задел захламленный стол, стоявший посередине пустой сцены.
— И говорю сейчас… Говорил тогда… и говорю сейчас. — Слова начали складываться в ритм, перестраивая сами себя, обращаясь в музыку, когда песня в его голове начала обретать форму. Аспен потащился обратно в постель, а я слушал его мозг, следуя за актом творения на некотором расстоянии.
— Эй, — Аргентайн помахала рукой перед моим носом. — Где ты?
— Ммм… слушаю, — заплетающимся языком выговорил я, но не сказал, что именно слушаю. Я расфокусировался, чувствуя себя так, словно меня поймали у замочной скважины.
— Что заставило тебя прийти сюда? — спросила она, и в ее словах не было ярости. — В твоем распоряжении целый город. И деньги есть…
Я сидел и таращился на плевательницу, полную жеваных жвачек, как будто именно она хранила тайну универсума. Мое тело гудело, жужжало, как полудохлое насекомое, отчаянно пытающееся перевернуться со спины на брюшко.
— Я не… Ошибочка вышла, — пробормотал я, вставая.
Аргентайн внезапно передумала. Схватив за рукав свитера, она усадила меня обратно в подушки.
— Пришел — так рассказывай, ты, сдернутый. — Она отлепила от стола одну полоску уже кем‑то употребленного стимулятора и приклеила ее себе на лоб — средство проснуться и очухаться.
— Приятнее ничего не слышал за весь день. Прямо заслушаться можно, — слабо улыбнулся я, удивленный и обрадованный ее согласием, поскольку знал: будь она в нормальном состоянии, она бы и пальцем не дотронулась до этой полоски.
Аргентайн вытянула шею и тряхнула головой — стимулятор начал действовать.
— Что заставило Харона сотворить с тобой такое? Ты рассказал ему о Дэрике? — В ее голосе опять послышались жесткие ноты.
— Я спал с его женой.
— О Боже! — Она хлопнула себя по лбу. — Ты, должно быть, по‑настоящему ненавидишь Та Мингов. — Нет. Это было не так, — мрачнея, сказал я. Аргентайн долго изучала меня, потом пожала плечами.
— И ты не рассказал ему о Дэрике?
— Нет.
— Собираешься?
Я не ответил, потому что не знал, что же я вообще собираюсь делать. Мой мозг был забит напряженным эфиром, и я даже не представлял, откуда он просачивается. Я не мог собраться настолько, чтобы беспокоиться о чем‑либо.
— Почему нет? — спросила Аргентайн, словно я ей что‑нибудь ответил.
— Думаю, он меня убьет.
Аргентайн коротко рассмеялась.
— Который из двух?
— Оба. — У меня дернулись губы.
Она взяла со стола деревянное блюдо, полное крошек, и вытряхнула их на пол. Робот, клубком свернувшийся у ее ног, всосал крошки в себя.
— Я подумала, что ты, может, пожалел его.
— Которого из двух?
— Обоих, — поколебавшись, ответила она.
Я дотронулся до головы.
— Почему?
Жук внутри меня все еще гудел, старясь перевернуться, хотя тело мое было настолько тяжелым от изнеможения, что даже мысль о том, что надо пошевелиться, парализовывала меня.
— Потому что Харон уже потерял одного из своих детей. — Аргентайн тряхнула головой, отбрасывая челку со лба. — Потому что Дэрик уже достаточно настрадался.
— Потому что они выродки — он и Джули? — сжав в кулак раненую руку, я скривился от боли и покачал головой. — Харон отослал Ласуль и Талиту. А Джиро оставил. Лишь для того, чтобы ударить побольнее Ласуль.
— О! — выдохнула Аргентайн. — Черт! Бедный малыш. — Она знала, как сильно Джиро ненавидит отчима. — А ты? Он и тебя вышвырнул?
— Попытался. Но Брэди не отпустил меня с крючка. Он хочет, чтобы я продолжал работать на Центавр, нравится это Харону или нет.
— Потому что ты спас Элнер?
— Потому что я выяснил, что все это время она была в полной безопасности.
Аргентайн казалась озадаченной. Я объяснил, наблюдая, как на ее лицо возвращается понимание.
— Дэрик? — повторила она. — Черный рынок хочет убить Дэрика? Почему?
— Это мне и предлагается выяснить.
— Он в порядке?.. — Аргентайн, подавшись вперед, навалилась грудью на стол.
— Он в относительной безопасности, если ты имеешь в виду это. По крайней мере, в данный момент. — На лоб девушки набежали морщины. — Он объяснился со мной, как ты ему велела. Я рассказал все. И, если ты спрашиваешь именно об этом, то он — не в порядке.
— Он считает, что я его ненавижу? — Голос ее понизился до шепота.
— А что, нет? Не волнуйся. Дэрик в курсе, что, если он попробует ужалить кого‑либо из нас, это будет последнее, что он сделает как джентльмен.
Аргентайн потемнела, как небо перед грозой:
— Будь все проклято! Это не…
— Тебе так его не хватает? — спросил я, чувствуя, как опустошает ее сама мысль о Дэрике. — Этого ходячего сифилиса? Да тебе радоваться нужно, что ты прошла курс лечения.
— Я не знаю… О, сволочь! Пошел ты… — Она вытерла лицо, размазав внезапно появившиеся слезы.
— Прости, — пробормотал я. — Я думал, что пытаюсь помочь.
Аргентайн скорчила едкую гримасу:
— Я никогда не чувствовала себя так дерьмово. И все из‑за тебя. Ты ведешь себя так, словно все просто и ясно. Играешь в свои умственные игры, чтобы разбить мою жизнь, а потом приходишь сюда да еще хочешь рассказать мне, как тебе плохо. Коли все так легко, тогда почему ты не отираешься вокруг Ласуль Та Минг? Как тебе сегодняшняя ночка, ты, остроносый хрен? Чертовски легко жить на свете, да?
Я встал, пошатываясь.
— (Прости), — подумал я, глядя на Аргентайн и осторожно вкладывая мысль ей в голову, потому что я не мог доверить себе выговорить слова вслух… потому что слова могли значить все, кроме правды… или не значить ничего.
Аргентайн зажала ладонями голову, глаза ее потемнели. Я пошел прочь — так быстро, как мог, не спотыкаясь и не шатаясь. Пустая танцплощадка показалась мне бесконечной. Молчание за моей спиной — тоже. Ведущий к выходу коридор был таким же черным, как и мое настроение, — к тому моменту, когда я дошел до двери. Я пнул ее ногой и выкарабкался — ступенька за ступенькой — в серую предрассветную мглу. Даже улица была пустынна.
— Кот, — голос Аргентайн окликнул меня посередине улицы. — Я обернулся. — Куда ты? У тебя есть где остановиться?
— Возьму номер, — пожав плечами, ответил я. Меня уже ничто не беспокоило. Почему Аргентайн это волнует?
Она сжала губы:
— Ты можешь остаться, если хочешь. Я пристально посмотрел на нее:
— Почему?
Эхо легкого тонкого смеха улетело в утреннюю пустоту:
— Страдание любит компанию.

Глава 26

— Итак, — сказал Мика, кладя на стол металлические локти. Мы сидели в клубе. Только‑только наступил полдень. Мика пришел в клуб мрачнее тучи, всполошив вышибал. Я не спросил его, что он делал прошлой ночью, а просто рассказал ему — столько, сколько ему нужно было знать, — как провел ночь я.
— Говоришь, Мертвый Глаз объявил Дэрика Та Минга номером первым? И что леди Элнер даже не внесена в список? — Голова Мики качалась из стороны в сторону, точно на пружине. — Это настоящий укус в задницу. — Он фыркнул.
— Да. В мою задницу. — Я наблюдал, как пальцы моей здоровой руки неторопливо — один за другим — стучат по столу, и считал удары какой‑то резервной зоной мозга. Я сжал пальцы в кулак, а кулак зажал между коленями. — Центавр не вытащит из меня зубы до тех пор, пока я не расскажу, кто хочет прихлопнуть Дэрика и почему. У меня есть для тебя кое‑какая информация по счетам. Сможешь сделать из нее гербарий?
— Вероятно. Дай список. Посмотрим, что вылезет. Я передал ему список. Мне было очень трудно припомнить все номера, хотя я и знал, что они должны были отпечататься в моем мозгу, как раскаленное клеймо.
— Что с тобой? — помрачнев еще больше, спросил Мика, засовывая сканер обратно в дупло защитного костюма. — Ты выглядишь куском собачьего дерьма.
— Ты бы тоже так выглядел после двух часов сна, — сказал я слегка раздраженно. Мое тело проснулось по внутреннему звонку, раздавшемуся, когда настало время идти на работу к Элнер. Память не допустит чтобы я спал.
— Твоя любовь все ночи напролет не дает тебе спать? Ты б лучше сказал ей…
— Уже нет.
— Охо‑хо… — сказал Мика и облегченно кивнул. — Я решил было, что это из‑за наркотиков, — пояснил он, увидев, что я нахмурился. — Что случилось? Она послала тебя, когда твои пять минут закончились?
На этот раз в утренних новостях о прошедшем вечере даже не упомянули. Та Минги замяли скандал. Интересно, что они сказали Элнер?
В глазах Мики плясали огоньки нескрываемого любопытства. Я отвел взгляд.
— Ее муж просек.
Мика хохотнул.
— И позаботился?..
За его спиной возникла, возвратившись откуда‑то в клуб, Аргентайн и избавила меня от необходимости думать об ответе. Она вырядилась так, словно хотела, чтобы на нее смотрел целый мир.
— Тебе смешно, что люди по‑настоящему заботятся друг о друге? — спросила она в затылок Мики. Слова попадали на него, как булыжники, а ее взгляд, промчавшись мимо Мики, уперся в меня. Мика вздрогнул, узнав ее голос, и, повернувшись, посмотрел на нее снизу вверх.
— Ты вогнал мою охрану в нервный тик, — объяснила она и вопросительно посмотрела на меня.
— Это мой старый друг, — сказал я и познакомил их. Большие пальцы их правых рук скрестились: Аргентайн и Мика поздоровались.
Аргентайн заметила в ноздре Мики кольцо и снова: вопросительно взглянула на меня. Правой рукой — большим и указательным пальцами — она показала «очко»; просунув в него средний палец левой, она спрашивала удивленно и с любопытством: «Как близко вы знакомы?»
— Не настолько, — качнул головой Мика, теребя кольцо. — Я твой фанат. Если когда‑нибудь тебе потребуется охрана, просто дай мне знать.
— Я учту, — улыбнулась Аргентайн и обратилась ко мне: — Рада видеть тебя в компании хороших людей.
— Да, — согласился я, глядя на Мику. — Ты сделаешь это для меня?
Он, бросив взгляд на Аргентайн, поднял бровь. Я кивнул. Он сказал:
— Если я достану ответ, что будет дальше? Ты скормишь его Центавру?
Я почувствовал, как у Мики подскочило давление. Подобное информационное стукачество не вписывалось в его моральный кодекс в гораздо большей степени, чем в правила Брэди. Он торжественно присягнул мне на верность, но тут неожиданно пошел на попятный.
Я задумался. Чего же я хочу на самом деле? Труп Дэрика? Нет. Сделать из Брэди счастливчика? Тоже нет.
— Я еще не выбрался. И мне нужно просто понять для себя, что происходит.
Мика дернул плечом. По мощному панцирю его защиты пробежали световые блики.
— Посмотрю, что могу сделать. — Он встал и, изрядно смутившись, выпалил в адрес Аргентайн целый поток галантных, изящных комплиментов. Я страшно удивился. Аргентайн тоже. Мика развернулся и торжественно удалился.
— «Старый друг»? — спросила Аргентайн, глядя ему вслед.
— Мы вместе добывали руду на Синдере.
Я почувствовал, как Аргентайн вспомнила про шрамы.
— Сколько тебе лет? — спросила она.
— Ммм… Лет двадцать. А тебе?
Аргентайн рассмеялась и не ответила. Ей было двадцать восемь.
— О чем вы говорили?
— О Дэрике.
Лицо ее окаменело, когда она поняла вдруг, что судьба Дэрика — в руках таких людей, как Мика… Как я.
— Он сам виноват, — повторил я уже, кажется, в сотый раз.
— Что ты собираешься делать? — спросила Аргентайн; взгляд ее стал тяжелым.
— Это зависит… от многого, — сказал я, потому что сам не знал ответа. Или, может, потому, что не хотел знать. В моей голове завертелись сомнения, ошибки, воспоминания. Поток бесконтрольных образов нахлынул на меня, как наркотическое похмелье.
— Например? — Пальцы Аргентайн дрогнули.
Мне стоило большого труда посмотреть ей в лицо.
— Например, от того, что я решу насчет себя самого… — Я взъерошил волосы, потер мочку уха, где на месте изумрудной серьги теперь была рваная дырка, и почувствовал, как что‑то взорвало мою память, в мозгу вдруг зазиял пролом, и все ухнуло туда…
— Мне нужно поговорить с Элнер. — Я встал и вышел из клуба. И только пройдя порядочное расстояние, я вспомнил, что даже не попрощался.
По крайней мере, мои рабочие каналы все еще функционировали. Всю дорогу к Федеральному комплексу и внутри него я шел как запрограммированный. Мне казалось, что я ослеп — на все свои четыре глаза — обычные и внутренние.
Из затмения меня вывел чей‑то окрик. Я только потому остановился и задрал вверх голову, что уже не мог идти дальше, поскольку налетел на чье‑то тело, перегородившее мне дорогу.
Тело Страйгера. Я уперся в него взглядом и на мгновение мне показалось, что это я сам каким‑то образом вызвал его из темных глубин своих мыслей, как вызывают духов умерших.
— Что вы здесь делаете? — задал я дурацкий вопрос. Окруженный живым щитом из тел своих идолопоклонников, он как раз выходил из офиса леди Элнер.
— Я собирался спросить вас о том же самом. — Страйгер удивился даже больше, чем я. — Мне только? что сказали, что вы уже не работаете у леди Элнер… что вас и на планете‑то нет. — Страйгер вытаращил глаза на меня — стоящего прямо перед его носом, такого реального, что он мог вытянуть руку и дотронуться… По безупречному лицу расползалась багровая краска — Страйгера словно пламенем объяло.
— Думаю, вы ослышались.
Тут меня стало охватывать восхищение — им, его видом… Я заставил себя остановиться. Возбуждение ползло вверх по моему позвоночнику, как мурашки.
— Они сказали: «по семейным обстоятельствам». — Глаза Страйгера оглядели меня так, словно жили своей собственной жизнью, изучили каждую черточку лица, казенную одежду, браслет на запястье. Из Страйгера наружу просочились любопытство и подозрение. Он уже не мог ждать Дэрика, чтобы спросить у него. — Признаюсь, я удивился, услышав такое. Ведь я знаю, что у тебя нет семьи.
Смысл его слов дошел до меня только через секунду. И вдруг мой мозг заполнило воспоминание о девочке, которую Страйгер избил. Вот кто ему нужен: бездомные, больные. Никто не заступится. Никто не будет тебя ждать, обшаривать улицы, звать по имени… И неожиданно я очутился за полгалактики отсюда, вполовину моложе, и некому было помочь мне, и не было ни единого воспоминания…
— Вы ослышались, — повторил я и решительно шагнул вперед, вынуждая Страйгера отступить. Я отпихнул локтем парочку истинно верующих, возмутившихся было полным отсутствием у меня благоговения перед их богом.
Я решительно, большими шагами — как будто все еще работал здесь — направился в офис Элнер и даже не оглянулся, почувствовав, как сноп его ярости беспомощно ударил мне в спину.
— Кусок дерьма, — сказал я вслух, чтобы удержаться и не послать это прямо ему в мозг.
Люди, с которыми я проработал столько недель, увидев меня, уже не знали, что и подумать. Но ведь они всегда на меня так смотрели. Я заметил в комнате новое лицо. Раньше я этого человека не встречал.
— Мне нужно увидеться с ней, — сказал я Гезе.
Как только я произнес эти слова, охранный экран, перекрывающий проход во внутренний офис Элнер дематериализовался. Элнер уже ждала меня.
— Вы здесь? — прозвучало полувопросом‑полутребованием, и она махнула, чтобы я заходил.
Когда мы остались наедине, Элнер сказала:
— Теперь объясните: вас не было целое утро. Мне поступило несколько сообщений… Одно от Брэди: он сказал, что я могу больше не беспокоиться за свою жизнь. Второе от Харона: в нем говорилось, что вы больше не мой помощник, что вы покинули Землю.
— Семейные обстоятельства? — поинтересовался я. Элнер кивнула, стоя у стола и сцепив руки в замок.
— Он не сказал, чьей семьи?
На ее лице появилось выражение беспокойства.
— На мои запросы никто не ответил. Что случилось?
Я уткнулся взглядом в пол, поддерживая больную руку.
— Харон… Ласуль уехала. Он ее выслал. Он узнал. — Я поднял голову. Лицо Элнер стало белым как полотно. Она отвернулась, чтобы не смотреть на меня. — Талиту тоже.
— Джиро… — забормотала она. — Я видела его сегодня утром. Он не заговорил со мной. Я решила, что это из‑за того, что вы…
— Это из‑за меня, — прервал я Элнер. — Харон держит его здесь лишь для того, чтобы мучить Ласуль.
Элнер прикрыла ладонью глаза, словно хотела отгородиться от дневного света, и стала перебирать в уме, что она сделала или, возможно, сказала не так…
Я не мог ответить ей. Мой взгляд бегал по периметру оконной рамы за спиной Элнер. Круг за кругом, круг за кругом… Я сжал зубы и остановил эту карусель.
Элнер тяжело опустилась в кресло.
— О Кот… ну почему?!
На это я тоже не мог ответить.
Элнер снова подняла голову. Я почувствовал, как ее глаза скользят по моему лицу, не узнавая его. Потом ее взгляд стал более осмысленным — она если и не вернулась к действительности, то по крайней мере поняла, почему я не могу ответить.
— Что вы здесь делаете? — наконец спросила она. Я не понял, имела ли она в виду ее офис или планету. Она и сама не поняла.
— Брэди не отпустит меня до тех пор, пока не получит все, что ему нужно. Я хотел встретиться с вами, просто чтобы объяснить…
— Нечего объяснять, — прервала меня Элнер. Она не хотела обсуждать эту тему. Не хотела думать о страданиях Ласуль, Джиро или моих. Или своих. Ласуль и ее дети были единственной радостью в ее жизни. Единственной заботой ее как женщины.
— Элнер, — сказал я. — То есть леди… Насчет первого сообщения, от Брэди. Это правда. Вы в безопасности. — Я все объяснил Элнер как мог. — Покушения нацелены на голову Дэрика. Брэди проследит, чтобы он не приближался к вам. Вам теперь не о чем беспокоиться.
Я мучительно хотел в это верить, хотел чувствовать, что верит и Элнер.
На какое‑то мгновение она поверила.
Я поймал головокружительное ощущение ее облегчения, когда свинцовое бремя скрытых страхов свалилось с нее, когда удивление и благодарность заполнили Элнер. Все в порядке… — эхом отозвался ее мозг.
Но сумрак уже сгущался опять. Она в безопасности, живая… но для чего ей жить? Элнер перевела взгляд на голограммы, стоящие на ее столе: с таким же успехом здесь могли стоять и пустые рамки.
— Проклятье! Даже не думайте об этом!
Элнер резко развернулась в кресле.
— Что?
— То, о чем вы сейчас подумали.
Элнер вздохнула и отвела взгляд, на этот раз — виновато.
— Чего хочет Страйгер? — переменил я тему, поскольку нужно было отвлечь Элнер от ее мыслей.
— Не знаю… Он сказал, что случайно проходил мимо.
— Он никогда ничего не делает случайно.
— Я знаю, — покорно согласилась Элнер. Она пожалела, что я не присутствовал при их разговоре и не мог сказать ей, зачем он приходил. — Увидев, что вас нет, он спросил о вас. — Мне стало интересно, не рассказал ли ему что‑нибудь Дэрик. — Возможно, он приходил, просто чтобы позлорадствовать, — добавила она.
Горькая досада, охватившая вас внезапно, поразила и меня и Элнер. Ее большие, в морщинах, руки, дрогнув, опять сцепились в замок. Элнер и сама не знала когда, но она начала мне верить.
— Вы и вправду считаете, что он выиграет?
Элнер неопределенно пожала плечами.
— Те командиры, которым нужна дерегуляция или Страйгер, не собираются менять свою точку зрения. И найдется еще много других, которые без колебаний присоединятся к ним и провалят нас просто потому, что кроме собственных интересов их ничто не беспокоит. — Элнер сидела и смотрела на фальшивый облик мира в фальшивое окно. — У них нет доступных мне нервных окончаний; я не в силах дотянуться до них и заставить отреагировать, заставить почувствовать, что это важно…
— Так однажды сказала и Джули…
— Что?
— Что если б только она могла заставить людей сочувствовать то, что чувствует она, когда люди бьют друг друга… может быть, они не мучили бы друг друга так сильно. Члены Конгресса живы, и, значит, у них должны быть нервные окончания. Острие гвоздя едва видно, и кончик пальца не намного больше, но вы сможете заставить какого‑нибудь сукиного сына подскочить, если он достаточно острый. Вы верите в это, иначе бы не сидели здесь.
Элнер кивнула и слабо улыбнулась:
— Но в наши дни трудно найти хороший острый (гвоздь. И это одна из причин, почему я не лезу из кожи вон, чтобы занять кресло в Совете: настоящее равноправие может существовать только между человеческими созданиями одного и того же уровня… Я устала от бесплодных попыток.
Мрачные картины будущего, которые я возвратил Элнер, поплыли у нее перед глазами, медленно затягивая мой образ, как тучи — луну… Борьба против смертельных последствий дерегуляции, жизнь, контролируемая Та Мингами, стерильная и пустая…
— Думаю, мы с вами больше не увидимся, — сказала Элнер так, словно только что потеряла последнего друга.
— Но я еще здесь, — возразил я, внезапно почувствовав себя не таким опустошенным: Элнер‑то было еще хуже. — Я еще могу быть вашим помощником. Я остановился в клубе Аргентайн…
Элнер медленно покачала головой, отводя глаза:
— Харон… прислал мне другого помощника. У вас теперь другие обязанности. Вы работаете на Центавр.
Как будто мне нужно было напоминать…
— Нет, я…
— Кот, — мягко, но решительно сказала Элнер, желая меня остановить. — Я больше не являюсь вашей обязанностью. — Она увидела черные круги у меня под глазами, напряженное и изможденное лицо — лицо безысходности. — Пожалуйста… сделайте то, что вы должны сделать для Брэди, и уходите, пока Центавр не разрушил вашу жизнь. — Элнер накрыла ладонью мою руку. — (И пока вы не разрушили чью‑нибудь еще.) — Она пыталась не думать так, не хотела думать, не могла справиться с собой… надеялась, что я не услышу.
Я уставился в пол и в затянувшемся молчании смотрел в мозг Элнер, на свой собственный образ — темный и туманный. Я был не в силах попрощаться с Элнер и уйти вот так.
— Леди, — сказал я, накрыл раневой ладонью ладонь Элнер, лежавшую на моей руке, и сжимал ее до тех пор, пока нам обоим не стало больно. Я отпустил Элнер, чувствуя ее удивление. — Вы еще не проиграли голосование, и Страйгер еще не выиграл должность в Совете. Вы знаете, что не сдадитесь, пока все это не кончится. Знаете, что не могу сдаться и я. Где‑то должен быть рычаг, которым можно воздействовать на Страйгера. Чего бы это ни стоило… — Я положил ладонь на сердце. Я дал обет.
Элнер хоть и качнула головой, но на лицо ее потихоньку возвращался румянец, а в мысли — краски.
— Вы уже знаете, как это трудно… но, да — вы, конечно, правы. Еще не закончилось. — Она принужденно улыбнулась, и я понял, что ее упорство расставит все точки над i. — Есть старая поговорка: «Что должно быть сделано, то может быть сделано». Я придержу свое отчаяние на черный день; пока не уверюсь, что он — черный.
Улыбка ее становилась все теплее, пока не стала той улыбкой, какую помнил я.
(Чего бы это ни стоило), — подумал я, в последний раз посмотрев сквозь нее в ее мысли. Я вышел из внутреннего офиса не попрощавшись и молча пошел через внешний офис, даже не взглянув на незнакомца — ее нового помощника.
Пока я преодолевал пространства комплекса Конгресса, дымка тепла ее улыбки внутри меня рассеялась, и я почувствовал себя еще более потерянным. Я не клялся ей торжественно, что мы непременно справимся со Страйгером: кому нужны ложные утешения? Но мои слова чересчур ее обнадежили. Интересно, сколько пройдет времени, пока Элнер поймет это? Может, не поймет никогда. Но, даже если уже поняла, я все равно знал, что Элнер будет держаться. Она знает, что ей важно. Я не хотел, чтобы Страйгер потерял все: я не боролся за какую‑то там высшую истину или справедливость благополучие вонючей Человеческой Расы. Но хотел срезать его, поскольку знал, что Страйгер выбивал дерьмо из бездомных и потерянных, о которых никто не станет беспокоиться. И еще потому, что, когда Страйгер смотрел мне в глаза, он хотел сделать то же самое и со мной.
Всем было наплевать. Элнер права. Если я скажу им, что сотворил Страйгер и кто он на самом деле, они мне ни за что не поверят. А если и поверят, если я и обращусь в «Независимые», введу это в Сеть, толку все равно не будет. Исход голосования не изменится. Мои извивающиеся щупальца вытянулись, чувствуя проходящих сквозь меня незнакомцев, исследуя, измеряя их мысли. Прохожие только выглядели, как человеческие индивидуумы, а по сути были лишь инструментами, которых командиры и иже с ними использовали для нажатия нужных кнопок. Я спрятал сжатые кулаки в карманы куртки и не замечал, что делаю, пока боль в руке не заставила меня выругаться.
Двое только что разминувшихся со мной прохожих выругались тоже и затрясли руками; потом испуганно и в замешательстве переглянулись. Я понял, что, забывшись, я спроецировал свою боль на них. Я двинулся дальше, поспешно собирая мозги в кучу, а прохожие, бормоча что‑то, пошли в другую сторону.
Я стоял на платформе ближайшей транзитной остановки и смотрел на здание, из которого только что вышел. Взгляд скользил вверх по скошенному фасаду, который, пройдя сквозь следующий городской уровень, терялся в солнечном свете. Я размышлял о том, чего же будет стоить заставить подскочить всех самодовольных ублюдков в Конгрессе. Может быть, когда дело коснется их свободы или боли, то они семь раз подумают, прежде чем допустить такое…
Я опустил голову и крепко стиснул раненую ладонь. На этот раз никто из окружающих не подпрыгнул. Я вернул контроль. «Если бы только они могли чувствовать, что чувствую я…» — снова прозвучал в мозгу голос Джули. И внезапно, точно из‑под земли, выскочил ответ — такой очевидный, что я уже не мог, как ни старался, отделаться от него.
Транзит остановился у платформы. Люди, отпихивая меня с дороги, загрузились, и поезд отошел от остановки, а я так и остался стоять на платформе, точно меня пыльным мешком по голове ударили. Вот способ добраться до Страйгера. Способ заставить Конгресс почувствовать, что значит быть жертвой Страйгера. Я могу заставить их прожить это… Но сначала нужно прожить самому.

Глава 27

— Ты выглядишь как дерьмо, — поприветствовала меня Аргентайн, когда я вернулся в клуб. Музыка и образы заполонили воздух вокруг нее и потом снова угасли: музыканты симба репетировали.
— Ты есть то, что ты ешь, — пробурчал я, и тут мне уже стало любопытно: неужели только из‑за вежливости Элнер не расценила мой вид так же.
Аргентайн дала музыкантам отмашку на перерыв и слезла со сцены.
— Что, плохо? — спросила она, подойдя ко мне. — Твой визит к леди?
— Не совсем так.
У меня была куча времени, чтобы все обдумать. Но прежде чем я успел ответить хоть слово, на браслете загудела кнопка связи. Я включил прием и услышал голос Мики. Я поднес браслет к самому уху и отодвинулся от внезапной тревоги Аргентайн.
— Что ты узнал? — вполголоса спросил я. — Выяснил, кто хочет убить Та Минга?
— Все.
— Что?!
— Почти все так считают. — Мика помедлил, пытаясь сообразить, как намекнуть пояснее. — То, что ты достал здесь, идет вразрез с интересами…
— Господи!.. Наркотики?! — выдохнул я наиболее вероятное предположение. Хотя мне было не представить, как Дэрик умудрился залезть так глубоко, чтобы стать кандидатом номер один в покойники, и насколько велика возможность его победы в этой гонке.
— Ты сказал, что Та Минг — косяк?
— Да. — Я услышал, как Мика ухмыльнулся. До этого момента я считал, что наркотики — последняя из Дэриковых проблем. Теперь я уже не был так уверен. Но было одно, что я знал наверняка: Дэрик нужен мне живым, чтобы достать Страйгера. А если весь Черный рынок ополчился на него, то долго Дэрику не прожить.
— Вот черт… Можешь свести меня с тем, кто контролирует все это? Есть ли кто‑нибудь, кто может сказать стоп и вперед?
На связи зависло молчание.
— Ты хочешь вести переговоры?
Я потер щеку, мне сильно захотелось вонзить ногти в кожу.
— Да.
Опять молчание.
Мне не пришлось читать Мику, чтобы узнать его мысли: он боялся, что мы оба плохо кончим.
— Ты получил от Центавра полномочия на подобные штуки? — наконец произнес Мика.
— Да. — Я не был уверен, что ответил правду. — Это важно. Я бы не попросил из‑за ерунды.
— Посмотрю, что смогу сделать. — И связь прервалась.
Моя рука безвольно упала вниз, и я повернулся к Аргентайн. Она стояла на том же самом месте и с тем же хмурым выражением на лице.
— Все будет в порядке, — соврал я и увидел, как ее тревога стихает, превращаясь в неуверенность. — Мне нужно… нужно задать тебе несколько вопросов о контурной схеме вашего симба. — Кроме жизни Дэрика, мне надо было удостовериться и еще кое в чем, перед тем как я пойму, выйдет ли подставить Страйгера выбранным мною способом.
Аргентайн была удивлена и сбита с толку.
— Не сейчас. Хорошо, мы работаем над ней. Потом я покажу тебе все что хочешь. Почему бы тебе не поспать?
Аргентайн слегка подтолкнула меня локтем, точно я был роботом. Я почувствовал, как внутри нее начали сгущаться беспокойство и нетерпение; почувствовал, что моя решительность и способность соображать уплывают от меня.
— Можешь снова воспользоваться моей кроватью.
— Снова? — спросил я.
Аргентайн насмешливо хмыкнула.
— Ты пользовался ею прошлой ночью.
Я понял, что абсолютно ничего не помню о том, где я спал и как встал; помнил только, что встал очень рано.
— А ты тоже в ней была?
— Какая самоуверенность! — Улыбка Аргентайн стала чуть шире. — Нет, дружок, любовь моя, я не овладела тобой, пока ты спал.
— Очень мило с вашей стороны, — сказал я и потащился к лестнице. В этот раз я не помнил даже, как добрался до кровати. Мои сны были заполнены странной музыкой и незнакомцами с голодными глазами.
Проснулся я только потому, что кто‑то тряс меня как грушу. Я подскочил на постели, мокрый от пота, и, открыв глаза, услышал собственный хриплый вздох облегчения. Надо мной в темноте комнаты стоял Мика.
— Кот, — в двадцатый или тридцатый раз позвал он.
— Да, — сонно пробормотал я, когда он меня отпустил. Потом, всхрапнув, я опять упал в подушки.
— Ты всегда так спишь? — полюбопытствовал Мика. Как будто я был в коме.
Я протер глаза.
— Нет. А что?
— Да просто интересно, как тебе так долго удавалось выживать. — Он бросил мне на живот кожаную куртку. — Пойдем.
Он не обеспокоился сообщить, куда мы направляемся, предоставляя мне догадываться самому. Мы вышли с черного хода, о существовании которого я раньше и не подозревал. Я обрадовался, что мне не пришлось лицезреть перед своим носом стену плоти — там, где симб вспузыривал ночь своей песней света.
Мы углублялись в Пропасть, и по дороге Мика рассказывал. Он выполнил мою просьбу, нашел некоторые связи, доступ к тем, кто мог ответить на мои вопросы. О предполагаемых ответах Мика знал не больше моего. Изредка бросая короткие фразы, он вел меня сквозь мрачно‑зеленые улицы на запах моря.
Когда мы добрались до Шлюзов, его солдаты уже ждали нас на причале. Я остановился, мое нутро заледенело. Мика беспокойно кружил вокруг меня.
— Что они здесь делают? — спросил я.
Удивление, а потом и болезненное раздражение жалом пронзили мозг Мики, когда он понял смысл слов и выражения моего лица.
— Прости… — сказал я, прежде чем он успел спросить, не подумал ли я на самом деле, что он решил меня подставить.
Тело его дернулось, изобразив что‑то вроде пожатия плечами, но слишком уж возмущенно. Он поднял руку, молча показывая мне ладонь с полоской зажившего шрама.
Я склонил голову:
— Прости.
Мика кивнул в сторону своей команды:
— Они здесь только для того, чтобы доказать Правителю, что я не пою сольную партию — так же, как и ты.
Мику поддерживает его Семья. Вот как он договорился о встрече.
— Однако дальше им нельзя. Мы выйдем одни. — Он повернулся к Шлюзам.
Я подумал о биллионах тонн воды, едва сдерживаемых прозрачной стеной свода… О том, что значит очутиться не с той стороны стены. Стараясь казаться хладнокровным, я кивнул. Уставившись на то, что выглядело как тусклые огни, мерцающие в глубине подводной ночи, я вспомнил свой прошлый приход сюда. Вероятно, для того, с кем мы пришли встретиться, это служило своего рода охраной.
Когда мы подошли к краю причала, один из солдат — такое же защитное сооружение, как и вышибалы в Пургатории, — протянул нам пару водолазных костюмов.
— Я не умею плавать, — сказал я.
Мика хохотнул.
— Я тоже. Не трясись. Здесь все схвачено. Одна дорога. — Но последних слов Мика не сказал. Я не спросил, как мы будем возвращаться, потому что, раз Мика так рискует из‑за меня, то лучшее, что я могу сделать, — это держать рот закрытым. Сегодня на Мике не было панциря, но он снял с себя целый ворох различных пушек, перед тем как надеть костюм. Я наблюдал за его переодеванием и повторял за ним. Когда я опустил забрало шлема, впереди открылся один из небольших шлюзов, молчаливо приглашая нас войти. Мика с помощью пальцев перебросился со своими ребятами беззвучными фразами, и мы вступили в шлюз.
Затвор шлюза скользнул на свое место, и холодная вода, пенясь, с ревом ринулась в окружающее нас гулкое пространство, заливая меня сначала по шею, а потом и по макушку — так быстро, что я еле успел вздохнуть. Течи не было: ни ледяного холода, ни влаги в костюм не просочилось. Я выдохнул, вдохнул снова и поплыл в пространстве, словно в невесомости. Жабры костюма начали качать из воды кислород. Через ткань костюма кожа ощущала прохладу и успокаивающее течение водного потока. Рыбки серебряными молниями метались у моего лица.
— В порядке? — прожестикулировал Мика.
Я кивнул:
— Когда ты начинаешь жизнь со дна, утонуть уже просто негде.
Я понял, что Мика слышит меня, поскольку он усмехнулся в ответ.
У выходного затвора нас ждала небольшая подводная лодка‑паром. В ней никого не было. У меня возникло ощущение, что она перевозит только в один конец. Когда мы забрались в нее, дверь задраилась, оставляя нас плавать внутри, и лодка заскользила в темноту.
Я пристегнул себя к креслу; Мика же предпочел болтаться в воде, беспрестанно наталкиваясь на потолок и стены.
— Правитель? — наконец сказал я, припоминая имя, которое он назвал там, на причале.
— Правитель — что‑то вроде прижимного клапана; понимаешь, что я имею в виду? Он улаживает дела, когда на Рынке случаются затруднительные положения. Он говорит от имени всех, если они в этом нуждаются.
Я кивнул. В некотором отдалении я мог различить с полдюжины огоньков, которые, как мне показалось, я и видел с причала. И сколько же еще их было там, и почему они обособились? Я бросил взгляд на Мику. Он в них видел игорные притоны для ограниченного круга лиц, привилегированные бордели, частные поместья. Я оглянулся назад и увидел Пропасть, вспыхивающую во мраке, как изумруд. Снаружи она выглядит лучше. Я снова посмотрел вперед. Мы приближались к одному из огней. Я уже начинал различать его настоящую форму: светящаяся сфера парила над морским дном, плавно и однообразно покачиваясь на подводных волнах. Глубоко вздохнув, я снова удивился, что не тону.
— Ты встречался когда‑нибудь с Правителем?
— Нет еще. Я устроил это свидание через посреднические каналы. Ичиба тоже тобой заинтересовался.
Ичиба возглавлял его Семью.
— Они знают обо мне? Ну что я — псион?
— Вообще‑то, Правитель знает о тебе все. Он тоже получает утренние новости.
Лодка ткнулась носом в нижнюю часть окутанного зеленой мутью шара, выросшего вдруг в огромный, и была всосана внутрь, в раструб — в самое сердце частных владений Правителя. Прозрачные массивные внутренние створы, моргнув зеленым, поползли в стороны, но шлюз за ними осушен не был. Пустая, обычного вида сине‑зеленая комната, которую я видел за шлюзом, была полна воды. В глубине комнаты в потолке исчезала спираль винтовой лестницы.
— Ты уверен в своих действиях? — спросил Мика.
— Чертовски подходящее время задавать такие вопросы, — пробурчал я, чувствуя, как сердце уходит в пятки. Внезапно я очень остро осознал, что выдвинул сам себя в представители одной из самых крупных корпораций галактики и от ее лица пришел на встречу с тем, кто может сказать стоп или вперед от имени «преисподней» целой планеты, а может быть, даже и всей Солнечной системы. И никого, кроме себя, я не мог в этом винить. Но через секунду меня затопил темный прилив возбуждения, вливая в кровь силу, уверенность и решимость, — как будто меня оседлало само бесстрашие… Я потянулся дрожащей рукой к уху, но, наткнувшись на мембраны, не смог дотронуться до наркотика.
Мы неуклюже ввалились из шлюза в комнату. Вероятно, со стороны мы тоже выглядели медведями. Барахтаясь, мы поплыли в центр комнаты, к бьющему прямо в потолок воздушному фонтану. Мебель была расставлена по маленьким и уютным одинаковым беседкам в форме раковин, стоявшим на бело‑голубом изразцовом полу вокруг фонтана — столба воздушных пузырей, напоминавшего скульптурное изваяние. Мебель была сделана из пластика, но вы бы сказали, что она вырезана из прозрачного льда. Я взглянул на датчики внутри своего шлема: вода в этом доме была теплой, как кровь.
Когда мы остановились и стали ждать хозяина, я почувствовал, что в глубине комнаты кто‑то молча спускается по лестнице. Я задрал голову и наблюдал, как он спускается, медля на каждой ступеньке, двигаясь так естественно, точно комната была заполнена не водой, а воздухом.
— Добрый вечер, — сказал Правитель. Ни единого пузыря не вылетело из его улыбающегося рта. Но каким‑то образом я услышал, что он сказал. И только через минуту до меня дошло, что он использует кастаньеты, чьи щелчки мой костюм регистрировал и преобразовывал в звуки обычной речи. Осторожность не топорщилась на нем иглами, но сквозила в его взгляде. Я почувствовал внезапную жаркую волну любопытства Мики, когда Правитель кинул взгляд в его сторону. Правитель не был молод, но выглядел молодым, и мускулы его длинного тела перекатывались под обтягивающим комбинезоном, как у атлета. Длинные волосы колыхались вокруг его головы, точно водоросли; их темно‑коричневый цвет подходил и к коже, и к глазам. Он был босым. Пальцы и на руках, и на ногах соединялись между собой тонкими перепонками и напоминали плавники.
Мика поднял руки, показывая ладони, и прожестикулировал: «Ичиба приветствует».
Улыбка Правителя чуть смягчилась. «Мой привет вашей Семье», — просигналил он в ответ и шагнул с последней ступеньки в комнату. Меня заинтересовало, где он прятал балласт, позволяющий ему двигаться по‑человечески. Может быть, комбинезон регулировал равновесие. Правитель не дышал: за ушами у него сидели жабры. Но верхние комнаты были заполнены воздухом, и я мог ощущать присутствие — там, наверху, — других людей — наблюдающих, охраняющих, ведущих нормальную жизнь. Правитель превратился в настоящую амфибию.
Мика рядом со мной. Правитель бросил на него внимательный взгляд:
— Ты остаешься? — Тот кивнул. — Не думаю, что нужно предупреждать тебя: ты рискуешь услышать больше, чем надо.
Мика покосился на меня.
— Иди, — сказал я; он качнул головой.
— Слишком поздно, — ответил он Правителю. Он подписался за Семью.
Правитель наблюдал за нами молча, но взгляд его изменился.
— Садитесь, — наконец сказал он. — Простите за неудобства. Безопасность.
Я поплыл к ближайшей группе скамеек, двигаясь медленно, чтобы не выглядеть еще более неуклюжим, и сел, притворяясь, как нам и предлагалось, что все было абсолютно нормальным. Мика устроился на соседней, следя за Правителем с волнением и восхищением.
Длиннопалые руки коснулись широких, свободно свисающих концов кашне, обернутого вокруг его шеи. Кашне вдруг ожило, как включенный модуль, чем оно, собственно, и являлось. Правитель был напрямую подключен к системе. В системе имелся дистанционный детектор лжи; вода давала ему богатую пищу.
— Итак, — начал он, медленно опустив руки и сцепив их перед собой в замок. — Как я понял, ты представляешь Та Мингов. — Внутри него ощущались любопытство и недоверие.
Я подвинулся на самый край сиденья:
— Не совсем. Систему Безопасности Центавра. Он поднял брови.
— И зачем они послали тебя к нам? — Правитель сделал ударения на тебя и к нам.
— Я их пешка.
Услышав это, он рассмеялся.
— Похоже на правду… — сказал он, имея в виду, что мои слова уже проверены. — Это вполне соответствует извращенной ксенофобии  корпоративного менталитета. Но какой же такой законный бизнес Центавра требует подобной встречи? — Он иронически ухмыльнулся.
— Я думаю, вы знаете, — сказал я.
Он расцепил руки.
— Полагаю, ты расскажешь мне, ведь я не телепат. А я — телепат. Он должен был знать, что при личной встрече спрятать от меня мысли будет трудно. Возможно, это значило, что его клиенты и сами заинтересованы в переговорах. А может, что при неблагоприятном исходе встречи меня просто легче будет убить.
— Они хотят знать, почему вы пытаетесь убить Дэрика Та Минга.
На секунду его взгляд стал рассеянным. Сперва я подумал, что это от удивления, но затем понял, что его мозг прислушивается к чему‑то — к кому‑то, кто находится на другом конце дистанционной связи. Все заинтересованные в этом деле лица, вероятно, следят сейчас за нами через его модуль на безопасном, гарантирующем анонимность расстоянии от меня и друг от друга.
— Скажи, почему они уверены, что вообще кто‑то хочет убить Дэрика Та Минга? Я так понял, что ты спас от покушения именно леди Элнер. Разве ты не работал ее телохранителем?
Мика был прав: они знали обо мне все. Кроме одного: что знал о них я.
— Да… однако тот, кто пытался вывести из строя Дэрика, не знал одной вещи: на самом деле никто не пытался убить леди Элнер. Те покушения были лишь сюжетным звеном заговора Центавра, нацеленного на то, чтобы удержать контроль над леди и ее долей в ЦХИ. И когда Рынок направил удар на Дэрика, выдав его за покушение на Элнер, он промахнулся. Так Центавр и узнал, что мишень — не леди.
Правитель посмотрел на свои ноги, чтобы скрыть тот факт, что он опять нас не видит, получая ответ от своих слухачей по обратной связи. Я почувствовал, как Мика смотрел на нас с любопытством восхищением‑страхом, превращающими его мозг в нейронный суп.
— Очень интересно, — сказал наконец Правитель после длительной паузы, признавая вслух, что я чертовски озадачил целую кучу рыночников.
— Кто‑то, по‑видимому, сделал ошибочный поворот в зальном лабиринте корпоративной игры… Но почему Центавр так уверен, что мишень — Дэрик Та Минг?
Я сделал глубокий вдох и шагнул с обрыва:
— Им сказал я.
— Черт! — прошептал Мика, так тихо, что я едва его услышал.
Подбородок Правителя дернулся вверх. Он бросил острый, напряженный взгляд на Мику, потом на меня. Внимание его опять на секунду погасло. Мика страшно напрягся — и у меня словно нерв защемило.
— Как ты узнал? — прозвучал ледяной голос Правителя.
Я вымучил из себя улыбку:
— Я — телепат. Выяснять — в этом я мастер. — Я надеялся, что блеф окажется достаточно правдоподобным, чтобы удовлетворить детектор лжи и удержать Правителя от попыток залезть поглубже, заставить меня выдать своих помощников. — Я знаю, что вы пытаетесь его убить, но не знаю почему. Командиры хотят, чтобы я это выяснил.
Мускулы его плотно сжатого рта слегка расслабились.
— А ко мне зачем?
— Так легче.
Он опять рассмеялся, выпустив из носа струйку пузырей. Смех замер.
— Ты достаточно сообразителен, чтобы понимать: ты знаешь слишком много, чтобы приходить сюда, не рискуя ничем. Но ты все равно пришел, значит, — делаю я вывод — у тебя хранятся ключи от двери, которую ты еще не показал мне. — Мика посмотрел на меня в надежде, что он прав. Я надеялся на то же самое. — Мы предлагаем обмен информацией: я скажу, почему мы хотим Дэрика Та Минга, а потом ты скажешь, что надо тебе.
Я кивнул.
Правитель накрыл своими длинными пальцами‑плавниками переливающиеся концы кашне, чтобы проверять факты.
— Джентльмен Дэрик Та Минг уже несколько лет ведет с Черным рынком серьезные расчеты по наркотикам. Он и сам злоупотребляет ими, а также играет роль посредника между нами и винами, которые хотят потакать своим дурным привычкам, но не имеют его связей. Мы выдали ему кредит доверия и привилегий, и так слишком крупный для тех, кто приходит к нам из‑за Черты. Джентльмен Дэрик — не обычный член Конгресса, это очевидно… Но привилегии предоставлялись в ответ на понимание того, что срок их действия кончится, если он обманет наше доверие или вмешается в наш бизнесе — в том или ином виде. То есть фактически он обещал учитывать наши интересы при голосовании по вопросам, связанным с прибылями от наркотиков…
Теперь я понял, какой еще способ открыл Дэрик, чтобы нажечь родную семью. И вдруг я увидел, где затор.
— Голосование по дерегуляции пентриптина, — сказал я.
Правитель слегка приподнял голову, волна его волос колыхнулась, коснувшись плеч, как мягкое крыло.
— Да…
— Если дерегуляция пройдет, это срежет ваши прибыли. — Я подался вперед. — А он поддерживает ее, поддерживает усилия Страйгера протолкнуть дерегуляцию. Он вынужден, поскольку это чрезвычайно важно для его семьи и он не может идти против нее. — Дэрик мог быть сумасшедшим, но не настолько. — Поэтому вы хотите его выбить. Так?
— Именно, — сказал Правитель слегка напряженным тоном. Рука его потянулась к голове, коснулась ее и опустилась.
— Но почему просто не перекрыть ему наркотики? Зачем убивать? Как пример, чтобы другим неповадно было, если кто‑нибудь окажется в такой глубокой заднице?
— Ни то, ни другое. — Судя по его виду, он успокоился: я задавал вопросы, а не отвечал на них сам. — Джентльмена Дэрика считают слишком ненадежным для лица, которому можно доверять при данных обстоятельствах. Пусть мы перекроем ему доступ к наркотикам, но у него достаточно влияния, чтобы доставить нам серьезные неприятности со Службой Безопасности. Он нарушил договор, а мы не можем допустить этого. Страдает… бизнес.
Я откинулся на спинку скамьи, покачиваясь вместе с окружающей меня водой и наблюдая, как фонтан сплетает из света и извилистых нитей воздушных бусинок причудливые объемные узоры — живые, беспрестанно меняющиеся. Это напоминало мне информацию, проходящую сквозь тело обособленной реальности. Дэрик не знал, что Черный рынок покушается на его голову — Рынок так устраивало. Убить члена правления синдиката и Конгресса — это вам не блоху раздавить. Я разузнал и рассказал все Службе Безопасности Центавра, и из‑за этого им стало гораздо труднее закончить начатое. Но они закончат в любом случае, чего бы это ни стоило, если я не приведу веских доказательств в пользу обратного. А если не смогу, то стану трупом раньше Дэрика.
— Твоя очередь. — Голос Правителя как бы слегка подтолкнул меня. И я не смог вспомнить, чтобы я когда‑нибудь видел выражение лица более испуганное, чем его улыбка.
Я спросил себя, почему мне так трудно дышать: из‑за моего костюма или из‑за выражения его глаз.
— Я пришел, чтобы заключить сделку.
До этой секунды я не был уверен, какие слова вылетят из моего рта. Но, услышав их, я понял, что решение было у меня в руках еще днем, когда я вышел из офиса Элнер. И хотя я спал все это время, мой мозг собирал фрагменты в единую картинку. И теперь то, что я услышал, поставило последний кусочек мозаики на свое место. Внезапно план действий раскрылся передо мной — ясный, четкий; а мысль стала такой же отточенной, как лезвие ножа у меня под горлом. Выбора не было. Я лишь надеялся, что смогу убедить Рынок, не посвящая его во все детали, что выбора нет и у них.
Правитель все так же наблюдал за мной, ждал; тело его плавно покачивалось в медленно текущей воде.
— Итак? — сказал он.
— Центавр хочет, чтобы Дэрик жил… — Я секунду помедлил, собираясь с мыслями. Аргентайн тоже. Я сказал самому себе, что мои мысли на этот счет значения не имеют: бизнес есть бизнес, как говорил Брэди.
— К их сожалению, — пробурчал Правитель, — мы никогда не нарушаем своих обещаний.
— Но решающее голосование по дерегуляции еще не состоялось.
— Да. Но дерегуляция будет одобрена. Несмотря на наши усилия. Соджонер Страйгер влиятельнее нас. Мы не можем позволить себе сильно высовываться.
— Он же командирская марионетка. Влияние Страйгера идет от них. Но он хочет занять вакансию в Совете, кандидатом на которую — леди Элнер. И, если дерегуляция пройдет, он и должность получит. Тогда, перестав быть марионеткой, Страйгер начнет играть роль Бога во плоти.
Правитель слегка нахмурился, и взгляд его снова стал рассеянным, когда он выслушивал сообщения с того конца провода.
— Интересно. Но едва ли нас касается.
— Вы не… — у меня вдруг сорвался голос. Я сглотнул слюну и начал снова: — Ваши дороги расходятся. Страйгер хочет использовать дерегуляцию, а с ней — и власть, чтобы раздавить людей — таких, как вы и я. Сейчас легионеры вас почти не трогают. Но что, если, оказавшись в Совете, Страйгер произведет на них то же впечатление, как и на всех остальных? Даже шеф безопасности Центавра считает, что Страйгер — темная лошадка.
Правитель помрачнел.
Я нажал, почувствовав, что в нем зашевелилось сомнение:
— Думаю, что Страйгера еще можно остановить и провалить дерегуляцию. Выставить Страйгера в невыгодном свете — и он не сможет перетянуть голоса. — Тут я заметил, как в глазах Правителя вспыхнули огоньки интереса.
— Но Дэрик должен остаться в живых, иначе это не может состояться.
— Не может состояться? — спросил он. — Не «не состоится», а «не может состояться»? — Я кивнул. — А почему ты уверен, что Страйгера так просто завернуть? Особенно если ты говоришь правду и Страйгер себе не хозяин?
У меня сжались кулаки.
— Потому что он — человек.
Правитель посмотрел на свои перепончатые лапы.
— Объясни.
— Не могу… Я и сам не знаю все точно. Но Центавр связывается со Страйгером через Дэрика. И Дэрику придется сыграть свою роль, иначе это не может сработать.
— За этим стоит Центавр? — Правитель поднял на меня глаза. — Почему? Ведь, если дерегуляция проходит, они получают внушительные прибыли?
— Если Дэрик умирает, они теряют много больше: кресло в Конгрессе может перейти к другой корпорации. Плюс Та Минг — член правления. Джентльмен Харон предпочтет живого сына увеличенным прибылям.
Интересно, что предпочел бы Харон, узнай он, кто есть Дэрик на самом деле.
Правитель молчал, глядя на фонтан, но не замечая его. Выражение его лица постоянно менялось, пока мозг выслушивал с десяток информантов.
— Нет… — наконец произнес он, поворачиваясь ко мне. — Если не сможешь привести более конкретных доказательств того, что еще рано опускать Дэрика Та Минга в Молчание.
Я намертво вцепился в край скамьи, стараясь не показать ему свое отчаяние. Раскрой я ему все, он, вероятно, сочтет меня сумасшедшим. И я не уверен, что он ошибется. Но я знал — чуял все это время, что знаю: Центавру Дэрика не выкупить, Рынок не снимет его со своего крючка. И Дэрику не спастись, даже если он превратится в тень.
Но если Рынок оставит Дэрику жизнь, то сможет получить желаемое — да и я тоже: Страйгера. Если бы только у меня хватило духу провернуть это…
— Послушайте, — сказал я, — вы не можете подождать исхода голосования? В конце концов, что для вас стоит пауза в несколько дней? Если он соглашается, играет свою партию и дерегуляция не проходит, он погашает свой долг и, может быть, вам не придется убивать… Сейчас вам стало труднее убрать его незаметно. И если он умрет до голосования, то ни один черт в мире не остановит дерегуляцию, и тогда вас ждут потери. Что против этого значат несколько дней?
Правитель стоял покачиваясь, как морская водоросль, и сквозь его глаза на меня смотрело еще множество глаз.
— А если дерегуляция пройдет?.. — медленно проговорил он.
— Тогда вы можете… угомонить Дэрика. — Я встал, контролируя каждое свое движение, потому что не мог позволить себе выглядеть глупо.
— Мы подождем, — сказал он. — Будь уверен. Передай ему мои слова. — Поколебавшись, он добавил: — Более того, под нажимом обстоятельств мы, может, будем вынуждены позаботиться о здоровье Соджонера Страйгера…
У меня в ушах зашумела кровь. Но я сказал только два слова:
— Тогда договорились. — Слова прозвучали утвердительно, потому что сомнений у меня не было. Все голоса, жужжащие требованиями в его нейронных схемах, наконец сказали одно и то же. Я проплыл немного вперед, вытянул одетую в резину руку. Правитель хлопнул по ней своей лапой: странное скользящее прикосновение, точно встретились два крыла.
— Решено.
Мика подплыл сзади. Правитель посмотрел на него и просигналил:
— «Мой привет Ичибе. Передай, что он заполучил хорошего парня. Я уважаю преданность другу». Мика кивнул, не решаясь улыбнуться.
— Я рад, что ты пришел, — сказал мне Правитель. — Полезная встреча. Я рад также, что мы сошлись в чем‑то. Надеюсь, все пройдет благополучно. В противном случае заинтересованным лицам грозят серьезные неприятности… — Он опустил глаза, потом снова посмотрел на меня: — Если пройдет, может быть, ты рассмотришь предложение сделать для меня кое‑какую работу… когда‑нибудь.
Если я выживу.
— Я подумаю, — ответил я.
Он улыбнулся:
— Тогда надеюсь обоих вас увидеть. Доброй ночи, джентльмены. — Он повернулся и медленно стал подниматься по лестнице.
Когда он исчез в потолке, створы шлюза, описывая полукружия, поползли в стороны.
Барахтаясь, мы поплыли через ворота шлюза к выходу. Когда лодка взяла курс на город, Мика, оглядываясь назад, вздохнул с облегчением или, может быть, с сожалением.
— Выдержки у тебя куда больше, чем здравого смысла, брат, — сказал Мика. — Но ты запустил‑таки машину.
— Да.
— По твоему виду не скажешь, что ты рад.
— Не рад. — Я закрыл глаза.
— Потому что и ты теперь в списке, если дерегуляция пройдет? — Мика сказал это как бы вскользь, но сам подумал о том, что, если случится худшее, он ничем, ничем не сможет мне помочь.
Я скорчил гримасу.
— Что об этом волноваться? У меня есть другие, срочные дела.
Мика неодобрительно покачал головой и снова оглянулся на замкнутый мир Правителя, исчезающий, как воспоминание, за нашими спинами.
— Ты все устроил? Он сказал, что хочет увидеть нас еще раз, — сказал он мечтательным тоном, широко и самодовольно ухмыляясь.
— Да, я польщен. — Я открыл один глаз, чтобы посмотреть на Мики. — И вообще, я очень тронут: уж он так рад был… что ему не пришлось, поднявшись по лестнице, пропускать через воду в той комнате электрический ток.

Глава 28

Добравшись до Пургатория, я встретил швейцара Аргентайн, возвращающегося на день домой. Он/а прожестикулировал/а фразу, которая могла означать и добрый день и пошел ты на… Мне показалось маловероятным, что какое‑либо из пожеланий исполнится.
Я углубился в нутро клуба, подхватив по дороге со стола целую горсть объедков. Голодным я не был, да и объедки на вкус напоминали требуху, но я все равно ел, поскольку не мог вспомнить, когда в последний раз питался или хотя бы чувствовал голод. Аргентайн и ее симб еще отдыхали — гроздь тел в глубине пустой сцены в пустой комнате. Я шел через танцплощадку, сопровождаемый редкими обрывками музыки, которые вспыхивали и гасли снова, вливаясь в чью‑то мелодию.
Я вскарабкался на сцену, смутившись, когда музыканты заметили меня и шесть голов разом повернулись в мою сторону. Клуб был закрыт; они не ожидали, что кто‑то придет к ним сейчас, когда они опускались на землю, выходили из штопора мистерии. Двое из них лежали, лишь наполовину стянув с себя костюмы, в полуголом виде, но вовсе не поэтому они чувствовали себя обнаженными. А потому, что их застали на границе симба и реальности: уже не единое бытие, но еще и не обособленные индивидуумы.
Я остановился.
— Простите. Приду позже, — сказал я и пошел было к выходу.
— Подожди минуту, — окликнула Аргентайн.
Я слышал, как она поднимается, идет через сцену; потом почувствовал, как ее рука схватила мою, чтобы развернуть меня.
В ее глазах еще плавал сон, но слепящий луч желания узнать вспорол туман в ее голове, и Аргентайн сказала:
— Куда ты ходил со своим другом с Рынка?
Я взглянул на ее руку, держащую меня за запястье.
— Ходил добывать для Дэрика отсрочку казни.
Пальцы Аргентайн сжались, потом разжались, и рука упала.
— Добыл? — выдохнула она, боясь произнести слово.
— Да. На пока.
— Что это значит? — По лицу Аргентайн пробежала тень.
— Это значит, что если Дэрик Та Минг поможет мне подставить Страйгера, тогда, возможно, Черный рынок забудет о своем желании его убить. Они хотят этого, потому что Дэрик помогает Страйгеру добиваться отмены вето. Если они теряют на этом, то потеряет и он.
Аргентайн слабо качнула головой, снова впадая в оцепенение.
— Рынок охотится за Страйгером?
— Нет. Я.
— Ты?.. — Она ошарашенно уставилась на меня, издав горлом странный звук, не совсем похожий на смех.
— Да.
— Не могу об этом сейчас, — махнула рукой Аргентайн. — Сюрреализм какой‑то… — Она повернулась, чтобы уйти.
— Аргентайн, подожди, — сказал я. — Мне нужна твоя помощь.
Наконец я заставил себя попросить о том, о чем раньше попросить был не в состоянии.
— Помоги мне добиться этого.
— Я? — обернулась Аргентайн. Ощущение нереальности происходящего усиливалось в ней с каждой минутой. — Как?
— Симб. Ты говорила, что научишь меня работать с ним.
— Да просто шутки ради. Я и не думала вмешиваться с симбом в политику. Боже мой! Ты сказал, что мне  ты не хочешь неприятностей.
— Спасти Дэрика?..
Аргентайн замолчала, вдруг отводя взгляд.
— Если тебе нужен симб, они готовы согласиться. — Аргентайн пошла в глубь сцены, к музыкантам, о чем‑то тихо с ними поговорила, стоя внутри пестрого облака музыкальных фрагментов. Я ждал, стараясь прочистить гудящий мозг настолько, чтобы объяснить все, когда понадобится.
Спустя минуту Аргентайн вернулась.
— Сперва они хотят узнать все. И я тоже.
— Я так и думал.
— Тогда пойдем.
Мы отправились за кулисы и, пройдя коридор, вошли в комнату, по виду жилую. Разномастная мебель, выглядевшая так, словно ее притащили с улицы, выстроилась мягким заграждением вдоль звуконепроницаемых стен. Стены были увешаны голографическими барельефами их любимых артистов. Старые музыкальные инструменты, которые никогда не предназначались на роль органов‑трансплантантов, валялись, разбросанные по мебели, как детские игрушки. Уют, покой, реальность — полная противоположность передней части клуба.
Музыканты симба расположились передо мной — сидя, стоя, развалившись на грязном ковре… но поддерживая между собой физический контакт: пальцы гладили волосы, руки держались за щиколотки; тела лежали друг на друге, полусвисали из объятий. Пока они наблюдали за мной, глаза их прояснялись. Я мог чувствовать, что они все еще переключают реактивные центры в своих головах, выходя из почти автоматически запускаемых режимов усиленного кибернетикой творческого процесса. Я никогда не чувствовал ничего подобного: у большинства людей усилены логические и общие функции мозга, а не творческие.
— Как рука? — спросил Аспен.
Я посмотрел на ладонь:
— Действует.
Аргентайн устроилась на подушке рядом с Кироку, волынщицей, наблюдая за мной медными недоверчивыми глазами.
— Хорошо, — сказала она, — колись, малыш.
Я опустил глаза, чувствуя на себе пристальные взгляды, оценивающие мой спектакль.
— Думаю, все вы знаете, что я работал на Центавр, охранял леди Элнер. Полагаю также, что все вы видели Соджонера Страйгера. Сейчас я собираюсь рассказать вам, что знаю о нем я.
И я рассказал им, что за существо живет внутри этой идеальной раковины, о его отношении к псионам, о том, чего он хочет от дерегуляции пентриптина и что сделает, если получит кресло в Совете. Как командиры, которые поставили на Страйгера, в случае выигрыша получат нечто неожиданное.
— Вы, конечно, уже знаете кое‑что о леди Элнер. Она тоже претендует на вакансию в Совете. Она достойна ее. Но леди не имеет поддержки — такой, как у Страйгера, и Страйгер сделал все возможное, чтобы она проиграла. Он даже меня использовал. Леди грозит проигрыш, а Страйгер собирается выиграть, и в случае его успеха целая Федерация изменит свое отношение к выродкам в худшую сторону… Я — выродок и принял это близко к сердцу. Но, может быть, вам все равно, это не ваша проблема…
— Эй, смотри, никто не говорил так, — вполголоса сказал Миднайт.
— Но как ты собираешься остановить Страйгера, раз леди Элнер не может? — спросил Аспен. — Ты думаешь совершить политическое убийство?
— Он считает, что мы достаточно плохо себя ведем, чтобы убить Страйгера, — вставил кто‑то из музыкантов. Раздался смех вперемешку со звуками синтезаторов.
Я подождал, когда смешки прекратятся, и сказал:
— Еще кое‑что о Страйгере. — Тут я посмотрел на Аргентайн. Ее напряженный взгляд застыл на моем лице. — Он не только ненавидит выродков. Ему нравится причинять им боль… Вы помните девочку, которую привел сюда Дэрик?
— Это сделал Страйгер? — недоверчиво спросил Аспен.
— Она была выр… псионом? — эхом перекрывая Аспена, спросила Кироку.
Я кивнул:
— Дэрик — связной Центавра в делах со Страйгером. Он также личный сводник Страйгера — поставляет ему жертвы.
— Вот дерьмо… — пробурчал кто‑то.
— …извращенец?
— Дэрик. Надо думать…
— И что мы можем сделать? — спросила Рэйа, тоже волынщица.
— Я и подвожу к этому так быстро, как могу! — Я потер щеку, пытаясь успокоить зуд, расползающийся под кожей, словно мурашки.
Она пожала плечами.
— Итак, он извращенец. Почему бы просто не рассказать об этом всем?
— Все не так просто. Сдвинуть с места Конгресс нелегко. Я хочу показать им, что значит… Хочу заставить весь этот долбаный Конгресс почувствовать себя жертвами, все остальное ничего не изменит… — Я сжал кулаки и разжал щупальца, открывая мозг.
Музыканты задергались, нестройный хор их бесконтрольных ругательств пропел что‑то в какофоническом ключе. Они трясли руками, потирали головы и, наконец, взялись друг за друга чуть крепче.
— Черт! — сказала Аргентайн, переводя дух. — Ну хорошо, ты можешь сделать всем больно. При чем тут мой симб? Мы не нужны тебе, раз ты способен одной мыслью проутюжить весь Конгресс.
— Нет. Так не пойдет. Если я приду туда и заставлю их блевать, они поджарят меня, и все это только докажет, что Страйгер не ошибался насчет псионов. Однажды он уже попытался использовать меня против леди. И я не собираюсь предоставлять ему вторую такую возможность. Мне понадобится запись, доказательство того, что он делает… Как это на самом деле чувствуется. — Я оглянулся на Аргентайн. — Ты сказала, что можешь подавать ощущения в симб, верно? Могу я записать их и вставить в свое шоу?..
Аргентайн резко подалась вперед и вся сжалась, не слушая меня.
— О Боже… Что ты хочешь?.. Ты имеешь в виду, что ты хочешь от Дэрика, чтобы он разрешил Страйгеру его пытать?
— Дэрик?.. — переспросил я и почувствовал, как застыла Аргентайн, поняв, что проговорилась. — Дэрик не псион, — с легким замешательством произнес я. Из голов музыкантов вытекало любопытство. Аргентайн забилась обратно в подушки. (И если тебе все еще не наплевать на него, ты должна найти способ заставить себя поверить в это.) Аргентайн хрипло выдохнула, потерла висок и посмотрела на меня с благодарностью, но и с дымкой обиды во взгляде.
— Конечно нет… — пробормотала она. — Тогда ты хочешь, чтобы мы записали, как Страйгер избивает до потери сознания другого выродка, да?
— Да. Точно так.
— Господи! Ты настоящий вип. Разве нет? Теперь ты намереваешься подобрать на улице какого‑нибудь несчастного ублюдка, который будет настолько жалостлив, что разрешит такому чудовищу, как Страйгер, сотворить с ним…
— Нет. — Мое лицо запылало. — Я уже добыл своего несчастного ублюдка.
Аргентайн осеклась.
— Кто?
— Я.
Она смотрела на меня вопросительно, как будто ожидая, что я засмеюсь и что это просто идиотская шутка.
— О Господи! — наконец выговорила она. — Ты не шутишь.
— А ты считала, что я использую кого‑то, чтобы выжать Страйгера? Я не Дэрик, — сказал я, садясь на диван и вытирая потные ладони о штаны. Внезапное всеобщее молчание, как какой‑нибудь зверь, тяжело прыгнуло мне на спину.
— Ты сказал… что тебе в этом деле нужен Дэрик. Зачем? — спросила Аргентайн.
— Он должен меня подставить. Страйгер — не идиот. Не могу же я просто прийти к нему и сказать: «Будьте добры, измочальте меня до полусмерти». Все должно выглядеть естественно. Однако если Дэрик предложит Страйгеру добыть меня как жертву, он поверит.
— Но ты работаешь на Та Мингов, на Центавр, — ты спас им жизнь, — запротестовала Аргентайн. Ее мозг все еще бился и метался, как подстреленная птица.
— Уже не работаю. Так думает Страйгер. Дэрик, вероятно, уже рассказал ему, как Харон от меня избавился. Я дегенерат, я совратил леди Ласуль. Я вонючий выродок‑насильник — что касается меня и Та Мингов. — Объясняя все это, я слушал себя как какого‑нибудь незнакомца, рассказывающего о ком‑то еще. — Друзей у меня нет… Никто не защитит… — Моя рука неожиданно и резко поднялась ко рту. Я с усилием опустил ее, заставил себя перестать считать сверкающие камни на расшитой созвездиями тунике Аргентайн. — Страйгер меня люто ненавидит, — продолжал незнакомец с ледяным спокойствием, — так же, как и я его. Все отлично.
Это безумие, — Аргентайн поднялась и пошла в другой конец комнаты. Вдруг, резко обернувшись, она спросила: — Что, если он убьет тебя?
— Я тоже не дурак. Обеспечу себе защиту. Я не собираюсь доводить дело до серьезного. Того, что мне нужно, вполне хватит, чтобы хорошенько врезать этим выскочкам из Конгресса по яйцам. Сомневаюсь, чтобы они вообще когда‑либо чувствовали настоящую боль. Выбить из них дерьмо не составит особого труда. Это я смогу выдержать. — Мои губы онемели. Я вскочил на ноги: кромешная тьма внутри меня не давала покоя, заставляя двигаться. — Вы выручите меня или нет?
Все молчали. Никто не сказал «нет». Но они не знали, куда смотреть, поскольку никто не хотел смотреть сейчас на меня.
— Что мы должны делать? — спросила Аргентайн после долгой паузы.
— Научить меня, как использовать симб, чтобы сделать запись. Разрешить воспользоваться вашим оборудованием на один вечер. Это все.
— Тебе потребуется гнездо подключения, переходник.
— Знаю.
Я не мог использовать для входа трюк Мертвого Глаза там, где требовалась запись.
— Аспен, — махнула рукой Аргентайн. Аспен кивнул и отправился за своим медицинским снаряжением.
— Знаешь, это может не сработать, — Аргентайн повернулась ко мне. — Когда я сказала… — ну, о том, чтобы заставлять людей проживать… Никто никогда этого не делал.
Часть ее мозга боялась, что затея не сработает, а другая боялась, что сработает.
Я промолчал, поскольку боялся еще больше Аргентайн. Мои пальцы беспокойно ощупывали потрескавшуюся обивку дивана; наткнулись на что‑то твердое: прямоугольный, с закругленными углами, брусок ржавого металла с рядом квадратных дыр на ребре, напоминающий зубастую ухмыляющуюся пасть. Я стал вертеть железку в руках.
— Ты имеешь хоть какое‑нибудь представление о том, как работает симб? — немного раздраженно спросила Аргентайн.
— Нет.
Она, прислонилась к Кироку, как к спинке кресла.
— Мы все тяжело усилены. Если не ошибаюсь, тебе это не нужно, поскольку ты можешь подключаться к нашим головам напрямую. Симб работает так: у каждого музыканта свой репертуар — новые песни, импровизации — словом, все, что они могут выжать из своей системы. Репертуары друг друга не повторяют. Каждый играет свои ритмические фигуры — уникальные, ну ты знаешь, автономные. Но через схему симба они сплавляются в единое целое — в общий узор. Усиление позволяет нам импровизировать — достаточно быстро и гибко, чтобы отслеживать мелодию и, если получается хорошо, поддерживать ее течение и гармонию. — Кироку с улыбкой взглянула на Аргентайн и поцеловала ей руку. — Иногда мы играем так, чтобы слова и музыка каждой отдельной песни ложились в одну и ту же тему: сплетаемся друг с другом, как нити в ткани. — Для наглядности Аргентайн сцепила пальцы. — Иногда кто‑то берет отдельную тему, и мы позволяем ей вырваться, взорваться. — Она взмахнула руками. — Но все это идет от одного сердца и вернуться обратно должно в тот же центр, слиться к концу воедино. Это как космос, понимаешь? Расширение и сужение универсума, центробежные и центростремительные силы, движение миров и солнц… — Руки Аргентайн начали описывать в воздухе круги. Сама Аргентайн мысленно унеслась куда‑то далеко, забывая, с кем она говорит; не задаваясь вопросом, почему, когда она готовится объяснить самые свои глубины, объяснения с языка не идут — их просто нет. Музыканты заслушались ее словами, потерялись — каждый в своих замкнутых образах чувства внезапного прозрения.
— Как соитие, — пробормотал я.
— Что? — возвращаясь в реальность, спросила Аргентайн.
— Ничего, — я опустил голову, вертя в пальцах железку.
— Ты имеешь в виду секс? — спросила Кироку в глупо хихикнула.
Я, не поднимая глаз, качнул головой.
— Псионы могут это делать. Не часто. Это значит — открывать свой мозг другому полностью, пока не станешь как бы одной личностью в двух телах…
Я подумал о Джули; о том, как наши сознания вспыхнули тогда диковинными цветами, разгорающимися все ярче и ярче… как в одно мгновение бытия вне времени пустота внутри меня заполнилась ответами — всеми, какие я только хотел узнать в жизни, покоем, пониманием, любовью…
— Мне это напоминает секс, — сказала Аргентайн, странно усмехаясь.
Я поднял глаза к потолку, хотел добавить ей кое‑что, но передумал. Затем сказал:
— Мне кажется, что большая часть публики, наблюдающей за твоими действиями, не улавливает добрую половину их сути. Чтобы понимать мистерию, зрители тоже должны кибернетизироваться.
— Да. Я знаю. Поэтому я завидовала тебе — тому, что ты сотворил в клубе в первую ночь… Но они вобрали столько, сколько могли, и если они получили удовольствие, то больше их ничто не беспокоит. Да и, в конце концов, мы делаем это не для них.
— А что насчет образов — голографического реквизита, что я тогда видел? Откуда он?
— Это Аргентайн, — вставил Джэкс. — Она — дух. Проецирует видения. Пускает ток.
— Заткнись, — оборвала его Аргентайн. Я удивился ее внезапному раздражению. Она боялась, что будет выделена, отрезана, обособлена от группы — боялась, что рок поджидает момент, чтобы швырнуть ее вниз; что из середки всей этой техники следит за ней око дьявола.
— Мы все в равней степени ткем узор. Я внушаю им образы, от которых в этом мире я отмахиваюсь, да.
Я подбираю и смешиваю краски. Контролирую зрительный ряд. Но фрагменты снов принадлежат всем нам.
Я понял, что она права: все усиление в галактике вместе взятое не может заставить их сплавиться настолько, чтобы стать узором, пусть даже человеческие половинки с их человеческими «я» и хотели бы объединиться. Меня заинтересовало: мозги ли, перестроенные подобным образом, делали существование симба возможным, или первым и самым трудным актом творческого действа был верный подбор личностей для мистерии? И сколько времени это продлится? И вообще: как долго сложное единство может оставаться единством и не рассыпаться?
В комнату вернулся Аспен со своим чемоданчиком в руках и сел рядом со мной.
— Наклонись.
Мое тело напряглось, сопротивляясь, когда он попытался заставить меня вытянуть шею.
— Расслабься, — сказал Аспен, приклеивая мне на шею полоску анестетика. — Ты ничего не почувствуешь.
Я вовсе не боли боялся, но промолчал и нагнул голову. Пока Аспен вживлял мне биопровода, я не чувствовал ничего, и только в самый последний момент ощутил, как что‑то мелко‑мелко забилось внутри моего черепа, точно там затрепетали, зазвонили крошечные колокольчики. И все кончилось. Прокалывать ухо было больнее.
— Ты чувствуешь его? — спросил Аспен. — Да.
— Хорошо. Тогда ты ожил. — Аспен протянул зеркало. — Один из нас. — Он удовлетворенно ухмыльнулся.
Я приподнял с шеи волосы и взглянул в зеркало, чего мне очень не хотелось делать. Потом дотронулся до свежей отметины — там, где сидела синтетическая плоть. Какое‑то пятно — и ничего больше. Я посмотрел на свое отражение, на круглые, абсолютно нормальные зрачки. Один из них.
— Испытай на нас, — сказал Аспен, все еще ухмыляясь. Он уже успел забыть, для чего мне это надо или какие мне грозят неприятности. Или, может быть, до него даже не дошла суть дела.
Я оглядел кружок музыкантов: они ждали, хотели почувствовать что‑нибудь…
— Я не хочу сейчас пробовать, — сказал я, опуская глаза. — Просто расскажите, как заставить его делать то, что мне нужно. Как записывать то, что со мной происходит, и как скормить запись головам Конгресса?
— Мы не можем, — сказала Аргентайн, чувствуя, как терпение ее истощается. — Как я уже говорила, мы такого никогда не делали. Тебе придется включиться в цепь, чтобы мы смогли протестировать тебя. Симб рассчитывает сенсорное подключение образов, звука и иногда даже запаха, но мы никогда не пробовали закодировать ощущение, охватывающее тело полностью. Я не знаю, сможет ли симб вообще распорядиться таким непредсказуемым ощущением, как… как твоя боль. — Аргентайн выговорила это слово как непристойность, и в глубине души она считала непристойностью то, как я намеревался использовать ее оснащение. — Нам нужно считать показатели твоей нервной системы.
— Что я должен делать? — спросил я, вставая.
— Просто остаться на месте, — сказала Аргентайн, и я сел опять. — Настрой переходник на прием и старайся поймать музыку.
Я мысленно подключил переходник; он пронзительно завизжал, ярко засветился и затрещал в моей голове: безумная чужеродная жизненная энергия.
— О Бог мой!.. — Я закрыл лицо руками, надавливая пальцами на глаза, пытаясь стереть, убрать из мозга широкие, как полотно дороги, расплавленные полосы контактов, ведущих меня к испуганным лицам музыкантов. Шершавый, как наждачная бумага, эфир постепенно успокаивался, когда мозг снял его параметры и — бит за битом — очистил себя от всего лишнего, не относящегося к делу. Я сморгнул, увидел, как музыканты расслабились, и почувствовал, что уже начинаю обретать способность видеть их облегчение сквозь эфирные помехи.
— Я читаю тебя… и тебя, — показывая пальцем на музыкантов, пробормотал я, когда смог различить необработанные показатели звучаний каждой из их инструментальных систем. Данные вспыхивали в моем черепе, как вспыхивают перед глазами разноцветные крути, когда надавливаешь пальцами на веки.
— Где ты? — спросил я у Аргентайн — единственной, для кого я не смог обнаружить канала связи.
— Ты сидишь на моем месте, играешь духа, мою роль, — отозвалась она. — Я просто слушаю и считываю тебя. Чтобы делать то, что ты хочешь, тебе придется играть духа. Ты сидишь за моим терминалом.
— Я — в твоей голове?
— Не совсем. Только на связи. Я не могу тебя чувствовать.
Я кивнул, хотя и сомневался, что понял Аргентайн; я доверился ей целиком и полностью, поскольку выбора у меня не было.
— Что ты чувствуешь? — Аргентайн никогда не снимала реакции с псиона.
— Что у меня в штанах копошатся крысы. Как, черт возьми, вы выдерживаете?
— Я привыкла. Во всяком случае, это не беспокоит меня так сильно… — Аргентайн отвела взгляд от того, что она там увидела на своем встроенном сканере, и сфокусировалась на моем лице. Затем медленно подняла руку и дотронулась до головы.
— Помнишь, я говорила, что ты чувствуешься как шелк?..
— А! — наконец‑то понял я. — И что теперь?
— Раскройся, пошли какое‑нибудь сообщение обратно. Прикажи им принять его, расслабься. Передай что‑нибудь простенькое.
Я и был в состоянии послать только «что‑нибудь простенькое». И я сделал это, смущенно и неуклюже, подбирая мысли и как бы насаживая их на вертел, посылая их, как в воронку, в жесткие схемы светошума, замершие в режиме ожидания, — в системы сканирования, которые каким‑то образом проникли в мой череп, очутились не снаружи, а внутри меня. Схема симба распознала лишь узкий диапазон команд, узкую полосу частот и осталась абсолютно слепой ко всему прочему. Все это напоминало сотрясение мозга. Но я вспомнил, как я себя чувствовал без пси‑зоны, и понял, что сотрясение мозга все же лучше, чем небытие.
— Расслабься, — сказала Аргентайн. — Перестань воспринимать это как электрический шок.
— Я ничего не понимаю в сочинении музыки.
— Тебе и не нужно понимать, — мягко сказала она. — Это их дело. Ты просто дай им понять, что именно ты хочешь услышать. Тебя же не оценивают, постарайся влиться в симб. Для этого он и существует.
Я постарался расслабиться, вплестись в переплетение шести разных голосов инструментов, играющих одновременно. Я впустил их в мозг и, когда они заполнили его, сцедил обратно, пробуя достигнуть уровня, на котором контроль уже станет автоматическим. Мои мускулы начали сокращаться, отдаваясь во власть заполняющей меня музыки. Я всегда любил музыку. В Старом городе она звучала везде: выплескивалась из закрытых клубов и разбитых окон или металась в закупоренной бутылке — такой, например, как я. В Старом городе только музыка поддерживала во мне желание жить. Я пытался воскресить прежние ощущения, окунуться с музыкой в прошлое. Я отрешился от того, кто я, где я, что делаю; мне хотелось, чтобы происходящее внутри обернулось звуками ночного Старого города, рикошетом отскакивающими от низкой крыши мира. Не фокусируясь на каждом из музыкантов в отдельности, я мог смутно расслышать их всех, откликающихся шестью разноцветными голосами сразу.
Ощущения начали изменяться; внезапная волна острого наслаждения нахлынула, заливая меня. Она поднималась все выше и выше, пока не превратилась в пронзительный эхо‑сигнал… пока я не обрел над нею контроль, вплывая обратно в реку звука и чувствуя, как звуковые потоки вокруг меня разделяются и меняют свою форму.
— Хорошо, — тихо сказала Аргентайн. — По крайней мере, у тебя есть инстинкты. Теперь попробуй создать образ.
— Как? — проворчал я, недовольный тем, что пришлось прерываться и произносить слово вслух.
— Так же, как ты вел музыку. Сконцентрируйся на проводнике, укажи ему простую цель — лицо, что‑нибудь из вещей в комнате, чтобы сфокусироваться на нем, и начинай импровизировать, потом направляй его…
Я задал ему самую легкую — какую только мог придумать, — мишень — себя; тело мое двигалось в такт музыке. Я увидел, как мой собственный голографический образ, вспыхнув, материализовался в середине симба — он танцевал, окруженный мрачнеющими, надвигающимися на него стенами и потолком — танцевал так, как танцевал я много лет назад под чью‑то музыку в душной ночи Старого города. Я уставился на образ, забывая, что мне положено контролировать его… и вдруг образ задрожал, съежился и исчез. Музыка внутри меня начала расплетаться, распадаться на отдельные нити.
— Черт!
— Не волнуйся, — сказала Аргентайн. — Надо потренироваться. Это все равно, что натягивать штаны, перепрыгивая через забор.
Я улыбнулся, но лишь одной половиной мозга: вторая в это время старалась заново собрать то, что уже почти получилось. Я перебирал взглядом лица, начиная, наконец, понимать, какое требовалось доверие, дисциплина, контроль, чтобы играть свою партию. Сам творческий акт был только началом. И все это они проделывали без телепатии.
— Почувствовал что‑нибудь?..
— Да, — ответил я, почти не слушая ее, рыская в глуби искусственных коридоров в поисках потерянного образа.
— Что‑нибудь физическое.
— Да. — Я посмотрел на свою раненую руку и сжал кулак.
В искусственной электромагнитной сетке внутри коего мозга что‑то произошло: боль вылетела из меня и вернулась обратно — усиленная в шесть раз, выдавив из меня хриплый вздох. Потом снова ушла и снова вернулась — еще сильнее, запертая в круговой схеме связи, которую никто не знал как разорвать.
Вдруг связь заглохла: Аргентайн освободила меня, отрезав каналы. Я нырнул в подушки, жадно вдыхая сладкую пустоту свободы, как глотал бы холодную воду после изнурительного путешествия в пустыне.
В комнате воцарилось молчание. Ни единого звука, ни даже эха. Наконец Миднайт произнес:
— Черт… никогда не делай этого, парень.
Рэйа обняла его и притянула к себе.
— Не буду, — ответил я. — Во всяком случае, с вами.
Снова наступила тишина. Музыканты стали медленно вставать — по одному, по двое — обнимая друг друга, и, выходя из комнаты, бормотали извинения. Когда я поднял голову, в комнате осталась одна Аргентайн.
— Думаю, он работает, — сказала она чуть слышно.
— Да…
— На разомкнутой связи сигнал назад не вернется. Сейчас‑то связь была замкнута.
Я коротко рассмеялся.
— Тогда я не пережгу мозги Конгресса Федерации. И мне остается только позаботиться о том, чтобы натянуть штаны, перепрыгивая через забор со Страйгером на спине.
Аргентайн сдержала гримасу.
— Проблем не будет, если тебе нужно только закодировать ощуще… прямую запись твоего испытания. Ты прошел очень чисто. Некоторые люди так никогда и не могут научиться. А ты фокусируешься, как профи.
— Я и есть профи, — слабо улыбнулся я.
— Я знаю… — сказала она, на секунду отводя взгляд. — Тебе надо еще поработать. Экспериментируй, играй с нами. Могу сказать, что тебе не понадобится много времени, чтобы освоиться. Я хочу посмотреть, что получится, когда ты почувствуешь что‑либо по‑настоящему хорошее. — Она потупилась, когда смущение раздавило образ, выкристаллизовывающийся в ее мозгу.
Я, глядя в пол, согнал с лица всякое выражение. Потом поднял небольшой металлический брусок, лежавший все это время у меня на коленях.
— Что за штука? — спросил я, чтобы отключиться от того, что думала в эту минуту Аргентайн.
Она, мне показалось, обрадовалась перемене темы.
— А! Это… Рэйа купила в лавке старьевщика. Она очень старая, как и все здесь, — Аргентайн, начиная улыбаться, показала на другие инструменты, разбросанные по всей комнате. — Она пройти спокойно не может мимо старья и хлама, если только из него возможно извлечь музыку. Нам нравится играть на них… играть вместе с ними. Она сказала, что это называется арфой.
— А я думал, что у арф длинные струны. Как у пианино.
— Она сказала, что это губная арфа. Ты дуешь в ее зубы, и она производит шум. Попробуй.
Я попробовал. Она выдала целый хор нот, когда я дунул, и еще один хор, но уже прозвучавший по‑другому, когда я дунул во второй раз. Звук был глухой и сиплый; он положил свою руку мне на сердце и сжал его, о чем‑то мне напоминая, но я не мог вспомнить о чем. Я бросил ее на диван и встал.
— Возьми, если хочешь, — предложила Аргентайн. Я покачал головой и пошел к двери.
— Куда ты? — позвала она, большей частью потому, что не была уверена, знаю ли я это сам.
— Назад, в реальный мир, — ответил я.

Глава 29

— Да ты на ходу подметки рвешь, — сказал Брэди, когда я вошел в офис. Наклонившись над столом‑терминалом, он весь вытянулся вперед, как ищейка, вынюхивающая наркотики. Стол был такой же, как и на его крейсере: черный блестящий куб.
— Знаешь ли ты, какой штраф предусмотрен для псионов, носящих биоподключение?
— Идите вы со своим штрафом, Брэди, — скорчил я гримасу, повалившись в кресло. — Я знаю это куда лучше вас.
Судя по тому, как я себя чувствовал, они уже не могли ничего со мной сделать: все, что могло случиться, уже случилось.
— Где ты поставил незаконный переходник?
— Неважно. Вы ж не будете сдавать меня, — бросил я вызов Брэди, заставляя его подтвердить это; но наслаждаться тем, как он обтекает, я не мог, поскольку чувствовал себя паршиво. — Сейчас мне оно нужно. Я избавлюсь от него как только смогу. Носить эту гадость — уже само по себе наказание. И как только вы, твердолобые, выдерживаете?
Брэди, напрягшись всем телом, сверлил меня немигающим взглядом. Спустя несколько секунд тело его расслабилось. Это означало, что Брэди махнул на меня рукой, отказываясь объяснять поведение социального урода.
— Ну‑ну, смотри, — многозначительно посоветовал он. — Что ты выяснил насчет Дэрика Та Минга?
Я прислонился к спинке кресла, стараясь не обращать внимания на сухость во рту и не давая своему взгляду безостановочно бегать вдоль черных и острых, как лезвие ножа, граней его стола. Я посмотрел на широкое окно за спиной Брэди, на операционный комплекс Центавра, расползающийся — по мере того, как холодное ясное утро стягивало с него ночной сумрак, — по всему Лонгаю. Комплекс был таким же большим, как и город, стоявший на его месте раньше. Теперь я увидел, что вся обстановка этого офиса и даже цвета в нем были точно такими же, что и в каюте на его корабле. Брэди любил держать свой мир под контролем. Неудивительно, что ему не нравилось происходящее сейчас.
— Думаю, я выяснил, как вы можете спасти жизнь Дэрику.
Выражение его лица почти не изменилось, но мозг превратился в восклицательный знак.
— Как?
— Вам это не понравится. Вы рассказали Харону… джентльмену Харону, — уточнил я, поймав его недовольство, — о том, что произошло?
— Он знает, что Дэрик в беде. И что ты продолжаешь работать на меня здесь, на Земле.
— Ну и как он воспринял?
— Крайне предвзято, — сжав губы, усмехнулся Брэди. — Ну?..
Объяснить по кривой я не мог, поэтому рубанул прямо:
— Если он хочет видеть Дэрика живым, дерегуляция пентриптина не должна пройти в Конгрессе.
Брэди легкомысленно кивнул, посчитав, видимо, что он ослышался.
Я стал объяснять ему по новой: наркотики, связи Дэрика с Черным рынком, как Дэрик переступил через невидимую черту и что перешагнуть ее снова будет неимоверно трудно. С каждым моим словом нутро Брэди темнело все больше и больше: он начинал понимать, что сделал Дэрик с собой.
— Это невозможно, — наконец сказал он.
Но его слова не означали, что Брэди не поверил. Просто он не видел способа остановить дерегуляцию. Брэди медленно развернулся вместе с креслом ко мне спиной и задумчиво смотрел на комплекс Центавра — символ империи. Даже если Центавр и изменит вдруг точку зрения относительно дерегуляции, то, как считал Брэди, Центавру все равно не удастся заручиться поддержкой большинства, убедить випов голосовать «против» только ради спасения жизни Дэрика Та Мин‑га. Они могли бы спасти Дэрика, начисто изменив его идентификационные параметры и отослав куда‑нибудь в глухое место, но результат останется прежним: они точно так же потеряют его право голоса в Конгрессе и в правлении. Поэтому, даже если он и выживет, пользы от него никакой — что от мертвого, что от живого.
— Может и нет, — сказал я.
Брэди развернулся на сто восемьдесят градусов.
— Объясни.
— Страйгер. Думаю, что ключ — Страйгер. Кажется, я нашел способ подмочить его репутацию. Если он будет дискредитирован, то, я думаю, дерегуляция провалится вместе с ним.
— Страйгер? — задумавшись, переспросил Брэди. Его глаза остекленели, когда он вызвал данные и прокручивал их в уме снова и снова. После внушительной паузы он произнес: — Центавр поддерживает Страйгера в его претензиях на вакансию в Совете и в лоббировании дерегуляции. — Брэди думал, что сообщает мне что‑то новенькое.
— Знаю, — сказал я.
Вдруг охватившая его паранойя перешла в раздражение прежде, чем Брэди успел понять, что же он чувствует.
— И Центавр — не единственная корпорация, вовлеченная в это дело.
— Знаю.
Брэди забарабанил пальцами по столу.
— Какие у тебя есть основания считать Страйгера уязвимым?
— Да у любого можно найти уязвимое место. — Я опустил глаза. — Он ненавидит псионов.
На мгновение Брэди по‑настоящему удивился:
— И как же этот факт может стать для него причиной каких‑либо неприятностей?
Брэди имел в виду, что многие из тех, кто находился у власти, ненавидели псионов.
— Потому что он творит с выродками такое, о чем вы, твердолобые, только мечтаете, — спокойно сказал я.
Брэди выпрямился и, открыв рот, молча смотрел на меня. К этому моменту он уже знал достаточно, чтобы не терять времени, спрашивая очевидные вещи.
— Что ты собираешься делать? — проворчал он.
— Это мое дело.
— Я не могу разрешить.
— Дэрик будет в курсе всего. Он мне поможет. Если Центавр хочет, чтобы он жил, вы должны мне доверять. Оставьте меня в покое, и я сделаю то, что нужно.
— И что ты с этого получаешь?
— Ваши деньги.
Брэди снова навалился грудью на стол, крепко сцепив пальцы в замок.
— Что еще?
— Вам не понять… Когда знаешь, что Страйгер не будет работать на Человечество… — Брэди, конечно, не понял, но значения это не имело. — Вы говорили, что Страйгер — фанатик, а может быть, даже и сумасшедший. Поэтому он будет играть исключительно в свою игру.
— Да, — согласился Брэди. — Но это только мое мнение. Мне все равно надо оговорить дело с бортом. Центавр очень много потеряет, если дерегуляция провалится. Если борт не согласится, то мой долг — остановить тебя.
Я промолчал.

Легионеры доставили меня обратно в город и отпустили за ватерлинию. К середине дня я добрался до Пургатория. Мои ноги начали спотыкаться, когда энергия злобы, накопившейся во мне во время встречи с Брэди, наконец истощилась. Мне еще оставалось встретиться с Дэриком, чтобы обрушить на него эту новость, и я подозревал, что Дэрик — эта хрупкая стекляшка — вполне может разбиться вдребезги; а у моя голова была не настолько ясная, чтобы я мог это выдержать, не поспав хотя бы несколько часов. Мой мозг думал, что он все еще сплавлен с солнцем, но тело возражало мозгу и называло его лжецом.
Аргентайн встретила меня на задах клуба, в коридоре. Она была чем‑то озабочена, но не мной.
— Джиро здесь.
— Джиро? Зачем?
Позади Аргентайн из примерочной шагнул в коридор мальчик. Его белая туника была вымазана чем‑то, что выглядело примерно так же, как и пахло, и половина лица была красно‑фиолетовой. Сперва я подумал, что это грим. Но на сей раз все оказалось натуральным.
— Его ограбили, — сказала Аргентайн.
— Я хотел тебя видеть, — сказал мне Джиро. Его интонация зависла где‑то между «говорит Та Минг» и всхлипыванием готового заплакать ребенка.
— Как ты меня нашел?
— Тетушка сказала, что ты здесь.
— Идите наверх, — ответила Аргентайн на мой вопросительный взгляд.
Мы поднялись в ее комнату. Джиро с невольным любопытством оглядел комнату. Потом сел, слегка смущенный, на самый краешек кровати.
— Почему Аргентайн больше не хочет видеть Дэрика?
Перебрав в уме кучу ответов, я остановился на одном:
— Она на него злится.
— Она злилась на него раньше. А теперь — другое. Дэрику совсем плохо. Он даже не хочет выходить из дома. Он говорит, что она никогда не вернется — даже если он скажет ей, что убьет себя.
— О Боже, — пробормотал я. — Это все, что мне нужно.
Я посмотрел в окно. Интересно, будет ли Дэрик так рваться покончить жизнь самоубийством, когда узнает, что кто‑то жаждет помочь ему в этом?
— Он говорит, что это твоя вина.
— Дэрик говорит много такого, что правдой не является.
Джиро прикусил губу.
— Знаю.
— Как ты живешь? — спросил я, хотя уже знал ответ.
— Скучаю по маме. — Мальчик зажал в кулаке конец пояса. — И по Талли.
— Я тоже, — сказал я, нащупывая дырку от серьги и чувствуя наркотик, сидевший на своем месте, за ухом. — Зачем ты спустился сюда, Джиро?
— Потому что ненавижу Харона! Я не вернусь. — Джиро вздрогнул — у него сильно заболела щека. — Я хочу остаться с тобой.
— И делать что? — спросил я, пристально глядя на него.
— Мы можем поехать в Эльдорадо, найти маму, и вы с ней…
— Нет, — мягко перебил я его. — Нельзя. Ты должен вернуться домой.
— Почему нельзя? — Малиновая вспышка недовольства‑разочарования огорчения‑страха окрасила другую его щеку.
— Потому что у жизни свои правила. Потому что Харон остановит тебя, что бы ты ни делал. Потому что твоя мама не захочет перестать быть Та Минг. Потому что ты не хочешь бросить все, что у тебя есть, и жить, как живу я. Потому что я только начинаю жить и не готов потерять жизнь, провалившись в забытье.
— Но я…
— Нет. Иди домой, Джиро.
Он привстал с кровати и уже замахнулся на меня кулаком. Я задержал и отвел в сторону его руку. Рука задрожала, и Джиро повалился на постель.
Я как мог ласковее дотронулся пальцами до его побитого, в синяках, лица. Мальчик вздрогнул.
— Ты счастливо отделался. И сколько молодцев тебя били?
Джиро покраснел опять.
— Только один.
— Тебе повезло и в этом.
— Я попробовал использовать приемы тайчи, нo что‑то у меня не получилось.
— А защиты на тебе не было?
— Я забыл включить ее.
— И как далеко в галактику ты рассчитываешь уйти вот так, сам по себе, если не можешь даже до клуба добраться без того, чтобы тебя не избили и начисто не обокрали?
— У меня есть кредитный счет. — Джиро поднял руку — браслет исчез. Он застыл с немигающим взглядом, словно обнаружив вдруг, что у него пропала рука. Не веря своим глазам, он с шумом втянул в себя воздух, взвизгнул, как щенок, на которого неосторожно наступили, и опустил руку.
— О! Нет… — Он стал лихорадочно ощупывать карманы. — Она была в моей куртке, он забрал мою куртку, она пропала! Ручной работы гобеленовый мешочек, который подарила ему Элнер, и в нем — голограмма: Джиро вместе со своими родителями. Картинка в его уме была такая четкая, что я тоже мог ее видеть. Мальчик как‑то обмяк весь, сгорбился и крепко зажал ладони в коленях. У него потекло из носа, он всхлипывал, заглатывая слезы. — Черт. Черт. Черт.
Я сел на кровать и обнял его.
— Джиро… — Я замолчал, ожидая, пока он успокоится. Через минуту, слегка коснувшись синяка на его щеке, я начал снова: — Вот что значит быть самому по себе да еще ребенку. Я всегда — сколько себя помню — был сам по себе. У меня в детстве дела редко шли лучше.
— Хуже быть не может, — угрюмо сказал Джиро.
— Иногда бывало гораздо хуже.
Мальчик поднял голову. Я отвел взгляд от вопросительно смотрящих на меня глаз.
— Но я ненавижу Харона! Ты не знаешь, какой он…
— Знаю, — вздохнул я, посмотрев на свою перевязанную ладонь. — Никто не говорит, что ты не страдаешь или что у тебя нет причины страдать. Никто не говорит, что ты не чувствуешь себя так одиноко, как никто никогда себя не чувствовал. Харон — ублюдок, и он сотворил с нами обоими такое, чего мы никогда не забудем. — Тут и у меня, и у Джиро всплыл в памяти образ его мамы. — Но ты — Та Минг. И ты еще очень молод. А это значит, что ты, вероятно, получишь все, что хочешь, — раньше или позже. Твоя мама жива, сестра тоже. Харон переживет случившееся. И в один прекрасный день вы снова будете вместе. И ты вырастешь, сам станешь членом правления, а возможно, что и членом Конгресса. Харон уже не будет управлять твоей жизнью. И тогда ты сможешь заставить его заплатить за все, если, конечно, ты именно этого хочешь.
— Но ведь ждать так долго! — Джиро отодвинулся от меня и недовольно‑возмущенно распрямил плечи. — Как же мне выдержать такое, годы и годы!
— Как я выдерживал. День за днем.
— Ты — не я! Ерунда какая! Это плохой ответ! — Слепое упрямство отразилось на его лице и в мозгу.
Я потер зудящую щеку. Чего ты от меня хочешь? Если б я имел ответы на все вопросы, ты думаешь, сидел бы я здесь вот так?..
— Послушай, твоя мама сказала, что ты большую часть времени проводишь в школе, верно? Ну вот, значит тебе не придется много времени проводить с Хароном. Ты сможешь это выдержать. В школе у тебя появятся друзья, которых ты будешь уважать, у которых научишься чему‑нибудь. Используй это. — Джиро внимательно смотрел на меня, но не произносил ни слова. — Всем рано или поздно приходится брать жизнь под уздцы, чтобы выжить. Просто тебе придется сделать это раньше. И придется разобраться, что для тебя важно, а что — нет, поскольку тебе некому доверить свою жизнь. Кроме тети. Ты можешь доверять тете Элнер.
Джиро наконец услышал меня и с серьезным видом кивнул. Внезапно мне в голову пришла еще одна мысль:
— А как же ребенок?
— Ребенок? — смутившись, переспросил Джиро.
— Твоя мама говорила, что скоро появится ребенок. Ее и Харона. Твой брат. — Джиро на секунду задумался, припоминая. — Он будет нуждаться в тебе. Ты поможешь ему кое‑что понять.
Мальчик отвернулся к окну, и я почувствовал, как его мозг снова раскрывается.
Я встал.
— Иди. Тебе бы лучше вернуться домой, пока Харон не обнаружил твое отсутствие, — сказал я, указывая на дверь.
— Кот?..
— Что?
Джиро с трудом выговорил:
— Тебе в детстве когда‑нибудь было страшно? И рядом с тобой не было никого, кто позаботился бы о тебе?
— Да. Я боялся все время. Иногда боюсь и сейчас, — ответил я, добросовестно рассматривая выцветший ковер.
Мальчик встал, глянул на руку, точно все еще не веря, что браслет исчез. Шок‑унижение‑злость‑огорчение пронеслись в его голове; теперь он уже ясно осознал, что возвращается домой ни с чем.
— Ты боишься, что скажет Харон, когда узнает о потере кредита?
— Потере чего?
— Твоего наручного модуля.
— Да. Он… — Джиро скорчил гримасу. — А! Мне все равно. Да ну его. Это всего лишь деньги. У нас их много. — Дух противоречия угас в нем. — Но я потерял мою картинку… мою картинку. У меня только одна была.
Джиро беспомощно всплеснул руками и засопел. Голограмма в гобеленовом мешочке пропала вместе с курткой.
— Где тебя ограбили?
— Прямо на выходе со станции.
— Пойдем прогуляемся, — решительно сказал я.
— Но…
— Не волнуйся. Сейчас ты в безопасности. Красть у тебя нечего.
Джиро предложение не понравилось, но он повел меня к месту, где его обокрали. Я обшаривал взглядом расставленные вдоль всей улицы переполненные мусорные контейнеры. Лишь некоторые из них были затянуты пластиком, дожидаясь мусоросборщика.
— Куда он побежал после того, как побил тебя? — Джиро показал. — Пойдем, — сказал я, — проверим хламовники.
— Хламовники?
— Мусорные контейнеры, — пояснил я. — Не у всякого есть домашний утилизатор. Налетчик обязательно избавляется от вещей, которыми не может воспользоваться. Обычно выбрасывает их где‑нибудь поблизости.
Джиро оглядел улицу.
— Ты поищи. Я не хочу дотрагиваться до мусора.
— Богатые детки! Нет уж, дотронешься, черт тебя подери! — Я подтолкнул Джиро. — Только ты знаешь, что потерял. Раз тебе так хочется ее вернуть, ты мне поможешь!
Я взглядом заставил мальчишку опустить глаза и подождал, пока в нем не утихло раздражение. Он в замешательстве пожал плечами и кивнул. Когда мы медленно пошли по улице, брезгливость и чувство неловкости начали улетучиваться из него. Он заглядывал в каждый контейнер, осматривал мусорные кучи — с каждым разом тщательнее.
— Вон там! — вдруг заорал Джиро, бросившись вперед. В тени лестницы на серо‑зеленом фоне помойной кучи выделялось яркое пятно. Он вытащил оранжевую, по виду дорогую, куртку — его куртку — вытряхнул ее и вывернул карманы. Естественно, они оказались пустыми. Джиро снова забрался в мусорный развал и, с трудом пробираясь между грудами хлама, стал вытаскивать вещи, которые показались ему знакомыми, но, рассмотрев их поближе, бросал обратно в кучи.
— Здесь! — Его голос подпрыгнул на целую октаву. Джиро засмеялся, радостно размахивая голограммой. — Я нашел ее! Мы нашли ее! — Он, спотыкаясь, перешагивая через мусорные ящики, добрался до меня. — Мы сделали это. Не могу поверить! — Мальчик засмеялся снова. — Оу! Спасибо. Спасибо. — Он положил голограмму за пазуху, поближе к сердцу. — Откуда ты узнал, Кот? Что она здесь? Потому что ты псион?
Я усмехнулся.
— Потому что, когда я сам был налетчиком, я всегда так поступал.
Я повернулся и пошел обратно к станции, предоставляя Джиро возможность меня догнать, когда он сможет это сделать.
Он догнал меня и, тяжело дыша, пошел рядом, волоча куртку по земле. Пока мы шли, он, морщась, рассматривал ее. Когда мы проходили мимо очередной мусорной кучи, он швырнул куртку туда.
Я вытянул руку и подхватил ее прежде, чем она успела упасть. Пройдя немного дальше, я отдал куртку какой‑то перепачканной девочке в униформе рабочего. Девочка была не старше и не выше Джиро. Взяв куртку, она удивленно раскрыла рот, улыбнулась и побежала по улице, крепко прижимая ее к груди, — боялась, как бы мы не передумали.
— Куртка была грязная, — глядя девочке вслед, сказал Джиро.
— Ты тоже. — Я ткнул в грязное пятно у него на груди. Ткнул сильнее, чем требовалось. Джиро вздрогнул, но промолчал.
Когда подошел транзит, Джиро стал подбирать слова, чтобы попрощаться. Я замотал головой и сел в транзит вместе с ним.
— Я возвращаюсь с тобой в поместье.
Джиро встревожился, внезапный страх охватил его.
— Но Харон сказал…
— Мне нужно встретиться с Дэриком. Харону придется перетерпеть.
Я упал на сиденье, вспомнив вдруг, как я устал, и надеясь, что на сей раз не совершаю ошибки. Когда я понял, что мой взгляд безостановочно бегает по окантовке стоящего впереди меня сиденья, я попытался остановиться.
— Кот? — позвал Джиро, когда транзит начал набирать скорость.
— Что?
— Прости меня. За мусор. За куртку.
Я вздохнул.

Глава 30

Ни у меня, ни у Джиро уже не было действующего допуска, но мальчишке удалось убедить охранную систему поместья, что нам разрешено приземлиться. В его мозг уже было вплетено достаточно бионики первого уровня — для начинающих.
Когда флайер приземлился, Харон собственной персоной, сцепив руки за спиной, уже поджидал нас на террасе.
— Где тебя черти носили? Что, черт возьми, ты здесь делаешь? — бросил он в меня и в Джиро по вопросу. — Что случилось с твоим допуском? — добавил он парню еще один вопрос.
— Меня ограбили, — пробормотал Джиро, глядя в землю.
— Что? Да говори же, ради Бога!
— Меня ограбили! — Джиро поднял голову. И Харон увидел синяк на его лице, перепачканную одежду и упрямо сжатые челюсти.
Выражение лица джентльмена начало меняться: беспокойство‑страх‑злость. Харон обвиняюще посмотрел на меня.
— Он в порядке, — сказал я, проигнорировав его взгляд. — Он спустился к Пургаторию, чтобы повидаться со мной. Налетчик отнял у него браслет. Это все.
Облегчение Харона ударило в меня такой мощной волной, что я чуть не задохнулся. Он стоял, глядя на Джиро, вцепившись пальцами себе в бока, яростно сопротивляясь чему‑то внутри себя. Я понял, что это не бешенство и не желание причинить мальчишке боль. Ему мучительно хотелось встать на колени, взять мальчика на руки и возблагодарить Бога за то, что ребенок в порядке. Джиро оцепенел и с едва скрываемым ужасом наблюдал за его руками, думая, что Харон взбешен.
Но Харон не двигался. Руки его расслабились.
— Никогда не делай таких глупостей, — сказал Харон. — Тебя могли убить.
— Не буду, — мрачно ответил Джиро.
Я почувствовал, как Харон проделывал что‑то со скрытым в его голове бионным оружием, посылая приказ убить потерянный Джиро модуль. Я надеялся, что он опоздал и что какое‑нибудь вольное дитя улицы уже вычистило его счет.
— Иди в дом, — приказал Харон, указывая на Хрустальный дворец за своей спиной.
Джиро замешкался, глядя на меня и неуверенно улыбаясь.
— Спасибо. — Он похлопал по груди — там, где под рубашкой была спрятана голограмма. — Увидимся?..
— Может быть, — сказал я, поскольку мне не хотелось давать обещание, сдержать которое я не мог. Я смотрел, как он уходит — маленький и одинокий — в сверкающий дом.
Харон стоял, наблюдая за Джиро и за мной — как я смотрю на мальчишку. Я почувствовал его ощущение меня — боль, точно от ножевой раны. Харон не мог поверить, что я все еще здесь: ненавистный ему, заполонивший его жизнь, заразивший его семью. Я был чем‑то вроде проклятия, наказания, которое живет и дышит…. Псион… Ласуль и Джиро… Дэрик… Джули… Ты и с моей дочерью спал? — думал Харон то, о чем никогда не осмеливался спросить меня.
— Иди отсюда, — вдруг быстро и невнятно сказал он, резко вздернув подбородок. Затем повернулся и пошел к дому, стараясь не думать об этом — о том, что он сделал… Джули… Дэрик… псионы…
— Мне нужно встретиться с Дэриком, — громко сказал я, но Харон не услышал. Он думал. О чем? Мое тело стояло на месте, не шевелясь, а мозг в это время потянулся за Хароном, пытаясь не упустить эту неожиданную, сокровенную мысль. Я проследовал за ней через горяче‑холодный лабиринт его мозга. Сколько же еще тайн — таких, как покушение на Элнер, — прятал он в себе?
Вдруг Харон повернулся ко мне.
— Дэрика? — спросил он. — Зачем? Он ненавидел псионов. Но оба его ребенка были псионами. И никто не знал почему.
— Насчет беды, в которую он попал. Насчет того, как ему выбраться из нее, — ответил я, отвлекая Харона, а сам забирался все глубже, зондируя его мысли, пока не смог почти почувствовать: Он не знал тайну Дэрика. Но теперь я не сомневался, что где‑то в самой глубине его мыслей есть ответ…
— Нет. Пока не расскажешь все.
Та же самая уродливая волна эмоций, захлестнувшая Харона, когда он увидел Джиро, снова ударила в него — с силой вдвое большей: тревога‑страх‑ярость и даже то, что он мог бы назвать любовью, но я, правда, не назвал бы… Теперь это предназначалось Дэрику, который был, несмотря ни на что, абсолютно нормальным, но, тем не менее, приносил ему одни только огорчения.
— Нет, сэр. Я не могу рассказать вам. Спросите своего шефа безопасности. Он вам все объяснит.
Несмотря ни на что, мне почти стало жаль Харона. Несмотря ни на что… на то, что было сделано, чтобы создать из них нечто большее…
Харон уже открыл было рот, чтобы послать меня к черту, — и осекся, заметив в моих глазах что‑то, испугавшее его.
— Если вам нужен живой Дэрик, вы разрешите мне увидеть его сейчас же. И никаких условий, — сказал я, ударяя его словами в лицо, ослепляя его мысли.
Взгляд Харона застыл на моем лице, а его мысли метались вверх и вниз, от страха к страху.
— Ладно, — пробурчал он. — Встречайся. А потом исчезни. — И Харон ушел во дворец.
И тут я увидел ответ. Я узнал, что сделал Харон. Как лунатик, я добрался до флайера, и он понес меня к Дэрику.
— Дэрик! — позвал я, стоя у закрытой двери его дома. Он был там, я чувствовал это. И знал, что Дэрик подсматривает и подслушивает через охранную систему дома. Но ответа не последовало. — Выйди! Давай поговорим! — Я не предусмотрел, что Дэрик может отказаться видеть меня. — Ты хочешь спасти свою жизнь?
Опять никакого ответа. Я огляделся. Дома, похожего на этот, мне еще не приходилось видеть — ни здесь, в поместье, ни где‑нибудь еще. Он был построен из необработанного дерева с четко прорисованными окостеневшими волокнами. В доме имелась только одна дверь — ни окон, ни других выходов. Мой мозг точно засек Дэрика за этой преградой. Я проскользнул сквозь его бесполезные охранные барьеры и подумал:
— (Хочешь узнать, почему ты выродок — такой же, как я и твоя сестра?)
Дверь открылась.
Я вошел и оказался в пустынном коридоре, отделанном полированным золотистым деревом. Коридор выходил в прямоугольный, открытый небу внутренний двор, залитый ярким светом. Центр двора представлял собой нечто вроде садика: небольшие аккуратные, ощетинившиеся зелеными шипами кусты были рассажены в море песка и гладких черных камней. По песку шли волнистые линии, напоминая морскую рябь. Каждый камень был положен с таким расчетом, чтобы создавать определенный зрительный эффект. Сад напомнил мне Памятник. И на мгновение мое пребывание здесь показалось мне таким же нереальным, как и воспоминание о Памятнике, тоже обратившееся вдруг в сказку.
— Очень умный ход, — раздался из тени голос Дэрика. Откатив в сторону дверь‑стену, он вышел в сад. На нем был надет длинный узорчатый черный балахон, который вполне подходил к такому месту, как это; но выражение его лица совсем не подходило к окружающему. Его надменность и высокомерие были всего лишь маской, но ничем другим он не мог прикрыть явный страх‑любопытство‑злость‑негодование, заполнившие его при моем появлении. Дэрик посерел и выглядел больным. — Это было враньем, не так ли? Ну то, что ты вложил в мою голову, — будто бы ты знаешь, почему я псион? Ты сказал это только для того, чтобы я тебя впустил. Да?
— Нет. Я сказал правду.
— Ну? Собираешься рассказать мне?
— Это зависит от того, хороший ты слушатель или нет.
Дэрик наклонил голову набок, и по лицу его поползла кривая улыбка.
— А! Ты наконец решил, что тебе надо. Я знал. Шантаж. Из‑за его тайны.
— Да, — согласился я. — Ты мог бы так сказать.
— Садись, — Дэрик указал на низкие деревянные скамейки в центре сада. Этот привычный, почти бессознательный жест напомнил мне, как випы приглашают оппозицию открыть раунд переговоров. Я понял, что Дэрик — сознательно или нет — делал сейчас именно это.
Я вступил во двор и, сощурившись, подождал, пока глаза не привыкли к свету. Потом сел, настороженный и подозрительный, но на этот раз Дэрику было тяжелее, чем мне.
— Сколько хочешь? — спросил он.
— Все не так просто. Ты разговаривал с Брэди?
Дэрик помрачнел — вот и весь ответ, который я получил, но мне и такого хватило. Он знал, почему я до сих пор на Земле. Знал, что человек‑бомба предназначался для него. И он не был уверен, тревожит ли его это… Я зондировал мозг Дэрика, пока не нашел твердую, неподатливую сердцевину, которая хотела выжить любой ценой, помогала жить с тайной все эти годы.
— Я выяснил, кто хочет тебя убить, — сказал я.
Дэрик сидел молча, обхватив себя руками и вцепившись в бока пальцами, которые сжимались все сильнее и сильнее. Я почувствовал, что в Дэрике вырастает, как цветок, боль, когда его ногти, проткнув балахон, впились в кожу. Я никогда и не замечал, какие они у него длинные и острые.
— Черный рынок, — сказал я.
— Черный рынок? — прошептал он, больше удивленный, чем испуганный.
— Они думают, что ты играешь на две стороны.
Дэрик не понимал. В его мозгу две стороны жизни были так четко разделены, что он не понимал, почему они так думают.
— Наркотики, — подсказал я и почувствовал, что Дэрик начинает догадываться. — Они говорят, что ты обещал помочь им кое в чем, сделать несколько одолжений в ответ на поставку тебе всего того, чем ты пользуешься. Им кажется, что ты не держишь своих обещаний.
— Кто это говорит? — перебил Дэрик.
— Правитель.
— Ты разговаривал с ним? — Недоверие заставило его повысить голос. — Как?
— Друзья в подполье.
Он помолчал, соображая, не вру ли я.
— Они действительно хотят меня убить, — произнес он наконец. — Почему?
— Дерегуляция. Им не нравится, что ты так упорно ее проталкиваешь. Им не нравится, что ты играешь на стороне Страйгера.
Дэрик нахмурился.
— Но я объяснил им. Я не могу идти против интересов моей семьи или корпорации. Это слишком важно, потенциальные прибыли…
— …Обернутся для них потерей, — сказал я. — Они на этом крепко повязаны.
— О! Господи! — Дэрик отвернулся, ища глазами что‑нибудь безобидное, чтобы успокоиться, фокусируясь на песчаных волнах, черных камнях. — Это абсурд. Какая‑то кучка социальных извращенцев ждет от меня, что я поставлю их выше Центавра, и в противном случае грозится меня убить? — Дэрик возмущенно передернул плечами.
— Они убьют тебя. Уже пытались. Человек‑бомба не станет последним. Ты думаешь, черт побери, с кем ты играешь? — Реальность происходящего наконец начала просачиваться в сознание Дэрика. — Ты считаешь, что для них это игра — как и для тебя? Они даже угрожали убить Страйгера.
Дэрик вздрогнул, когда мой голос стал громче: здесь это не было предусмотрено. И вообще все происходящее не было предусмотрено здесь, в его жизни.
— Почему же ты не пустил дело на самотек? Ты бы получил все, что хотел? Разве нет? — угрюмо спросил он.
Я открыл было рот, но тут же снова закрыл. Бессмысленно было спрашивать: уж не подумал ли Дэрик, что мне хочется иметь на своей совести еще два трупа? Бессмысленно рассказывать ему об Элнер и о том, что важно для меня. Поэтому я сказал:
— Если дерегуляция пройдет, они и меня убьют. Дэрик слышал мои слова, но, похоже, не придал им никакого значения.
— Расскажи Брэди, — встревоженно сказал он. — Он будет охранять меня, пока голосование не закончится.
— Я уже говорил ему. Он и охраняет. Но они не остановятся, пока не убьют тебя. Это вопрос… бизнеса. Ты понимаешь в бизнесе? — Я попытался выжать из себя улыбку. — Даже Брэди понимает. Он знает, что, если ты хочешь жить, потребуется начисто стереть идентификационную карту — и ты уже больше не будешь джентльменом Дэриком Та Мингом. Ни членом правления, ни членом Конгресса. Ты будешь нулем — живым или мертвым… если дерегуляция пройдет.
Дэрик побледнел как покойник.
— Только если она пройдет? — прошептал он.
Я кивнул.
— Но ведь все идет к тому… — Вцепившись пальцами в коленные чашечки, он смотрел на неподвижное море черно‑белой ряби. — Я не могу остановить ее.
— Ты попробуешь, — сказал я. — Ты поможешь мне это сделать, если хочешь остаться в живых.
— Как? — С лица Дэрика исчезли и угрюмость, и ухмылка. И не прозвучало ни единого вопроса о том, чего это будет стоить Центавру или его отцу. Передо мной сидел, обретя контроль над собой и глядя на меня ясными глазами, Жаждущий Выжить.
— Я хочу перед всем Конгрессом разоблачить Страйгера. Я хочу, чтобы ты сказал ему, что ты можешь добыть меня для него… Знаешь, что я имею в виду. Я хочу с помощью оснащения Аргентайн сделать комплексную запись ощущений того, что Страйгер творит с псионами, и пропустить ее через систему в Зале Конгресса перед началом голосования, с тем чтобы все узнали, кто он такой. Страйгер будет там?
— Да, — задумчиво ответил Дэрик, рисуя в уме заключительное обращение Страйгера к членам Конгресса. Мозг его все еще переваривал мои слова.
— Хорошо. — Я вытер стекающий с верхней губы пот; внутри этого прямоугольника солнечного света я ощущал себя пойманным в капкан затененных симметричных глухих стен.
— Правильно ли я понял? — глухо спросил Дэрик. Его зажатые в коленях ладони вздрагивали, как отравленная мышь. — Мы унизим Страйгера в глазах публики и ослабим его влияние?
— Более или менее.
— Голосование будет закрытым; этого может оказаться достаточно… И вакансия в Совете… — Дэрик замолк, когда внушительный груз измены и возможных ее последствий начал давить на его плечи. — Если это сработает, Страйгер потеряет кресло. Его займет Элнер.
Дэрик заколебался: в нем боролись две стороны его жизни. И мне нужно было убедиться, что я заполучил его.
— Хочешь узнать правду о себе? — спросил я.
Дэрик вздрогнул и первый раз за всю жизнь не нашелся, что ответить.
— Говори, — только и сказал он. И, прежде чем я успел открыть рот, добавил: — Это Триумвират, да? Женитьба — им как‑то удалось использовать ту женщину, — Дэрик имел в виду свою мать, — чтобы спрятать дефектные гены…
Именно на это все время намекал его отец, желая, чтобы все поверили.
— Нет. Твоя мать тут ни при чем. Каждый ген в твоем теле и теле Джули был вычислен, распланирован, как расположение улиц, еще до вашего рождения. Ты и вправду думаешь, что никто не заметил бы? Это сделал твой отец.
Мозг Дэрика завязался узлом.
— Это был Харон, — подтвердил я, прежде чем Дэрик успел назвать меня лжецом. — Он все распланировал; он и сам носил в себе специфические гены, нарочно внедренные. Никто больше об этом не знал.
— Но это же безумие, — прошептал Дэрик. — Почему он хотел разрушить линию рода?
— Он не думал, что разрушает ее. Думал, что улучшает. Хотел усилить род Та Мингов: чтобы члены семьи могли читать чужие мысли и никто не смог бы это обнаружить и чтобы даже подозрений не возникло. Чтобы они всегда оказывались на голову выше, впереди всех — и внутри Центавра, и за его пределами.
Дэрик поглядел на свои руки, тело, как будто увидел их впервые.
— Но идея не сработала?
— Не так, как ожидал Харон. Он не понял сути: это все равно, что пытаться сделать из кого‑либо артиста, играющего мистерии, но получить вместо этого простого музыканта или танцора. Плоское вместо объемного.
Джули почти соответствовала его желанию. Она была эмотелепатом: могла чувствовать эмоции и проецировать собственные, но не могла считывать оформленную мысль и, не имея опыта, не могла контролировать эмоциональные импульсы. Она могла также и телепортироваться — телепортация легче поддавалось контролю, но для семьи это оказалось лишь бременем, помехой. Для рода Джули была шагом назад, для Харона — неудачей замысла. Но он попытался снова. Еще раз…
Глаза Дэрика забегали, ускользая от моего пристального взгляда.
— Тогда зачем они убили ее? Центавр. Его мать. — Он задрожал всем телом.
— Возможно, действительно несчастный случай. Дэрик, она не умерла, пока ты не вырос настолько, чтобы помнить об этом, и пока все остальные не убедились, что ты — нормальный.
В глаза Дэрика начало возвращаться благоразумие.
— Как ты скрывал свой Дар? — спросил я. — Все то время, пока рос? — Мне было интересно, как Дэрику удалось не выдать эту тайну, тогда как Джули не смогла выдержать.
— Джули… Джули ее скрыла, — ответил Дэрик, кусая губы.
— Но ведь она была маленькой девочкой.
— Да. Но уже знала, что с ней что‑то не в порядке и что люди ненавидят ее за это. Она защищала меня, покрывала меня, учила скрывать свои способности.
Джули старалась спасти Дэрика от боли, которую чувствовала сама; она не могла вынести боль своего брата или избавиться от нее.
— Поэтому я так и ненавидел Джули, — сказал Дэрик.
Этот гнет, постоянный страх и боль, которые Джули чувствовала, но не знала, как скрыть. Он винил сестру за все это.
— Я не знал, что еще делать… Я мог доверять только ей, только она простила бы меня. И я все время ее мучил. Но, несмотря на эти пытки, она не выдала мою тайну. — Он ненавидел Джули даже за молчание.
Дэрик снова посмотрел на меня мрачными, бесцветными глазами. Мы оба понимали, что уже слишком поздно и изменить ничего нельзя. И я понял, что Дэрик никогда не простит мне правды о себе. Но теперь его измена отцу и Центавру превращалась в справедливое возмездие. Мозг Дэрика заново прокручивал предстоящую операцию — шаг за шагом.
— Аргентайн знает о таком… извращенном использовании ее аппаратуры?
— Да.
— И она согласна?
— Да.
— Элнер сказала, что ты остановился в Пургатории. — Дэрик бросил на меня взгляд, в котором отразилось чувство такое же густое и темное, как кровь.
— Верно. — Я выдержал его взгляд, чуть приподняв голову.
— И ты хочешь, чтобы я сказал Страйгеру, что ты в его распоряжении? — спросил Дэрик, и зрачки его расширились.
Я до боли сжал зубы.
— Да, и так, чтобы он поверил. Это должно произойти до того, как Конгресс соберется на голосование.
— И это все, что мне придется сделать? — Глаза Дэрика вспыхнули, посылая взгляд куда‑то в сторону, вслед мыслям.
— Вероятно.
— Ну, проблем не будет, — пробормотал он, и я увидел, что его тонкие, как лезвие ножа, губы расползаются в улыбке, которую Дэрик не смог сдержать. — Вообще‑то, — сказал он, — это звучит как хохма.

Глава 31

Когда флайер оторвался от земли, унося меня от дома Дэрика, я увидел, как особняк Элнер, заваливаясь куда‑то в сторону, съеживается в маленькую точку. Мне пришлось подавлять в себе желание вернуться: постоять во дворе, окруженном каменными стенами, прогуляться по коридорам, пахнущим прошедшими веками, дотронуться до стола, усыпанного звездами, сияющими в пламени камина. Поговорить с Элнер, рассказать ей о том, что мне нужно делать…
Я сказал самому себе, что не застану ее там. Сказал себе правду: если бы она узнала, то постаралась бы остановить меня. Потому что она не поймет, не захочет увидеть мою боль. Чем меньше она знает об этом, тем лучше. И чем меньше я думаю о вещах и людях, с которыми я делил этот дом, тем легче мне будет расстаться с ним.
Вернувшись в Пургаторий, я нашел Аргентайн в примерочной — она гримировалась, надевала свое ночное лицо и, когда я вошел, повернулась в кресле. Одна половина ее лица отливала серебром, вторая — блестела, отражая свет как зеркало. Я прищурился.
— Джиро в порядке? — спросила она. — Что сделал Харон?
— С Джиро все хорошо, — ответил я. — Слишком хорошо и недостаточно… Я видел Дэрика. Мы договорились. Он сделает то, что мне от него нужно.
Аргентайн промолчала, с каким‑то беспомощным желанием представляя в уме образ Дэрика.
— Он говорит, что это звучит как хохма.
Волна болезненного ощущения прокатилась в сознании Аргентайн. Она стиснула зубы: чувство вины, вдруг охватившее ее, не дало раскрыть Аргентайн рта, когда негодование возбудило в ней желание обозвать меня ублюдком. Вместо этого, резко тряхнув головой, она закрыла пол‑лица волосами и, наматывая прядь волос на палец, сказала:
— Мы обговаривали это, — Аргентайн имела в виду симб, — ну, как ты собираешься сделать то, что Конгресс будет потом проживать. — Она покачала головой, тут же вся заблестев, и ее взгляд говорил мне, что сейчас ей тоже доставляет удовольствие затруднять мне жизнь. — Все сомневаются, что на другом конце это сработает, даже если системы и совместимы.
— Сеть есть Сеть, — сказал я, чувствуя, что внезапно накатившее на меня разочарование начинает давать задний ход. — Все системы в Сети работают одинаково.
— Но не у всех у них одинаковая специализация программирования, — поразила меня Аргентайн очевидным фактом. — Конгресс использует в основном обыкновенную сеть, а не сенсорную. И она может оказаться даже не в состоянии прочесть тот тип сообщения, который ты хочешь через нее послать. Может быть, ты сможешь показать Страйгера на голоэкране, но, вероятно, не сможешь заставить их прожить это… Что если не сработает?
Я выругался.
— Должно сработать. Как я могу это выяснить? Проверить?
Аргентайн выдавила из горла глухой звук, на смех не похожий.
— Думаешь, у нас есть доступ в Конгресс?
— У Дэрика есть. Он может помочь проверить.
— А если действительно не работает?
— Тогда Дэрик поможет уладить это.
Я вышел из примерочной, оставив Аргентайн наедине с ее любопытством, и вскарабкался по ступенькам на верхний этаж. Лестница показалась мне бесконечной. Я лег поперек кровати и, вдыхая слабый запах пряностей и трав — духов Аргентайн, закрыл глаза, думая о том, что если мне удастся урвать хотя бы несколько часов сна, пока Аргентайн внизу, я, возможно, не буду чувствовать себя так, будто кто‑то выворачивает мне рассудок на дыбе.

Когда я проснулся, за окном было все так же сумеречно. Я стал проверять по модулю время — раз посмотрел, другой, третий — не поверив, что проспал почти сутки. Мне было хуже, чем раньше. Но я заставил себя подняться с кровати и прилепил за ухо еще один пластырь. На пластине не хватало всего шести.
Спотыкаясь на ступенях, я спустился вниз. Аргентайн, Аспен и Рэйа сидели за столом и наблюдали за репетицией воздушных танцоров, которые привычно выделывали свои бесформенные экзерсисы внутри шара с водой. Аспен и Рэйа придумывали музыку для шоу: водили, сильно надавливая, мокрыми пальцами по ободку бокала — каждый своего, и стекло издавало жуткий, монотонный звук.
— Почему ты меня не разбудила? — спросил я с интонацией, которая чересчур явно выдавала мое состояние.
Аргентайн, испуганно повернув голову, вынула изо рта леденец.
— Я пыталась, но ты не проснулся.
Она не обманывала. Я отвел глаза, растирая шею.
— Прости.
— Нет проблем. Дэрик звонил. Брэди.
— Что хотели?
Стараясь говорить равнодушным тоном, Аргентайн ответила:
— Дэрик в Конгрессе. Просил передать, что Страйгер хочет это сделать.
Я сглотнул внезапно подкативший к горлу комок.
— Когда?
— Накануне голосования.
Два дня. Треск в моей голове стал вдруг таким громким, что я едва мог слышать.
— Я сказала Дэрику, что тебе требуется его помощь, чтобы выверить совместимость систем. Он, вероятно, еще там, и, если ты хочешь подняться…
— Не могу. — Я дотронулся до переходника на шее. — Слишком рискованно. Пусть лучше он спустится сюда.
Аргентайн похолодела, но промолчала.
— А Брэди? Что хотел он?
— Он не сказал.
Я пошел к видеофону.
Дэрика я застал в офисе. Он улыбнулся, увидев на экране мое лицо.
— Аргентайн передала тебе? Все устроено. Два дня. Я сказал Страйгеру, что ты планируешь улететь с Земли сразу после голосования. — У Дэрика был такой вид, будто два дня для него — чудовищный срок.
— Не все устроено, — сказал я. — Мне еще надо убедиться, что Конгресс заглотит это. Мне нужно, чтобы ты спустился сегодня вечером сюда проверить кое‑что.
— В клуб? — У Дэрика вздрогнули плечи. — Конечно. Вылетаю немедленно. — И экран погас.
Я постоял с минуту, соображая, удивляться мне или беспокоиться. Потом я позвонил Брэди. И наткнулся на запись. Лучше от этого мне не стало. Тогда я позвонил Мике. Он вышел на экран — бодрый и ухмыляющийся.
— Кто на этот раз пытается тебя убить? — осведомился он. И я бы не смог утверждать, что он пошутил.
— Соджонер Страйгер.
Теперь уже озадачился Мика. Я объяснил ему все, уверенный как никогда, что это произойдет. Улыбка исчезла с лица Мики, пока он слушал.
— Ты выжил из своего вонючего ума, — проговорил он наконец. — Кот, это бредовый разговор. Ты не супермен. Он убьет тебя.
— Нет, если прикроешь мои тылы.
— Охо‑хо, — вздохнул Мика и задумался, прикидывая возможности. — Дело другое. Я подгоню свое расписание. Позвони, когда уточнишь детали.
— Ладно, — сказал я, трогая пальцем пластырь. — Мика…
— Да?
— Не доставай мне больше топалаз. Неважно, что я там буду говорить.
— Хорошо. — Мика прожестикулировал клятву, накрыв ладонью правой руки сжатый кулак левой, и прервал контакт.
Отойдя от видеофона, я шагнул обратно в коридор.
Передо мной возникли, загородив дорогу, двое легионеров Центавра.
Первым моим желанием было развернуться и убежать, но они уже приготовились к этому. Я не пробежал бы и двух метров, как они сцапали бы меня, поэтому я и остался на месте.
— Брэди? — назвал я имя.
— Брэди хочет тебя видеть, — сказал один из легионеров.
Существовала лишь одна причина, почему он срочно забирал меня: борт Центавра не соглашался, отдав предпочтение Страйгеру и дерегуляции, а не жизни Дэрика.
— Я не с тобой разговариваю, — сказал я легионеру. — Брэди, держу пари, что вы отслеживаете перехват. Отзовите их — или Харон услышит все.
Видеофон, который я только что выключил, засигналил. Я вернулся к нему и приложил большой палец к экрану секретности. Лицо Брэди заполнило монитор.
— Оставьте меня в покое, или Харон услышит о человеке‑бомбе все.
Брэди потерял козырь против меня, но мой оставался при мне.
Помолчав с минуту и в то же время глядя на мое изображение на своем экране, он согласился:
— Хорошо.
— Что‑то слишком легко, — нахмурился я.
Брэди усмехнулся.
— Я могу оставить тебя в покое. Но это не значит, что Страйгера никто не будет охранять. Центавр — не единственная корпорация, заинтересованная в спокойной жизни. Мне это не подчиняется.
— К черту, Брэди… — Я осекся, и мои руки на каркасе монитора свело судорогой. — Вы знаете, кто он! И неужели вы думаете, что его победа принесет Центавру выгоду?
— Не мне судить об этом. Я просто исполняю приказы.
— Кто б сомневался. — Я отвел взгляд от экрана, потому что не мог думать, глядя в его глаза. — Послушайте. И лучше бы вы хорошо слушали, черт вас подери. Я уговорился с Рынком, чтобы они не убивали Дэрика до голосования, поскольку он мне нужен. Если дерегуляция провалится, он выживет, если пройдет, он умрет. Но ради этого мне пришлось убедить их, что Страйгер представляет для них угрозу. Они намерены убить и его тоже, если дерегуляция пройдет.
Брэди долго, очень долго на меня смотрел, но не произносил ни слова.
Я выключил экран и оглянулся — холл был пуст.
Я вернулся в клуб. Аргентайн сидела теперь за столом одна. Даже танцоры ушли.
— Чего хотели легионеры? — спросила она.
— Ничего. Дэрик скоро будет здесь.
Аргентайн сидела не шевелясь, а в ее голове выжигали друг друга с полдюжины разных желаний.
— О! Какого дьявола… — пробормотала она и, зажав голову в ладонях, нырнула в подушки.
Мой желудок как будто червями заполнился.
— Аргентайн…
— Все нормально, — уже смирившись, сказала она. — Это моя вина.
Я сел за стол напротив нее.
— Прости, что занимал твою кровать весь день.
Аргентайн рассмеялась:
— Не переживай. В моем распоряжении дюжина других.
Только через минуту до меня дошел смысл ее слов.
— Симб? — Я понял, что никогда не видел музыкантов поодиночке. Они всегда ходили парами, тройками, всегда вместе — разговаривая, прикасаясь друг к другу.
— Да, — улыбнулась Аргентайн любовно‑удовлетворенно. — Мы все спим вместе. Когда ты становишься нитью в тесном переплетении других, то кажется вполне естественным и в жизни сблизиться друг с другом насколько это возможно. Что‑то вроде семьи. — Губы Аргентайн дрогнули. — Порок — наш Бог, но инцест — Бог пороков.
— А Дэрику во всем этом какое место отводится? — поинтересовался я. — Или он здесь только для боли?
Аргентайн перестала улыбаться, но не разозлилась.
— Настоящая любовь у всех на стороне. Иначе получится чересчур интенсивно, мы перегорим. А так все как будто случайно, непредсказуемо. Может быть, симб дольше не распадется. — Она посмотрела на свои руки так, словно держала в ладонях воздушный пузырь. — Дэрик ни на кого не похож… был. Как он прикасался ко мне… Он мог творить немыслимое.
Взгляд Аргентайн изменился, и я почувствовал, что она впервые осознала, почему — как — он мог делать это.
— С ним было так хорошо. — Она встала из‑за стола; глядя в сторону двери. — Я вернусь с остальными. Мы будем готовы с аппаратурой, когда он придет.
В ожидании Дэрика я сел, взял бокал и тер влажными пальцами его края до тех пор, пока бокал не запел.
Дэрик, войдя в клуб, направился прямо к моему столу. Выражение глухого разочарования появилось на его лице, когда он не нашел Аргентайн.
— Центавр против нашей затеи со Страйгером, — сказал я, чтобы отвлечь Дэрика от мыслей об Аргентайн. Он помрачнел: борт собирался без него. Мне стало интересно, за что высказался Харон и вообще имело ли значение его мнение. — Я придержал Брэди, но он говорит, что те, кто ставит на Страйгера, будут его стеречь. Я не знаю, может Брэди управлять этим или нет. У нас будут проблемы?
Дэрик сжал зубы, и я почувствовал, что внутри него тлеет гнетущее чувство измены.
— Нет, — тихо сказал он. — У Страйгера есть связи. У меня тоже. Рискну предположить, что Правитель разрешит мне использовать их в его интересах. Страйгер не откажется от встречи с тобой. — Я промолчал. — Чего ты ждешь? Давай проверим систему. Мы хотим убедиться, что все улажено. — Теперь Дэрик улыбался.
Мы пошли за кулисы, и Дэрику было странно, что я показываю дорогу, — ведь он так хорошо знал это место.
Музыканты уже собрались и поджидали нас. Аргентайн стояла в центре их кружка, словно внутри живого защитного панциря. Дэрик застыл как вкопанный, увидев ее. Он не верил, что она будет здесь и встретит его вот так — лицом к лицу. Воздух между ними ожил, заполнившись напряженным желанием. Неизвестность — вот что они чувствовали, и желая и ненавидя близость без контакта и контакт без близости.
Аргентайн первая отвела взгляд. Дэрик еще никогда не казался ей таким стройным и красивым.
— Привет, Дэрик, — сказала она.
— Аргентайн, — еле слышно произнес он и замолк, не зная, что сказать дальше.
— Вот ящик. — Аргентайн протянула ему что‑то на ладони.
Дэрик пересек комнату и взял его. Когда их руки соприкоснулись, я почувствовал электрический разряд. Дэрик, держа на ладони маленькую, размером в палец, коробку, сжал ладонь, словно собираясь раздавить ее.
Но его рука была не обычной рукой — Дэрик имел усиление, как и Элнер, как и его отец.
— Активируй ее, — сказал Дэрик.
Аргентайн вызвала симб. Взгляд Дэрика стал рассеянным, когда в его мозгу что‑то заработало, проверяя, сверяя, вычитывая. Через несколько секунд он вернулся в действительность с недовольным выражением на лице.
— Надо же! Ты была права, — побледнев, удивленно сказал он Аргентайн. Он проверил симб своей бионной начинкой: системы не состыковывались.
— Можно ли трансформировать систему Конгресса, чтобы это сработало? — спросил я.
Дэрик мрачно рассмеялся.
— Конечно, можно. И довольно просто. Тебе лишь придется вскрыть полосу спектра, на котором принимает Конгресс. Но сначала нужно взломать Систему Безопасности Федерации. Могу гарантировать, что ты состаришься и умрешь прежде, чем тебе удастся это сделать.
Аргентайн забрала у Дэрика коробочку и стояла, держа ее в ладонях и задумчиво на нее глядя.
— Но он все же может вывести на экран. И Страйгер будет разоблачен. Ты можешь передать запись «Независимым», они пустят ее…
— Страйгер скажет, что запись смонтирована, подделана. Клевета. И никто не поверит мне, — не согласился я.
— Он прав. — Дэрик, покрывшись испариной, дернул себя за высокий воротник пальто. — Страйгер не занимал бы нынешние свои позиции, если бы его нимб так легко тускнел. — Он начал ходить взад и вперед по комнате. — О Боже!… Что я делаю? Они убьют меня, Аргентайн!
На лице Аргентайн появилось выражение беспомощности. Она подняла руки, поднося переходник к голове, чтобы вставить его обратно в скрытое гнездо где‑то на затылке.
— Подожди, — остановил я ее. Она неуверенно передала переходник мне.
— Ненадолго, — сказал я. — Это все, что нам нужно. Мы можем попробовать кое‑что еще. Но надо, чтобы не было никаких помех.
Аргентайн, не задав в уме ни одного вопроса, пошла к выходу. За ней потянулись остальные музыканты, в дверях оглядываясь на нас. Дэрик смотрел на нее, на меня как парализованный.
— (Дэрик), — подумал я громко, чтобы привлечь его внимание. Дэрик сжался, сфокусировался на мне. — Можешь принимать Федеральную сеть прямо отсюда? Или тебе нужен специальный порт?
Дэрик раздраженно дотронулся до головы:
— Через наручный модуль я могу принимать напрямую из любого места на планете. А что?
— Мы отправляемся в путешествие по их системе. И ты изменишь ее.
Дэрик посмотрел на меня как на ненормального:
— Я тебе говорил, что пути нет…
— (Для нас есть.)
Дэрик содрогнулся, — мои слова напомнили ему о нашем с ним сходстве.
— Но это невозможно?
— Возможно. Я знаю, как попасть в сеть. Если ты откроешь окно, сделать это будет легко. Но мне придется взять тебя с собой, поскольку внутри я ничего не могу изменить. Ты покажешь, что мне нужно искать, потом я нахожу это, и ты его трансформируешь.
Дэрик попытался сообразить, что ж такое я ему говорю.
— Ты имеешь в виду, что любой псион может это делать? Я могу?
— Без меня — нет. Ты не найдешь дороги. Я — глаза, а ты… инструмент. Мы нуждаемся друг в друге. — Я ухмыльнулся, как раньше иногда ухмылялся Дэрик.
— Охрана…
— …Не увидит, не услышит нас, если мы будем достаточно осторожны. Мы — вне спектра.
— Это невероятно, — прошелестел Дэрик. — Ты говоришь серьезно. Откуда ты узнал?
— Неважно. И после нашего путешествия тебе лучше забыть о нем навсегда, если ты хочешь работать под человека и дальше.
— Как мы это сделаем? — дергаясь точно марионетка, хмуро спросил Дэрик.
Я передал Дэрику переходник и сел напротив него, вспоминая Мертвого Глаза и надеясь, что мои знания соответствуют моему представлению о них.
— Я свяжусь с тобой — установлю телепатический контакт. Ты откроешь свой доступ в систему Конгресса. Я войду по каналу внутрь и возьму тебя с собой.
— А долго это?
— Если сработает, то недолго.
Я закрыл глаза, отсекая от себя лицо Дэрика и проникая в его мозг. Контакт я наводил очень осторожно, но все равно страх взорвался внутри Дэрика, разбивая вдребезги его концентрацию.
— (Дэрик! Давай, или ты труп), — подумал я и почувствовал, как он восстанавливается и фокусируется на цели. Образы Харона, пулей пролетевшие сквозь воспоминания Дэрика, заполнили его/меня желчью.
— Так, — сказал он пропитанным горечью желчи голосом. — Я могу это выдержать, если ты можешь.
— (Не разговаривай. Просто думай. Я услышу тебя.)
— (О Господи!)
— (Открывай доступ.)
Он вызвал канал доступа к Конгрессу. Волна электронного кода залила одну из секций его усиления поляризованным световым потоком; информация начала преобразовывать себя так, чтобы мыслящий мозг Дэрика мог ее прочесть.
— (Думай о том, как должна быть изменена система и где.)
Дэрик выполнил это требование, сверяя характеристики симба и своей системы, пока я не понял, что искать.
— (Теперь расслабься и держи связь. Мы отправляемся на прогулку.)
Открытое окно ждало нас прямо в мозгу Дэрика. По сравнению с тем, через что я прошел вместе с Мертвым Глазом, этот путь был легким. Я потащил Дэрика за собой в канал белого света. Призрак Дэрика вцепился в меня как клещ, забрался мне на закорки — он был смертельно испуган и ослеплен и даже помыслить не мог о побеге. Канал доступа вынес нас со скоростью света к потайному сердцу Федерации — невидимому миру, дающему жизнь миру видимому. Мы начали входить в его информационное ядро и были словно засосаны в сердце какой‑то звезды, погружены в толщу оболочек пульсирующей энергии, чья плотность все возрастала и возрастала. В моей голове пел эхо‑сигнал нашего прохождения: пласты света /шума /вибрации казались бесконечными, заполняя мои ощущения запахом жженой корицы. И трудно было удержать в голове, что эта горящая бесконечность — не что иное, как субатомный танец под предварительно записанную музыку, запертую в кристалле телхассиума размером с большой палец руки. Но еще труднее было помнить о том, что я знал, куда иду и зачем.
Не успел я додумать мысль, как мы уже очутились внутри Причины, которая питала Зал Конгресса. Цепь кончалась здесь.
— (Мы пришли), — сказал я Дэрику. Он открыл глаза или что‑то, заменяющее их.
— (Горячо), — подумал он, поскольку точнее определения для описания неописуемого он не мог придумать, ощущая вокруг себя нечто, к чему все привычные ему чувства и ощущения были слепы. Я начал разыскивать описанный мне Дэриком нервный центр — хранилище кодовой последовательности, за которой мы и охотились. Когда я сузил прицел, очертания предметов прояснились. Я стал выбирать внутри ядра формы — Мертвый Глаз научил меня распознавать штуки такого типа, заставил выучить их значения. Каждый пласт представлял собой определенный тип охранной программы, пронизывающей плоть информационного ядра подобно кровеносным сосудам. Беспокойные субсистемы протыкали носами мои мозги и проходили сквозь нас, нагоняя мелкую волну, как рыбы сквозь водную толщу. И каждый раз, когда очередная рыба проскальзывала сквозь меня, моему мозгу хотелось затаить дыхание, и я был рад, что Дэрик не мог видеть того, что видел я, пробираясь сквозь файлы Конгресса.
— (Вот), — сказал я наконец. Информационная цепочка, которую нам нужно было вскрыть, лежала, зажатая между пластами охраны, как в капкане, но была ясная и простая. Я углублялся в мозг Дэрика до тех пор, пока не вошел в контакт с мозговыми центрами, которые ему требовалось подключить. Я открылся Дэрику, разрешая ему посмотреть на одно мгновение моими глазами.
— (Заставь ее измениться), — подумал я. Дэрик отозвался каким‑то паническим рвением, и я почувствовал, как энергия, вызвать которую я никогда не был способен, хлынула в нейронные схемы его/моего мозга и ринулась из него/меня наружу, меняя белое на черное, «нет» на «да», закрытое на открытое.
Теперь у моих глаз пульсировала уже другая цепочка данных — та, которая и требовалась, которая выполнила бы наши желания.
— (Смотри), — подумал я, пытаясь показать ее Дэрику.
— (Вытащи меня отсюда!) — выкрикнул он. Дэрик запаниковал, заглотив слишком много входных сигналов, и старался вырваться на свободу. Еще минута — и он задел бы что‑нибудь в системе, нажал бы на спусковой крючок, и мы бы погибли. Я поспешил вытащить нас оттуда.
Еще поспешнее я вытащил себя из мозга Дэрика. Сердце не успело стукнуть, а мы уже стояли, разделенные пустым пространством, ошалело глядя друг на друга стеклянными глазами.
— Мы сделали это? — еле выговорил Дэрик. — Оно заработает?
— Да. Думаю, сделали.
Дэрик встал, колени его дрожали.
— Невероятно, — пробормотав он. В нем все еще пульсировали вспышки энергии и благоговейного ужаса. Он схватился за голову, внезапно испугавшись мысли, что прогулка, возможно, ему понравилась.
— Мне нужно выпить.
Облегчение и отвращение Дэрика сладкой кислятиной забивало мои ощущения.
— Боже! Не хотел бы я быть тобой. И зачем ты берешь на себя труд жить? — спросил он, потому что боялся своего удовольствия.
В комнату вошла Аргентайн, все это время она стояла за дверью в ожидании появления в комнате признаков жизни. Я слышал, как клуб перед вечерним шоу наполняется звуками, тоже оживает, но по‑своему.
— Ты установил? — спросила она, не зная, на кого из нас смотреть. — Что случилось? — добавила она на всякий случай, делая все возможное, чтобы не задерживаться взглядом на Дэрике слишком долго.
— Не спрашивай. — Он снова обхватил голову руками. Но потом сказал: — Да, установил.
Я промолчал. Аргентайн как‑то смягчилась — от облегчения и от неуверенности в себе.
— Это хорошо, — сказала она совершенно искренне и, помолчав, с глубоко спрятанной внутри болью добавила: — Вы остаетесь… на шоу?
— Ты хочешь, чтобы и я остался? — спросил Дэрик, шагнув к Аргентайн. Его пронзило побуждение коснуться ее мыслью и делать с ней то, что всегда вызывало в ней желание быть с ним вечно… Я дотронулся до его мозга — осторожно, только чтобы напомнить о своем присутствии; и чтобы остановить его.
Аргентайн перевела взгляд с Дэрика на меня.
— Мне нужен переходник.
Дэрик отдал ей коробку, и Аргентайн вышла. Ее тело и мозг сжались, точно сведенные судорогой. Дэрик стоял не двигаясь и смотрел на меня.
— Я собираюсь пойти выпить, — сказал он неестественным тоном. — (И остаться на шоу), — добавил он, зная, что я могу прочесть это решение, и не сомневаясь, что я так и сделаю. — Ты идешь? — бросил он мне вызов.
— Нет.
Дэрик вспомнил о том, что он сделал со мной той ночью и что через две ночи со мной сделает Страйгер, и лицо его вспыхнуло.
— Увидимся в аду, — сказал он и ушел.
Я сел, стараясь мысленно не последовать за ним. Но не мог удержаться, потому что Дэрик думал обо мне — как совокупляюсь с его мачехой, думал о том, понравилось ли ей это, и надеялся, что Харон задает себе тот же самый вопрос. А еще он думал об Аргентайн, о ее обнаженном теле…
Я прервал контакт, ненавидя его, ненавидя себя. Но образы обнаженной плоти не уходили из мозга. Аргентайн… Ласуль… Я думал о том, где Ласуль сейчас, когда она так недосягаема для меня, вспоминал нежную свежесть ее тела. И эти мучительные воспоминания заполнили мою плоть болью. Думала ли Ласуль обо мне, ненавидела ли? И если да, то сильно ли?
— Проклятье, — сказал я в пустоту.

Глава 32

Пургаторий закрылся, и последним ушел Дэрик. Чтобы быть уверенным, что он не вернется и не передумает, я следил, как он уходит, — этим я его еще мог помучить.
Аргентайн с томительной болью, спрятанной где‑то глубоко внутри, тоже смотрела, как он уходит. На поверхностный взгляд мистерия сегодня удалась, но внутри ее была лишь пустота. Мысли Аргентайн все время уносились куда‑то далеко, а тело казалось ей свинцовым. Она ушла за кулисы вместе с музыкантами, обняв двоих из них, хороня свою тоску под щитом симба. Спустя какое‑то время из задней комнаты донеслись звуки музыки — бесцельной, расслабленной, безвольной.
Я, сам не зная зачем, пошел за ними. Когда я вошел в комнату, музыканты спокойно восприняли мое появление, привыкнув к моему существованию здесь. И только одна Аргентайн почувствовала возмущение.
— Я подумал, может быть, мне надо попрактиковаться. — Я дотронулся до нейроподключателя на шее. — Как ты и говорила.
Моему мозгу не хотелось думать и чувствовать, но работа в симбе все же была лучше заполнявшей меня пустоты.
Несколько музыкантов пробормотали согласие; их любопытство тянулось ко мне. Они устали с ночи, но накал мистерии еще не спал, к тому же долгое время никто — даже случайно — не подсоединялся к ним, не вступал с ними в диалог. Аргентайн неопределенно пожала плечами. Я чувствовал, как в ней зашевелилось, почти помимо ее воли, предвкушение действа.
Я подключил в цепь свое звено. В моем мозгу развернулись, распустились двумерные образы их искусственного дара. Некоторое время я лишь слушал и наблюдал, прислонясь к стене, как Аргентайн сплетает отдельные цвета звуков в песню света, посылая, как в воронку, свое несчастье на поиски того, чего она сама никогда не видела. Но чем сильнее я ощущал меняющееся течение образов вокруг музыкантов, тем глубже просачивалось оно в мою кровь, возбуждая во мне голодное желание вновь вплестись в узор, и не просто какой‑нибудь тупиковой ветвью.
— Давай, — нетерпеливо подгоняла меня Аргентайн. — Чувствуй что‑нибудь.
Я осторожно вплыл в танец, стараясь не споткнуться и не разрушить его сердце, концентрируясь на фигурах, вливающих в меня наслаждение, зависть, страсть, пробуя поймать в фокус физические ощущения, рождаемые во мне эмоциями. Целое море раздражителей внутри и снаружи моей головы замерцало, когда музыканты ответили на входной сигнал, которого они никогда не пробовали. Их замешательство вскоре стихло, им понравилось. Аргентайн тоже понравилось.
Я принял эхо‑сигнал и выпустил его обратно, на этот раз процеживая его так, чтобы обратная связь оставалась под контролем. Я хотел подарить им особое измерение — часть себя в ответ на то, что давали мне они. И, кружа вокруг узора их энергии, я нашел то, что происходило только внутри Аргентайн: часть видения, наполняющего ее, когда она правила симбом, видения, более реального для нее, чем реальность, и все же невидимого музыкантам, потому что оно было слишком неуловимым, непостижимым, чтобы можно было выразить его через грубоватую сенсорную сеть симба. Я чувствовал боль ее отчаяния — отчаяния, потому что акт творения никогда не будет полным.
Я бережно подхватил хрупкий фантом, что парил в ее мыслях, и своим Даром облек его в форму. Потом я выпустил его на свободу — в узор и почувствовал, как упругая волна наслаждения Аргентайн, точно солнечные лучи, согрела меня, когда виденье внезапно стало совершенным, обретя плоть. Лицо Аргентайн оживилось изумлением. И вдруг я почувствовал себя единым целым и частью еще чего‑то большего — впервые за долгое время, такое долгое, что и вспоминать‑то не хотелось.
Это не было похоже на соединение, поскольку это соединение не было похоже ни на что. Обмен мыслями, со‑участие отличались от тех, которые я когда‑либо знал, они принадлежали человеческой половине меня. Только человеческой. Трудно было не распускать концентрацию в середине такого плотного входящего потока, но бытие в нем стоило затраченных усилий. И чем дольше мы играли, тем легче шла игра. И наконец, мне стало так хорошо, как никогда в жизни. И показалось, что раньше я был безумцем.
Но потом какая‑то мерзкая заброшенная часть моего мозга вспомнила, зачем я ношу нелегальный переходник и для чего я здесь на самом деле. И наслаждение зачахло, как чахнет цветок, чьи соки высосали паразиты. Я перекрыл свой канал доступа, и линии контакта истончились и погасли.
Аргентайн и музыканты повторили за мной, выпадая из симбиоза, закрываясь — один за другим, пока я снова не оказался в середине их молчаливого любопытства.
— Почему ты остановился? — спросила Аргентайн.
— Мне достаточно.
— Было по‑настоящему хорошо, по‑настоящему ново. — В ее голосе сквозило отчаяние, не имевшее ко мне никакого отношения. — Станет еще лучше, поработай с нами еще. Раскройся, ты недостаточно далеко зашел.
— Давай, Кот, — присоединился кто‑то из музыкантов. — Расслабься.
— Погуляем по облакам…
— Да, расслабься.
— Это чувствуется лучше, чем что бы то ни было…
— Я делаю это не потому, что оно чувствуется хорошо! Оставьте меня в покое. Отвалите! — Я вышел из комнаты — прочь от их вопросов и замешательства.
Войдя в аллею за клубом, я остановился, прислонился спиной к стене и безвольно сполз вниз, предоставляя стене меня поддерживать, поскольку ноги не хотели этого делать. Завтра. Завтра ночью я и Страйгер… В моем мозгу что‑то завывало голодным зверем, желая, чтобы это случилось. Что‑то, что не было мной. Пальцы начали дрожать, но на этот раз пальцами дело не кончилось. Дрожь поползла по плечам, постепенно захватывая, как лихорадка, все тело. Я обхватил себя руками и стоял так, пока дрожь не прошла.
Дверь открылась, и из клуба вышла Аргентайн. Одна. В тусклом свете фонаря костюм ее разбрызгивал искры, словно электропровода при коротком замыкании. Она долго смотрела на меня, затем вынула из кармана леденцы и, положив один в рот, протянула другой мне. Я стал сосать леденец; это особо не помогло, но хотя бы избавило меня от необходимости что‑нибудь говорить. Я посмотрел на свое кривое отражение в зеркале, в которое она превратила половину своего лица, и отвел глаза.
— Прости, — сказала Аргентайн, глядя в землю.
Я рефлексивно кивнул, не разжимая побелевших от напряжения пальцев, вцепившихся в полы тяжелой кожаной куртки. У меня болела голова.
Аргентайн прислонилась к стене, изучая мое лицо.
— Я знаю, иногда симб как бы попадает в ловушку, зацикливается сам на себе, в своем мире…
Посасывая леденец, я уставился в пространство. Маленький конус света, внутри которого мы стояли, казался искусственным, хрупким, нереальным. Ночь окружала нас, наступала со всех сторон, и я был единственным, кто мог чувствовать это.
— …Я имею в виду, — продолжала Аргентайн, — что, когда ты открываешь новое измерение, хочется не упустить его, просочиться поглубже. И не хочешь оттуда выходить. Погружаешься как бы в забытье, понимаешь?
Я промолчал, почти ее не слушая, надеясь, что она уйдет.
Аргентайн не уходила.
— Всю жизнь, — говорила она, — во мне жило то, что открылось сегодня.
Тут я все‑таки взглянул на Аргентайн, почувствовав, что ей нужен мой взгляд.
— Когда я слышу чье‑то имя, то чувствую цвет. Иногда музыка вызывает у меня видения мест, где я никогда не была, или заставляет вспоминать то, что никогда не происходило, и кажется, будто это произошло только вчера. И всегда у всего есть настроение — у цвета, у моря или песни. Но оно связано не с самим цветом, морем или песней и не с моим к ним отношением. Оно особое, как душа. Оно живет внутри меня, разговаривает со мной. Но, что бы я ни делала, даже в симбе, мне никогда не удается заставить людей почувствовать его. Всю жизнь я пытаюсь открыть его людям. А потом появился ты — и смог. — Аргентайн одной рукой схватила меня за куртку. — И теперь ты не можешь вот так просто остановиться. Я знаю: ты не за этим пришел. Знаю, что для тебя важно. Но тебе было хорошо. Я знаю, было. Возможно, ты нуждаешься именно в этом. — Теперь Аргентайн схватила меня за грудки уже обеими руками.
Я шагнул вперед, прижал ее всем своим телом к холодной кирпичной стене. И, найдя ртом ее губы, сжимая ладонями ее лицо, поцеловал, теряясь в серебряных волосах.
Она сопротивлялась лишь мгновение, и то большей частью от неожиданности. Но потом ее тело как‑то обмякло, словно из него вынули все кости. Аргентайн обняла меня, с силой прижимая к себе, — у меня даже спина заболела. Ее влажные губы накрыли мои, и правда о том, в чем на самом деле мы оба нуждались, протаранила, как тяжелый снаряд, наши головы.
Потом я помню только, как мы очутились в ее комнате, лежащими поперек кровати. Мы даже не стали раздеваться полностью. Аргентайн была готова, и я оказался внутри нее прежде, чем понял, что происходит. И я начал двигаться, и Аргентайн поняла тоже, подаваясь всею собой мне навстречу, пока наконец между нами не осталось ничего, кроме самого ощущения. Накал единения был до отчаяния безумен, и мы почти забыли о своих телах.
Я перекатился на бок и лег без движения. Мне казалось, что я никогда уже не пошевелюсь. Аргентайн лежала рядом и молчала, глядя в потолок и не видя его за разноцветной дымкой слабого света, просачивающегося в комнату с улицы. Полежав так с минуту, она приподнялась на локте, и, заглянув мне в глаза, улыбнулась. Потом, поцеловав свой палец, провела им по моей щеке. А потом медленно начала раздевать меня. Я слишком устал и не мог сопротивляться. Когда я лежал уже полностью обнаженный, Аргентайн так же медленно разделась сама. И я увидел ее тело, желание увидеть которое пряталось в моем подсознании с того первого вечера в Пургатории. И я не был разочарован.
Аргентайн легла на меня, накрывая губами мои губы.
— Аргентайн… Я не могу, — прошептал я.
— Не волнуйся. — Она снова поцеловала меня. — Все в порядке.
Мягкие теплые губы коснулись моего лица, закрывая поцелуями веки, заскользили, кружа и замирая по дороге, к уху, где горячий язык обследовал каждую канавку; потом спустились ниже — на шею, на грудь. Аргентайн перекатила меня на живот, раздвинула мне ноги и медленно опустилась на колени, а ее легкие, как крылья бабочки, пальцы бережно исследовали каждый сантиметр спины, забирались в каждую ямку на позвоночнике, ласково и настойчиво. «Будешь», — прошептала Аргентайн, и я почувствовал в паху легкое, но жгучее прикосновение. Руки Аргентайн знали то, чего ни одна из моих прежних женщин не знала. И каждое их движение накручивало и накручивало во мне пружину. Я отдался на волю теплого, настойчивого ритма ее терпеливого желания и почувствовал, что оживаю опять, что с каждым ее прикосновением в меня вливается все больше и больше силы.
— Откуда у тебя эта татуировка? — тихо рассмеявшись, спросила Аргентайн, массируя мне бедро.
— Не помню, — пробормотал я, она снова рассмеялась и поцеловала ее.
Я перевернулся на спину, покоряясь движению ее настойчивых пальцев, и, открыв глаза, я с изумлением воззрился на то, что поднималось в паху, точно перст указующий. Аргентайн улыбнулась, приподнялась и с дрожащим вздохом опустилась на мои бедра. Наклонившись вперед, касаясь сосками моей груди, она приникла губами к моим губам.
— Я хочу знать, как это чувствует мужчина, — прошептала она, начиная медленно покачиваться. — Дай почувствовать, что чувствуешь ты…
И внутри ее не было никакого страха. Аргентайн — не Ласуль: ее мозг, как и тело, раскрылся навстречу мне, тянулся ко мне, желая испытать еще одно, незнакомое переживание, которому, как верила Аргентайн, уже не суждено было исполниться при ее жизни.
Я вошел в мозг Аргентайн и, подталкиваемый ее желанием, проникал все глубже и глубже. И в тело ее я проникал все глубже и глубже, водя дрожащими пальцами по серебряной коже, истекающим томлением соскам, по животу, вжимаясь бедрами в теплое влажное лоно, скрывающее тайну. Я влил в ее чувства все: мое вожделение, мягкость и упругость ее тела, пронзительно‑сладкое напряжение каждого нерва во мне. Но, приняв в себя этот поток, Аргентайн и сама чувствовала то, что чувствует женщина, и отсылала обратно в меня эхо своего наслаждения, эхо нашего наслаждения, удваивая, учетверяя, удесятеряя его. Ее возбуждение, медленно нарастая, закручивалось напряженной спиралью, вихревой воронкой — там, где наши тела сплавились вместе. И жар поднимался во мне. И каждое прикосновение и движение накручивало еще один виток. Я хотел, чтобы это длилось и длилось, и, почти уже достигнув конца, я не достигал его… но Аргентайн не могла ждать — внутри нее точно спустили курок — и возбуждение хлынуло в нервную сеть ее тела звездным дождем.
Я отступал по линии контакта в свое тело, пока молния не ударила и в меня, и тут уже я не мог дольше сдерживаться. Бешено вращаясь в каком‑то головокружительном вихре, я закричал, падая, как метеор, в теплое море освобождения.
Но даже когда я начал успокаиваться, как бы расплываясь, угасая, погружаясь от изнеможения в забытье, я чувствовал, что где‑то внутри меня еще пульсирует жар. Аргентайн сидела, запрокинув голову, глаза ее затуманились, но загорелись опять, когда она подалась всем телом вперед, начиная все сначала, как будто ожидая, что невозможное повторится, желая чтобы оно повторилось. Я словно проснулся, чувствуя, как ее напряжение вырастает внутри меня. Теперь, наконец, я узнал это чувство — чувство бесконечности желания и готовности в любой миг шагнуть в бесконечность, в наслаждение — такое же глубокое и бескрайнее, как море…
Я дал Аргентайн заполнить абсолютную пустоту внутри меня ощущениями, которые она творила нашими телами так же, как и симбом: требовала и подчинялась, сливая мои тело и мозг со своими, чтобы воплотить то, о чем раньше лишь мечтала. В ней снова завихрились наслаждение, и желание, и любопытство, устремляясь в одну точку: в бытие двоих в одном, одной души в двух телах — таких разных и все же неразъединимых… Если б только они могли остаться так навечно…
И каким‑то чудом я снова ожил, во мне вырастало желание, раскаленное и неудержимое, почти боль. Аргентайн почувствовала мое изумление, а я почувствовал ее и засмеялся, когда мы начали снова. На этот раз мы кружили, обвивались вокруг наслаждения уже без всякой лихорадки, пуская каждое ощущение медленно плыть по протянувшимся между нами линиям контакта. И снова пришло изнеможение.
Теперь уже Аргентайн была удовлетворена, и даже больше. А меня наполняла радость, которая была больше, чем радость. Аргентайн, двигаясь медленно и осторожно, соскользнула с меня, и легла рядом, положив руку мне на грудь.
— Боже! Как хорошо… — пробормотала она. — Оставайся во мне. — Аргентайн просила лишь о том, чтобы мои мысли не уходили из ее мыслей, чтобы еще побыть вдвоем в одном, но наслаждение и расслабление тянули ее в сон, и она заснула, уже не в силах сказать хоть слово.
Я лежал на кровати, одурманенный ощущением, и когда оно отхлынуло, подумал о том, где мне найти силы, чтобы дышать. Я вспомнил о Ласуль и почувствовал, как меня снова заполняет боль. Ласуль слишком боялась меня, чтобы принять это в самую глубину свою, приблизиться к истинному единению настолько, насколько это доступно людям без Дара. Может, у нас еще оставалось время, может, я бы смог показать ей… Но в глубине мозга, куда Аргентайн никогда не проникнуть, я знал, что, даже если бы Ласуль и я стали двумя в одном теле, нам все равно никогда не стать одним мозгом.

Глава 33

Когда я проснулся, Аргентайн еще спала, а ее рука все так же обнимала меня, словно за целую ночь мы ни разу не пошевелились. Было уже далеко за полдень, но я чувствовал себя так, будто и не спал вовсе. Сон тянул меня обратно в подушки, и мне хотелось ему подчиниться. Но ведь наступил следующий день. Когда я вспомнил, что это за день, меня как будто шилом пырнули, и я понял, что спать уже не буду.
Я осторожно вывернулся из‑под теплой руки Аргентайн и начал тихонько целовать ее, пока она не улыбнулась и не заморгала. Вздохнув и потянувшись, она промурлыкала: «Еще…», и глаза ее закрылись опять.
Я оделся, прилепил свежий наркотик и спустился вниз. Парочка музыкантов, пронаблюдав, как я сползаю с лестницы, закатили глаза к потолку и сделали понимающие лица. Миднайт поставил передо мной тарелку с едой и впихнул в руку чашку.
— Ешь, — сказал он. — Поддерживай силы.
Я скорчил болезненную гримасу, стараясь выглядеть счастливым. Съев пару кусков и чуть не подавившись, я отставил тарелку.
Дойдя до видеофона, я позвонил Дэрику, желая убедиться, что все устроено. Затем я позвонил Мике, чтобы быть уже вдвойне уверенным.
Закончив разговор, я вернулся в пустой клуб и сел в одиночестве. Ночь не оставила во мне никаких желаний… кроме, может быть, одного: перешагнуть сразу в завтрашний день. Немного спустя в комнату вошла завернутая в махровый халат Аргентайн и села рядом. Я почувствовал, как жаркая волна ощущения внезапно нахлынула на нее, когда наши взгляды встретились. Память Аргентайн вспыхнула воспоминанием прошедшей ночи, отчаянно сопротивляясь наступившему сейчас и все время возвращаясь назад. Но что‑то в моем взгляде заставило ее вдруг отвести глаза. Лицом к лицу при свете дня прошлая ночь показалась ей слишком реальной, чтобы о ней можно было подумать.
Она попыталась сказать что‑то, но не смогла. Потому что боялась — после всего… так боялась, что не призналась бы даже самой себе откуда пришел этот страх.
Я молча смотрел на нее, не отвечая на непроизнесенные ею слова, потому что где‑то глубоко внутри боялся сам.
Посидев так довольно долго, Аргентайн потянулась к голове, вынула переходник и протянула его мне.
— Думаю, тебе понадобится. Постарайся не держать на виду. Мы сегодня не играем, так что… то есть я хочу сказать, что ты можешь пользоваться им всю ночь… — Аргентайн осеклась, ей стало больно.
Я взял его; почему‑то вдруг онемели пальцы.
— Когда ты встречаешься с Дэриком? — Пытаясь говорить равнодушным тоном, Аргентайн рассматривала свои руки.
Я скорчил гримасу.
— Достаточно нескоро.
— Тебе нужна наша помощь хоть в чем‑нибудь? — спросила Аргентайн, не отрывая глаз от своих рук.
— Примешь меня обратно?
Она чуть улыбнулась:
— В любое время.
Я промолчал, и она встала, поцеловала меня в лоб и ушла.
Я сел, обрадованный, что снова остался один, и ненавидя каждую секунду одиночества. Я не знал, почему так тяжело было ждать, тяжело было думать о вечере. Я все устроил, прикрыл свою задницу, убедился, что у меня есть дублер. Я даже не зависел ни от какой механической связи, если мне потребовалась бы помощь. У меня имелся мой Дар, в отличном рабочем состоянии. Меня слегка побьют, но и только. Ничего страшного, я смогу это вынести. Это была моя игра, громы вызывал я. Но все же мои кишки переворачивались при одной лишь мысли о том, что произойдет вечером. Может быть потому, что я думал, будто мне уже никогда не придется поступать так с самим собой.
Кнопка связи на браслете внезапно ожила, заставив меня подпрыгнуть. Я слушал сигнал, пытаясь решить, следует мне отвечать через модуль или через общественную линию. Сейчас меня страшили любые звонки. Наконец я отправился в холл.
Когда я ответил на вызов, лицо, появившееся на экране, так изумило меня, что несколько секунд я не мог подобрать ему имени.
— Натан Испланески, — представилось лицо, как будто понимая, что я его не узнал.
Я молчал, не зная, что говорить.
— Элнер рассказала мне о вашей… ссоре с Та Мингами. Она беспокоится о вас, — сказал Испланески таким тоном, словно он тоже беспокоился обо мне. Неужели Элнер посвятила его в детали? Что творится у него в уме?
— Она просила вас позвонить? — спросил я, еще не разобравшись, что во мне перевешивает — удивление или возмущение.
— Нет, я позвонил вам, поскольку хочу, чтобы вы знали, что я не забыл ваши слова.
— Какие?
Испланески слегка удивился и смутился:
— Об Агентстве Труда.
— О! Это, — усмехнулся я, опуская глаза.
— Элнер объяснила, что у вас были свои причины. И я хотел бы услышать их.
Я поднял голову.
— А смысл? — Мне вдруг захотелось разбить экран, но, сжав кулаки, я сдержался.
Испланески не ответил на вопрос.
— Может, вы встретитесь со мной?
— Не могу.
— Не могу? — повторил он, видно, посчитав, что он ослышался.
Помедлив секунду, Испланески предложил:
— А что если я приду туда? Или встретимся где‑нибудь еще. Где сами скажете.
— Вы серьезно?
— Да.
— Не могу. Есть тут одно дело… И я не знаю, где я окажусь после всего этого.
— Что‑то более для вас важное?
— Да. — Меня опять начало трясти, и я чуть было не приказал аппарату выключиться, но, передумав, добавил: — Послушайте, я перезвоню вам — когда смогу. Как только смогу.
— Ладно. Я буду ждать.
— Скажите Элнер… Скажите ей, что я думаю, все получится.
Оборвав связь, я прислонился к стене, ожидая, пока пройдет дрожь. Почувствовав, что уже могу двигаться, я вышел из Пургатория, ничего никому не сказав, и направился в город к Дэрику.
Снаружи городское убежище Дэрика выглядело каким‑то залакированным и безликим, заповедной территорией випа, которая, вероятно, скрывала в себе тайн не меньше, чем ее хозяин.
Я долго простоял в сумраке аллеи, стараясь заставить себя подняться ко входу. Мика обещал меня подстраховывать, но и следа его нигде видно не было. Мне пришлось поверить ему на слово, так же как поверить и в то, что со мной не случится ничего страшного и непоправимого. Но, когда я шел через пахнущие ванилью лужайки к дому Дэрика, я уже не верил ни в то ни в другое.
Дверь открылась, когда я шагнул на отполированную террасу, отвечая за запрос охраны допуском, который дал мне Дэрик. Он ждал внутри. Увидев меня, он махнул мне дрожащей рукой, чтобы я заходил.
— Ради всех святых! Что ты так долго делал снаружи? — прошипел он, когда дверь задраилась, отрезая нас от внешнего мира. — В этом муравейнике любой уже мог тебя заметить.
— Никто не видел, — сказал я. — Никто. Даже сканеры охраны не видели меня, как им приказал код. Были приняты все меры предосторожности. Я огляделся в полумраке, пряча дрожащие руки в карманы куртки. Аскетизм этого дома Та Минга выглядел как безликость медицинской клиники.
— Страйгера здесь нет.
— Конечно нет, — все так же раздраженно ответил Дэрик. — Еще рано. Проходи.
Дэрику хотелось играть роль хозяина примерно так же, как мне — роль гостя, но я последовал за ним по длинному наклонному коридору в керамическую полость гостиной. В центре ее, в цилиндре света, идущего ниоткуда, стоял круглый, покрытый эмалью стол, окруженный низкими сиденьями. Я сел за стол напротив Дэрика.
— Как Аргентайн? — спросил он почти вежливо.
— Удовлетворена, — ответил я, чтобы раздражить его.
Дэрик нахмурился, плеснул себе из графина чего‑то горячительного и залпом выпил.
— Ну что ты тут кровью истекаешь? — сказал я. — Аргентайн для тебя ничего не значит. Как и все остальные.
Его голова дернулась вверх. Боль‑ярость‑ревность, разъедающие его нутро, были вполне правдоподобными.
— Ты, — ткнул он дрожащим пальцем в мою сторону, — нуль без палочки! Не тебе меня судить. Ты еще будешь в моем собственном доме рассказывать мне, что я чувствую, хочу или думаю!
Я вздрогнул, когда его бешенство цапнуло когтями мои обнаженные нервы. Я стал наблюдать за стоящим перед Дэриком подносом с графином и чашками. Поднос медленно двигался по кругу, точно дрейфующий материк, подчиняясь приказу, идущему из самого сердца стола. Мои пальцы ощущали слабую вибрацию, которая, рождаясь прямо под поверхностью стола, обычной на первый взгляд, незаметно пододвигала поднос ко мне.
Я смотрел на него как загипнотизированный.
— Тарелочная тектоника, — пробурчал Дэрик, и я, не удержавшись, хмыкнул вслух. Мои пальцы мелко завибрировали, выбивая из стола глухой дробный звук.
Дэрик, уже взяв себя в руки, смотрел на меня с выражением любопытства/отвращения на лице.
— Пошел ты, джентльмен Дэрик, — сказал я.
— Выпей, — предложил он, когда поднос с графином дополз до меня и остановился.
Я наполнил стакан, и, когда поднес его ко рту, напряжение в Дэрике скакнуло вверх. Я быстро взглянул на него, увидел, как он отпивает из своего стакана, и почувствовал, как его организм реагирует на атаку высококачественного алкоголя.
Посторонних примесей в жидкости не было. Дэрик расслабился, хотя я еще ничего не пил. Ему было все равно, пью я или нет.
Я сделал глоток. Жидкость, охладив мне рот, обожгла пищевод и убила боль в желудке. Мне стало хорошо. Правда, в моем состоянии, выпей я даже яд, мне тоже было бы хорошо. Я сделал еще глоток.
И тут у меня закружилась голова. Стены комнаты поплыли, набирая скорость, а я застыл, ничего не понимая.
— Напиток же был безопасный… Как?.. — выдавил я из себя слова, показавшиеся мне самой длинной речью в моей жизни.
— Стакан, — улыбнулся Дэрик, пожимая плечами. Лицо его стало расплываться и таять. — Нужно, чтобы все выглядело как надо, ну, ты знаешь, для Страйгера. Верь мне.
Я ему не поверил.
Через секунду я упал головой на стол.

Очухавшись, я понял, что нахожусь где‑то в другом месте. Я лежал лицом на грязном ребристом полу, острые выступы больно резали щеку. Я поднял голову, заморгал. Болела голова. Свет здесь был абсолютно белый, непохожий на сумрак той комнаты, где мы с Дэриком прятались от ненависти друг друга. Комната представляла собой квадратную коробку с одним тяжелым уродливым креслом и массивной металлической кроватью. Единственная дверь была закрыта. И ни одного окна. Откуда‑то доносился звук работающего вентилятора: хриплый, с одышкой, механический вой, как будто сама атмосфера этого места убивала машину. Сначала я решил, что я в Старом городе. Потом — что у меня ночной кошмар.
В этом кошмаре я оказался не один. У двери, прислонясь к ней спиной, стоял Дэрик, а рядом с ним Страйгер, запрятанный в целом ворохе грязно‑коричнево‑серой невообразимой одежды, и мне даже пришлось дотронуться до его мозга, чтобы убедиться, что это не галлюцинация.
— Вот, — сказал Дэрик, обращаясь ко мне, или к Страйгеру, или к нам обоим. — Вот он.
Я попробовал приподняться, но снова упал лицом вниз, потому что мои руки были закручены назад и скованы наручниками. Я перекатился на бок и, помогая себе ногами, встал. И тут одна ступня резко подвернулась, и я опять чуть не упал. Они привязали меня за лодыжку к кровати.
— Ты сука, — сказал я Дэрику, и удушающая паника в моем голосе была настоящей.
Он улыбнулся. Все должно выглядеть как надо, — просигналило мне едва заметное движение его плеч.
— Привет, Кот, — сказал Страйгер голосом мягким и почти теплым, как будто мы вели обычный разговор, как будто я не стоял здесь, точно овца на заклание и Страйгер начал стаскивать с себя бесформенное пальто с капюшоном, которое делало его вдвое толще. Моя куртка и ботинки исчезли. На мне остались только рубашка и джинсы — не очень‑то надежная защита. Я вспомнил про переходник. Я положил его в куртку, а куртки в комнате не было. Я похолодел и стал лихорадочно собирать мозги в кучу, посылая вызов и стараясь не думать о том, что произойдет, если я не получу ответа. Но знакомая сетка энергии легла в моей голове четкой картой. Рассмотрев ее, я обнаружил переходник в полной готовности, подключенным… он был у Дэрика. Я заставил себя глубоко вздохнуть несколько раз. Затем, вложив остатки концентрации в один, последний импульс, я послал его сквозь монотонные вскрикивания вентилятора и свой собственный страх на поиски Мики.
Мика был там. Где‑то снаружи, рядом. Он отследил меня. Сдержал слово. Я почувствовал, как он подпрыгнул, когда я проутюжил его своим облегчением.
Затопив Мику потоком образов того, где я и что со мной происходит, я прервал контакт, потому что понял: Страйгер продолжает говорить и ждет от меня ответов.
Он спрашивал меня, почему Господь позволил, чтобы я родился.
— Что? — сказал я, поскольку, даже услышав вопрос, я не мог ответить по‑другому.
Страйгер повторил.
— Меня очень интересуют твои религиозные взгляды, — вкрадчиво пояснил он. — Мне пришлось очень долго поджидать возможность побеседовать с тобой на эту тему. — Он поднял сверкающую в лучах света трость, словно он и вправду провел полжизни в дороге с одной единственной целью: прийти в эту вонючую крысиную нору и поговорить со мной о религии.
— Тогда зачем это?.. — судорожно дернув руками, спросил я, и почувствовал, как наручники врезаются в запястья. Я попытался не смотреть на Страйгера как на сумасшедшего.
Он вздохнул.
— За тем, что это необходимо. Итак, мой вопрос: почему люди и гидраны так похожи, что даже возможно межвидовое скрещиванье? Почему Бог допустил, чтобы наш безупречный род был заражен аномальными генами? Почему родился ты — полукровка, отродье, дегенеративный плод неестественного акта? Как предупреждение? Как пример? — взвинчивал Страйгер меня и свою ненависть.
— Нет никакого Бога, — сказал я. — Если бы он был, вы не существовали бы. — Я взглянул на Дэрика. Дэрик вжался в угол возле дверей, по лицу его расползался сладкий страх. Он улыбался. — Оба.
Страйгер шевельнул рукой. Конец трости, выстрелив, подрубил мне ноги. Беспомощный, я тяжело рухнул на пол. Так лежал я довольно долго; боль, пульсируя, разливалась по всему телу. Наконец я перекатился на живот и встал на колени.
Страйгер стоял молча, опираясь на трость, словно это не его рука, а длань Божья вбила меня в пол. Страйгер на самом деле верил, что это была рука Бога.
Мне удалось подняться и задом подойти к кровати. Я сел на нее, выпуская щупальце мысли в мозг Страйгера. Мне нужно было сделать все возможное, чтобы меня не искалечили.
— Как я понимаю, от тебя нельзя ожидать цивилизованного поведения, — сказал Страйгер. Бархат исчез из его голоса, обнажив прятавшийся за ним кулак. — Но, полагаю, ты можешь дать ответ и получше.
Я скорчил гримасу.
— Не знаю, почему я живу. Не знаю, почему я полукровка. Возможно, мою маму изнасиловали твердолобые.
Над моей головой сверкнула трость. Ощутив ее движение, я нагнулся, но, прежде чем я успел выпрямиться и поймать равновесие, трость вернулась ко мне, но уже сзади, сильным ударом сбрасывая меня с кровати. Я приземлился лицом вниз. И снова начал подниматься: сначала сел, потом встал на колени, потом на ноги. Теперь подъем занял больше времени, поскольку двигаться стало тяжелее. Из носа текла кровь, рот как будто крысиным мясом забили. Я стал смотреть на сетку энергии — она светилась, живая, внутри меня, сигнализируя о том, что ни одна деталь пытки не пропадет. (Почему?) — подумал я; не в силах отдышаться и вслух спросить Страйгера почему, а еще мне стало интересно, что он будет делать. — (Зачем вам это надо?)
— Мразь! — заорал Страйгер. Трость яростно стукнула об пол и ударила меня по груди. Потеряв равновесие, я упал. — Не сметь дотрагиваться до меня своей мерзостной… — Он замолк, содрогаясь, проглатывая слово. А потом, чуть ли не с печалью в голосе, сказал! — Я не хочу это делать.
И самое худшее было то, что часть его и вправду не хотела. Страйгер медленно — шаг за шагом — приблизился ко мне и вытянул руку, словно желая помочь встать.
— Но Бог открыл мне, что это необходимо. Ты сам мне продемонстрировал, что заслуживаешь наказания. Само твое существование — богохульство. Цивилизация Гидры развратилась. Они возомнили себя богами. И именно поэтому цивилизация погибла. Она лишилась Милости Господней. Только истинные, без примеси чужой крови, люди суть Божьи дети, осознающие предначертанную им Богом роль. Только Земля — целомудренна.
Я посмотрел на его простертую в воздухе руку, на ослепительно белый, безжалостный свет, окружающий Страйгера мерцающей аурой, и, стараясь не глядеть на трость, сказал:
— Ну и наговорили вы тут дерьма.
Трость подскочила и скользящим ударом снизу вверх под подбородок отшвырнула меня назад, на металлический остов кровати. Из глаз у меня посыпались искры.
Опираясь плечами о спинку кровати я приподнялся и снова упал, в полуобмороке, задыхаясь, на вонючий матрац. Я надеялся, что Страйгер все же не свернул мне челюсть. Стремительно краснеющие рубцы от ударов разрастались, казалось, на толщину целой руки. Я удивился, как это я мог не заметить его движения.
— Мы не… — выговорил я и сплюнул, обрадованный, что челюсть еще работает, — не мы другие. Гидраны все… Это вы. Вы — мутанты… дефекты… аномалии… Пороки!
С подбородка ручьем текла кровь.
— Будь ты проклят, — прошептал он, когда в его мозгу что‑то расползлось, как сгнившая тряпка. И я увидел — увы, слишком поздно — самый сильный его страх: он смертельно боялся, что я прав. В видении, случившемся у него много лет назад после катастрофы, когда он попал в клинику почти мертвым, — в видении, которое, как верил Страйгер, было ниспослано ему Богом, сознание его, отделившись от тела и покружив над ним, пересекло ту невозможную границу в сознаниях людей, которые спасали ему жизнь. Страйгер слышал их разговор, проник в их мысли, почти во все тайны, как Бог. Врачи спасли его, вернули обратно в тело, которому он и принадлежал. И, очнувшись, Страйгер понял, что ему никогда уже не испытать того ощущения совершенной божественной силы… потому что он не псион. Я чувствовал, как жажда Дара, которым Страйгер никогда не обладал, изгрызает его живьем, чувствовал его безумную ненависть к тем, кто владел Даром с рожденья. О Боже, подумал я и тут же пожалел о своей мысли.
— Полагаю, — задумчиво сказал Страйгер, глядя на меня с бессмысленной скорбью, — что тебе это будет полезно.
Концом трости он ударил меня в живот. Я согнулся пополам. Вторым ударом — смачным, хлестким — трость разбила в кровь голову и ухо.
Я лежал, уткнувшись лицом в гнилой вонючий матрац, слушая свои же стоны, надеясь на то, что, если я буду лежать так, Страйгер даст мне хотя бы минутную передышку. По шее и по лицу текла кровь, заливая глаз. Я не мог ее вытереть и хотел только, чтобы раны на голове не кровоточили бы так сильно. Разбитое ухо заполнилось кровью и перестало слышать. Я забеспокоился: мне стало трудно читать Страйгера. Это был непорядок. Может, переходник забирал слишком много концентрации. Но как раз она‑то и была главным, без нее все остальное теряло всякий смысл… И вообще, с каждой минутой мне становилось все труднее находить смысл в чем бы то ни было.
Я сел, в ушах звенело. Страйгер ударом под ребра сбросил меня с кровати. Я не успел перевернуться, как трость заехала мне по яйцам. Я согнулся в три погибели, закашлялся до рвоты, а через секунду почувствовал, как мои почки разрываются от очередного удара. (Дэрик!) Я пытался оформить эту мысль, дотянуться ею до Дэрика, но не смог этого сделать. Слишком мало было контроля и слишком много — боли, которая, точно кровь, ручьем текла из меня прямо в их мозги. Я слышал, как орет Страйгер, нанося удар за ударом, — ему было противно, что я выкрикиваю боль вслух.
— Дэрик! — Я зарыдал, но мне уже стало все равно. — Дэрик!..
— Соджонер, — сказал Дэрик, голос его — глухой, как из бочки, раздавался откуда‑то издалека. — Соджонер! — крикнул Дэрик уже громче и почти испуганно. Он подошел к нам, медленно вплывая в поле моего зрения, крепко схватил Страйгера за руку, и развернул к себе.
— Я… Мне он нужен на секунду.
Страйгер застыл, потом отступил, как в трансе, освобождая место.
Дэрик присел на корточки.
— Хватит? — прошептал он.
Я кивнул, закрывая глаза.
— Нет, — хрипло сказал Дэрик. — Я так не думаю.
Я открыл глаза. Он провел пальцем по моим разорванным губам. Палец стал красным. Дэрик засунул палец в рот и, улыбаясь, обсосал его. Потом он снова поднялся.
— Кстати… — он пихнул мне под нос палец. На его кончике сидело какое‑то маленькое пятно. — По‑моему, это твое?
Я скосил глаза. Наркотик. Тот, который был у меня за ухом. Дэрик снял его, когда я вырубился. И мой пси‑центр медленно умирал все это время.
Дэрик щелчком стряхнул пластырь с пальца. Я выругался и, судорожно дергаясь всем телом, пытался подтянуть под себя ноги и увидеть, куда упал наркотик. Дэрик врезал мне кулаком в живот, я рухнул на пол. Дэрик отошел обратно в угол. (Мика!) — Я бросил в этот вызов все, что у меня было, молясь о том, чтобы сейчас, когда я по‑настоящему в нем нуждался, ко мне вернулся, сам собой, мой Дар. Но он не вернулся.
— Мика! — закричал я вслух не своим голосом. Страйгер нанес еще удар, и я вскрикнул опять.
Я пробовал пнуть Страйгера ногой, пытался уползти в сторону, но все было бесполезно. Теперь, когда я валялся на полу, беспомощный, Страйгер играл тростью, как артист, выбивая из меня самую сильную боль самыми изощренными способами, выискивая самые уязвимые места. Но, как знаток своего дела, он рассчитывал силу ударов так, чтобы я не терял сознания. Где‑то в середине этой бойни линии сетки из моей головы исчезли. И я понял, что моя поддержка исчезла тоже, а я остался в неизвестном месте один лицом к лицу с двумя людьми, которые ненавидели меня сильнее, чем кого‑либо. Двумя людьми, которые хотели, чтобы я подох, и в целом универсуме больше ничто не вызывало в них такого сильного желания. Дело зашло слишком далеко, перекрыв мои планы. Страйгер собирается убить меня, а Дэрик будет облизывать мой труп, и никто никогда даже не узнает…
Боль погрузила меня в темные глубины, в страх, в воспоминания, и спасительной соломинки, чтобы не утонуть, не было… Я снова очутился на тех улицах, голодный и замерзший, мне было семь или восемь лет. В голове — там, где должна была быть память, — зияла черная дыра. Какой‑то человек, иногда подававший мне милостыню, сказал: Пойдем. Я‑то думал, что знаю правила улицы, и то, что я делаю. Я никогда не слышал о нем ничего плохого. Но наверху, в той комнате, он спустил штаны и сказал, что ему от меня надо. Я ответил, что я не хочу, и его улыбающееся, приветливое лицо исказилось бешенством. Выхватив нож, он приставил его к моему горлу и сказал: Делай, или я тебя убью. И я подчинился. Я подвывал и всхлипывал; меня тошнило, но я думал, что потом он меня отпустит. Я никогда не слышал, чтобы он кого‑нибудь убил, и надеялся, что, если я сделаю это, он меня отпустит…
Но он не отпустил. Я умолял его, пытался сопротивляться, но он скрутил меня и содрал с меня одежду. Потом прижал к кровати и начал. Я говорил себе, что он обычный педераст, получающий свое удовольствие, и что ничего страшного, раз я живой. Но он не унимался, делая мне все больнее и больнее, пока я не заорал. И тогда он начал избивать меня, крича, что я сам виноват — заставил его это сделать. И вот уже все тело заболело, и кровь текла отовсюду, но все же это была только боль, а боль не могла длиться вечно. А он перевернул меня на живот и забрался сверху. Голый, беспомощный под его тяжестью, я взвыл, когда боль — такой пронзительной, безумной боли я не испытывал никогда — разорвала на части мои внутренности. «Господи! Остановите его!» — выкрикивал я снова и снова, умоляя спасти меня, но никто — никто — не услышал мои крики, и никто не спас.
А боль все не прекращалась. Мои крики превратились в хрипы, я захлебывался рыданиями и блевотиной… И наконец во мне не осталось ничего, кроме правды: ослепленный болью — черным провалом, который разверзся, чтобы поглотить меня, я понял, что несущийся сквозь меня поток мокроты — это кровь, что мне уже никогда не выйти из этой комнаты, что — о Боже! — я умираю здесь и все кончается, кончается, и меня тянет вниз, вниз, вниз — в темноту…

Шум взорвал комнату, взорвал ночной кошмар. А потом наступила тишина, хотя внутри я все еще кричал. Удары прекратились, но не боль. Я открыл глаз — тот, который еще мог открываться, прищурился от ослепительной белизны, наблюдая, как реальность раскатывается передо мной, словно изображение на голоэкране: Страйгер застыл на месте, с изумлением глядя на человека, который стоял там, где раньше была дверь. Мика. Дэрик, как паук, прижимаясь к стене, отступал назад.
Увидев меня, Мика замер. Глаза его бегло обшарили комнату, голова медленно качнулась из стороны в сторону, но выражения его лица, спрятанного за забралом шлема, видно не было. Он взглянул на Страйгера.
— Итак, — с глухой яростью в голосе пробормотал он, переводя взгляд со Страйгера на Дэрика и обратно. — Ты опять подставил меня, выродок паршивый… — Той частью мозга, которая еще наполовину работала, я понял, что Мика покрывает меня, чтобы не испортить игры.
Страйгер так и стоял с отвисшей челюстью, его глаза расширялись. От изумления он даже не мог вздохнуть. У Страйгера был такой вид, будто ему явился сам дьявол в человеческом обличье. И, может быть, Страйгер так и думал. Я засмеялся, а может, зарыдал.
Мика двинулся в мою сторону.
Страйгер закрыл рот, когда Мика отпихнул его с дороги… когда он понял, что это всего лишь человек, да к тому же ненужный свидетель. Страйгер замахнулся тростью.
Даже не обернувшись, Мика оглушил его. Тело Страйгера, как будто переломившись надвое, обрушилось на пол. Мика присел на корточки и протянул мне бронированную лапу.
— Нет… Не надо… — Слова запузырились у моих губ кровавой пеной, тело сжалось, а в мозгу захрустели стеклянные осколки.
Мика отдернул руку, поднял забрало, чтобы я мог видеть его лицо.
— Кот, — сказал он, — это я Мика.
— Мика… Я тебя… не… обма… нывал…
— Насчет чего? — смущенно спросил он.
— Насчет бегства… с шахты…
— Да. Я знаю.
— Не давай… им бить… меня.
— Не дам, — сказал Мика и мягко добавил: — Мы не на Синдере. И уже давно, брат.
— Знаю… — прошептал я, пытаясь приподнять голову. — Где?..
— …Мы? В Пропасти. — Мика ухмыльнулся, как старуха‑смерть.
— Ничего себе.
Подождав, когда я освоюсь с реальностью, он снял красный шарф, намотанный на шею прямо поверх защиты, приподнял мою голову и концом шарфа вытер с лица кровь и слюни.
— Ты слыш… — выдавил я из себя. — Ты слышал?.. — Надежда, такая же острая, как и боль, пронзила мой мозг.
— Слышал? Я ни черта не слышал после того, как ты долбанул меня своим импульсом. Поэтому я и пришел. Дело затягивалось. Я подумал, что случилось что‑то.
Я закашлялся, поперхнувшись досадой. От кашля грудь и спина так заболели, что меня вырвало. Мика помог мне сесть. Я взвыл: каждый миллиметр моего тела был словно усеян иголками, и перемена положения вызвала в нем мучительную боль. Но лежать, уткнувшись в пол разодранным до мяса окровавленным лицом, было еще хуже. Мика, дотронувшись до сковывающих мои запястья наручников, плюнул от отвращения.
— У Дэрика… — еле ворочая языком, сказал я, пытаясь повернуть голову. — Заставь его… — Не успел я договорить, как меня что‑то сильно толкнуло, за моей спиной посыпались искры, и наручники упали на пол: Мика справился сам. Мои руки повисли плетьми. Мика приподнял меня, прислонил, как куклу, к спинке кровати и перерезал ножом веревку на лодыжке. Затем повернулся к Дэрику. Тот стоял, прижавшись к неровной, с выбоинами, стене, и в ужасе переводил взгляд с тела Страйгера на нас и обратно.
— Что случилось? — спросил меня Мика, не отрывая глаз от Дэрика. — Где произошел сбой?
— Он. Сучья морда, — ответил я, глядя на Дэрика как завороженный. — Он забрал мой наркотик. Я не мог… — Мой голос сорвался. — Опарыш! Подонок! Ты позволил ему…
— Ты хочешь, чтобы я убил обоих? — спросил Мика, медленно вставая.
— Нет, — захныкал Дэрик. Его рот растянулся, как резиновый. — Я остановил бы его, Кот. Еще немного… — Он вытер рукавом лицо. — Еще немного — ну, чтобы все как надо… Ты видел, как я мог его контролировать. Он не умер? Он мертвый? — Дэрик смотрел на Страйгера.
— Нет еще, — сказал Мика. — Но сейчас я это исправлю. — Он повернулся и поднял руку.
— Нет! — сдавленно прохрипел я. — Ради Бога, не надо. — Я мотнул головой, и из ран толчками потекла кровь.
— Почему, черт возьми? — спросил удивленный Мика.
— Потому что… ты сделаешь из него… Черт… мученика.
Я подтянул свое тело к спинке кровати и повис на ней, давясь удушливым кашлем. От боли мне было не вздохнуть. Мика молча ждал, когда я смогу заговорить.
— Ты сейчас убьешь его… и он выиграет, вопреки всему. Кроме того, я хочу, чтобы он жил… Потому что иначе толку не будет.
Мика опустил руку, у него дернулась щека:
— Просто хотел убедиться.
— В чем?
Странно посмотрев на меня, Мика сказал:
— Что это не из‑за жалости к нему, бедняге. — Он улыбнулся, показывая зубы. — А как насчет джентльмена?
— Он мне пока нужен… до завтра. — Я перевел взгляд на Дэрика. — Ты знаешь, что тебе надо сделать. Если не сделаешь… я убью тебя своими руками.
Дэрик кивнул, облизывая губы.
— Убери это отсюда, — распорядился Мика, указывая на тело Страйгера.
— Как? — спросил Дэрик. У него был такой вид, словно его оглушили резиновой дубиной.
— Волоком стащи.
— Но что ему сказать, когда он очнется? — спросил Дэрик загробным голосом. Он и выглядел, как покойник. — Он ведь узнает, что…
— Просто скажи ему… что он сделал из моего любовника настоящего ревнивца. — Я засмеялся и тут же выругался, потому что даже смех причинял мне невыносимую боль.
Дэрик вытаращился на меня, дергаясь, как нервнобольной. Но потом кивнул и, спотыкаясь, пошел к Страйгеру.
Он выволок его через разломанную дверь, беззвучно ругаясь на чем свет стоит.
— Раньше мне такого делать не приходилось, — сказал Мика, когда шаги стихли. — Отпускать живым того, кого нужно было убить.
Я усмехнулся:
— Я тоже сделал кое‑что… чего не делал раньше.
— Что?
— Обмочил штаны.
Мика чуть было не рассмеялся, но, взглянув на меня, осекся. Мне тоже было не до смеха: на штанах расплывалось красное пятно.
— Пойдем, — сказал Мика, подставляя плечо, — лучше я вытащу тебя отсюда.
— Подожди… Мика. Наркотик… — С трудом подняв руку, я дотронулся до кровавой лепешки, в которую Страйгер превратил мое ухо. — Мне он нужен. — Я попытался встать, но ничего не вышло. — Он где‑то здесь. Помоги. Не могу думать…
— Ты не можешь думать, потому что этот мешок дерьма раздробил тебе череп, — мрачно сказал Мика, но все же обшарил пол и нашел пластырь. Я прилепил его за другое ухо.
— Теперь нормально, — сказал я и дрожащей рукой вытер подбородок. Потом встал с кровати и снова упал лицом вниз.
Мика поднял меня, бережно поддерживая:
— Наркоман.
Я кивнул, и из глаз у меня потекли слезы. Я не мог сам встать. Трость Страйгера, вся заляпанная моей кровью, лежала на полу прямо передо мной.
— Мика…
— Да?
— Правда все кончилось?
Посмотрев на трость, Мика ногой отшвырнул ее в дальний угол комнаты.
— Кончилось. Я отведу тебя домой.

Глава 34

Но сначала он отвел меня в клинику — одну из тех, где не задавали лишних вопросов. Целую ночь они складывали мое тело по кусочкам, да еще хотели, чтобы я остался. Но наступило утро, и меня ждали дела. Врачи, раз взглянув на Мику, спорить не стали. Мы вернулись в Пургаторий.
Аргентайн, увидев нас, встала как вкопанная прямо посередине коридора. Она обхватила себя за локти, вцепилась пальцами в рукава рубашки и стояла так, поджидая нас. Когда мы дошли до нее, она позвала:
— Аспен!
— Все в порядке, — замотал я головой. Напичканный седативами и облепленный анестетиками, я двигался словно в замедленной съемке. Аргентайн, глядя на мое лицо, не верила своим глазам.
— Уже позаботился, — сказал Мика, когда позади нее возник, словно из воздуха, Аспен.
— Переходник у Дэрика.
— Хрен с ним. — Голос Аргентайн дрожал. — Он сработал?
— Да.
— Дэрик выполнил все, что обещал?
— Все и даже больше, — мрачно ответил я. — Новостей от него не поступало?
— Нет, — произнесла она, недоверчиво глядя то на меня, то на Мику.
— Мне нужно идти в Конгресс.
Я должен убедиться, что Дэрик там, что Страйгер тоже там и что все устроено.
— Ты не можешь, — запротестовала Аргентайн, будто я был обязан все еще находиться в шоке.
— Вот только гнезда подключения нет. — Я коснулся головы. Его вытащили в клинике. Правда, Страйгер размолотил его и выбил из моей головы вместе с мозгами. — Мне нужно быть там, чтобы посмотреть, как все будет происходить.
— Да, тебе и еще парочке миллионов других людей, — вставила Аргентайн. — Они не допустят туда тех, у кого нет на это права.
Я выругался.
— У меня есть право…
— Кот, — перебил меня Мика, — ну подумай сам: кто знает, какой гром грянет, когда Дэрик пропустит эту запись через их систему? Ты же поднимаешь бучу во всей Федерации. Тебе лучше не высовываться, мальчик. Узнаешь от «Независимых».
Несколько минут я стоял и смотрел на них, пока, наконец, груз их совместных доводов и здравого смысла не раздавил меня.
— Да… — Я вдруг засомневался в своем желании быть там, когда весь Конгресс будет переживать то, что случилось со мной прошлым вечером. — Пожалуй, я останусь.
— Отдохни немного, — сказала Аргентайн, кладя мне на плечо ладонь. — Еще несколько часов в запасе.
— А раны на голове осмотрели? — спросил Аспен, пробежавшись взглядом профессионала по моему заклеенному‑переклеенному лицу. Я пожал плечами, не вполне уверенный, не знаю я или просто не могу вспомнить.
— Он получил полный курс, — вмешался Мика. — В госпитале «Соул» знают, что делают. Через них много травм проходит.
— Тогда понятно. Через пару‑тройку деньков ты почувствуешь себя как будто в новом теле, — сказал Аспен с таким довольным видом, словно лечил меня он.
— Но пока я еще в старом. — Я повернулся, чувствуя, как к горлу подступает желчь, и поплелся к лестнице.
Лестница показалась мне дорогой на Луну. С заплывшим глазом я даже не мог разглядеть, где начинаются ступеньки. Мика помог мне взобраться наверх и дойти до комнаты Аргентайн. Я лежал на кровати, закрыв глаза и не шевелясь, но где‑то внутри, под слоем тумана от седативов и анестетиков, тело мое все еще дрожало, ожидая, когда на него обрушится очередной удар. Потому что последние три года я проживал не жизнь, а ложь, притворяясь, что я — свободный гражданин Федерации Человечества, обладающий мозгом, именем и правом чувствовать что‑то вроде гордости… Но Страйгер содрал с меня все иллюзии, как много лет назад безымянный извращенец содрал с меня одежду и я усвоил урок: я — ничто, жертва в комнате без выходов.
Услышав, что Мика уходит, оставляя меня одного, я перекатился на живот, пряча лицо в душной темноте одеял и подушек. Но он, дойдя до двери и секунду поколебавшись, посмотрел на меня, тихонько вернулся назад и сел в кресло. Я приподнял голову и приоткрыл здоровый глаз, чтобы увидеть его — сидящего рядом со мной. Вытянув щупальце, я коснулся его мозга — не затем, чтобы позвать его, нет, просто так, для себя. И потом, почувствовав наконец, что я в безопасности, заснул.

Проснувшись несколькими часами позже, я обнаружил Мику все так же сидящим в кресле. Аргентайн тоже была здесь, она будила меня. Передача начиналась. Я чувствовал себя лучше, чем до сна, но тело мое по десятибалльной шкале — от одного до десяти — тянуло на отметку пять.
Я как‑то ухитрился встать, и мы спустились в клуб. Внизу уже сидели, ожидая передачи, музыканты и еще несколько рабочих клуба. Войдя в комнату, я ощутил на себе их нездоровое любопытство, но никому не хотелось смотреть на мое лицо дольше одной секунды.
— Кому нужен терминал? — Швейцар протянул мне сетку, когда я проходил мимо него.
С сеткой картинки приблизятся, станут реальностью… Я покачал головой.
Когда я опустил свое тело на подушки возле стола, Зал Конгресса Федерации уже заполнил экран. Шандер Мандрагора вплывал и выплывал из реальности по ту сторону экрана, держа аудиторию на крючке ретроспективными перебивками кадра, прокручивая заново все «за» и «против» — настоящие и выдуманные, подготавливая зрителей к предстоящему действу, стараясь поддержать их интерес к голосованию, исход которого, как думал Мандрагора, они уже знали. Он объяснил все это миллиардам нынешних и будущих зрителей, которые никогда не поймут в происходящем больше, чем покажет им Мандрагора. Я наблюдал, как сменялись кадры и проплывали мимо лица. Позади Мандрагоры открылся второй план, и у меня закружилась голова. Я стал обшаривать зал в поисках знакомых. Камеры показали Элнер, она уже стояла на трибуне, получив, как член Конгресса, разрешение обратиться перед голосованием к присутствующим. Страйгеру было дано такое же право. Он тоже был в зале — живой, чистый, блистательный. Итак, два фрагмента мозаики встали на свои места. Но мне нужен был третий.
— Дэрик, — сказала Аргентайн, когда камеры выхватили из медленно проплывающей вереницы лиц его лицо. Только я успел его заметить, как он исчез. Но он сидел в зале. Кивнув, я зарылся обратно в подушки, расфокусировав свой единственный глаз. Аргентайн сунула мне в перебинтованную руку полную кружку какого‑то безобидного напитка. Я выпил его.
Наконец, бесконечное шарканье, мельтешение и переключение кадров прекратилось, спикер Конгресса призвал делегатов подключиться к системе и объявил сессию открытой. Я подался вперед, когда спикер представлял выступающих гостей, разъясняя их точки зрения еще раз, словно они имели какое‑нибудь значение. На парящий в воздухе подиум первой он вызвал Элнер, речь которой почти полностью повторяла ее выступление на открытых дебатах, поскольку сказать больше было нечего. Элнер пыталась пробиться сквозь глухую инерцию запрограммированных мозгов, и в ее голосе появились напряжение и сила, которых я не мог почувствовать внутри нее… А потом она закончила говорить, и Страйгер пошел к трибуне, чтобы занять ее место.
Я смотрел, как он идет прямо на меня, мимо мерцающих бело‑голубых рядов респектабельного Конгресса Федерации, которые прямо‑таки излучали одобрение и согласие. Трости у Страйгера не было. Но если вчерашнее и произвело на него какое‑либо впечатление, то по его движениям горделивости и лоску этого не было заметно. Может быть, наоборот, он утвердится в мысли, что Бог на его стороне, что это его крестовый поход… что он вот‑вот получит желаемое. Я наблюдал за ним, и меня не покидало ощущение, что Страйгер каким‑то образом видит меня и что я тону…
Мика растормошил меня:
— Дыши, — сказал он.
Я втянул в легкие воздух. Страйгер уже был на трибуне. Он начал говорить, а Шандер Мандрагора снова напомнил нам, что устная речь для Страйгера — не рекламный трюк, но единственный способ общаться со своей аудиторией… словно это был символ его непорочности, залог его принадлежности к обычным людям.
— Потому что ему никогда не обрести Дара, — пробурчал я. — Потому что если он не может его иметь, то другого способа у него и не появится.
— Я думала, что он ненавидит псионов, — сказала Аргентайн, отводя взгляд от моего лица — доказательства своему предположению.
— Он и ненавидит, — ответил я. — Где ты найдешь причину основательнее?
Я наблюдал, как Страйгер благословляет членов Конгресса и называет гарантами мира и порядка… Говорит им, что он пришел сюда, чтобы в последний раз выступить перед ними от лица тех бесчисленных человеческих индивидуумов, которые и являются для Федерации единственной причиной существования ее, что именно их сила и численность делают ее существование возможным… Что они доверяют Конгрессу выбирать правильный путь…
Давай, Дэрик, — подумал я. — Давай же… Мне не следовало разрешать им удерживать меня; я должен был присутствовать там. Страйгер почти закончил, через минуту будет слишком поздно, начнется голосование…
— Я знаю, что вы согласитесь со мной, — говорил он, улыбаясь залу, — поскольку, в конце концов, мы все хотим одного и того же… в глубине наших сердец все мы так похожи.
Страйгер сошел с подиума и направился к своему месту.
— Нет, — сказал я. — Нет! Ты, ублюдок, лживая сука! — Я вскочил на ноги. Мика схватил меня за руку.
Но в молчаливых рядах Конгресса что‑то происходило. По залу прокатился шепот, ряды заволновались как море, когда высоко в воздухе материализовались огромные — в несколько раз больше натуральной величины — фигуры: сначала Страйгер, потом — я. Дэрик подключился. Это происходило… Это и вправду происходило. Я рухнул обратно в подушки, пристально наблюдая, как камеры, которые только что крупным планом демонстрировали лицо Страйгера, переметнулись на экран, и показалось, что Страйгер, еще не успевший сойти со сцены, съеживается, превращаясь в лилипута. Его раздувшееся изображение открыло рот; я повторил слова Страйгера раньше, чем они достигли ушей зрителей.
Настоящий Страйгер остановился, на его лице появилось смущение. Аудиофоны новостей были внедрены в систему Конгресса через Сеть и синхронизировали звук и картинку. Не имея никакого усиления, Страйгер не знал, что видят все остальные на экране, что они слышат.
Он развернулся лицом к подиуму, ища взглядом спикера. Увидев над своей головой огромное изображение, Страйгер застыл, вытаращив глаза. Он стоял внутри картинки, как внутри облака, и не мог разобрать того, что показывают. Элнер и спикер за спиной Страйгера тоже застыли от изумления. Я увидел, как Элнер, узнав меня, зажала себе ладонью рот. Через секунду Страйгер стоял уже внутри своего собственного изображения, как бы превратившись в жертву, поскольку его двойник на экране замахнулся тростью.
Я хотел зажмуриться, когда трость нависла надо мной, но не смог. Я видел, как она ударила меня и как после этого сменилась картинка. Я слышал, как хрустнуло дерево, врезавшись в мою плоть. Потом я увидел, что со мною стало.
Из динамиков понеслись крики. Я слышал свой голос, продирающийся сквозь шум, говорящий Страйгеру, почему он ненавидит псионов, слышал, как он отвечает мне… Но вот изображение в воздухе раздвоилось, одна половина его показывала крупным планом сцену избиения, а вторая выдала общий план зала, где, охваченные паникой, члены Конгресса в суматохе, падая и сбивая с ног друг друга, крича, закрываясь от экрана руками и чуть ли не блюя, пытались как‑то переварить или, наоборот, изрыгнуть из себя то, что им насильно скармливали через канал системы Конгресса, перекрыть который они не могли. Спикер, уже поднявшись на подиум, отодвинул Страйгера в сторону. Тот споткнувшись, отступил назад и, наконец, увидел то, что видели все остальные: самого себя — огромного, лепящего из меня кровавую котлету перед лицом миллиардов свидетелей.
И вдруг изображение исчезло — так же внезапно, как и появилось. Должно быть, одновременно оно исчезло и из системы Конгресса, поскольку орущее сборище начало утихомириваться. Члены Конгресса попадали обратно в свои кресла, проклятия и крики постепенно переходили в возмущенные требования и вопросы. На минуту в зале воцарилась звенящая тишина. И было непонятно, что они там делают, потому что даже камеры «Независимых» не смогли показать это. Я навалился грудью на стол, сжал кулаки, не обращая внимания на пронзившую тело боль… Я должен был знать, сработает ли это, а сидя здесь, я варился в неизвестности… Страйгер снова стал подниматься на подиум, в глазах его полыхал дьявольский огонь. Но его опередила Элнер: загородив ему дорогу, она жестом потребовала внимания камер и Конгресса. Спикер отступил в сторону, пропуская ее.
— Соджонер Страйгер, — сказала она, вздрогнув, когда он подошел ближе, словно боялась, что Страйгер нападет и на нее. — Ради всех святых, какую цель преследовали вы, заставляя меня… весь Конгресс смотреть эту отвратительную сцену? — Голос Элнер дрожал, лицо побелело, а пальцы вцепились в края трибуны. — Что вы сотворили с моим помощником?
— Я?! — спросил Страйгер, стукнув себя в грудь кулаком. С расширившимися от изумления глазами он напоминал огромного жука. — Это не я! — Я видел, как он отчаянно пытается сохранить самообладание. И ему это удалось. Он победил. — Я не в ответе за это! Это какой‑то абсурд! Богохульство! Попытка дискредитировать меня!
Спикер встал между Страйгером и Элнер.
— Соджонер Страйгер, — пробормотал он, примиряюще вскидывая руки, — я уверен, что всему этому найдется объяснение. Но, учитывая то, что вы — лицо заинтересованное, думаю, что, возможно, было бы лучше, если бы объяснения исходили бы от вас. Леди Элнер. — Он отступил в сторону, пропуская Элнер к трибуне и предоставляя ей право задавать вопросы.
Страйгер рассвирепел, но тут же взял себя в руки, поняв, что у него есть только один выбор: броситься в наступление и осадить Элнер.
— Естественно, что ни один из вас, — Страйгер перевел взгляд со спикера на Элнер, — не воспримет всерьез то, что так легко может быть подделано — голографическую запись: двое актеров играют роли, их облики изменены так, чтобы они стали похожи на меня и псиона…
Слушая Страйгера и наблюдая за ним, я почти верил, что он говорит искренне. Но вот что я увидел, если бы заглянул в его мозг…
Элнер оцепенела, когда Страйгер произнес слово «псион».
— Конечно, — холодно произнесла она, — запись легко могла быть сфальсифицирована. Но никогда еще в своей жизни я не испытывала боли на демонстрации голографической записи. Вы…
— Леди Элнер, — с менторским спокойствием перебил ее Страйгер, — ну, разумеется, я понимаю, что вам неприятно видеть, как страдает тот, кого, как вам казалось, вы знаете…
— Я не об этом говорю, — обрезала его Элнер. — Я имею в виду физическую боль, которую я ощущала каждой клеточкой своего тела — точно жертвой была я и на меня вы обрушивали свои удары.
— Но это абсурд, — сказал Страйгер, глядя на Элнер как на сумасшедшую.
— Если бы. Но весь зал это чувствовал.
— Я ничего похожего не почувствовал, — выпалил Страйгер, оглядываясь на недоуменные лица членов Конгресса, словно посчитал, что все они лгут или сошли с ума.
— Ну естественно вы не чувствовали, — ядовито сказала Элнер. — Соджонер Страйгер, почему именно псиона вы выбрали своей жертвой?
— Я не выбирал псиона! — почти выкрикнул он, все так же глядя в зал.
— Но это вы так его определили. Не как моего помощника, знакомого вам, а как «псиона».
— И сцена и жертва кем‑то выбраны, чтобы опорочить меня!
На лицо Элнер вернулся румянец, ее голубые глаза ожили и засветились решимостью.
— Зачем же им — кто бы это ни сделал — понадобилось показывать вас, избивающим псиона? В нашем обществе псионы вовсе не вызывают такого сочувствия и жалости. Почему не ребенок или не пожилая женщина?
— Я не знаю, — пробормотал он так, будто и вправду не знал. — Вероятно потому, что они глупы, как пробки. — Страйгер поднял глаза к потолку, словно спрашивая Бога, почему он попустительствует подобной несправедливости.
Элнер пристально смотрела на Страйгера.
— Мой помощник пытался сказать мне несколько раз, что вы патологически ненавидите псионов, — спокойно сказала она. — И до сегодняшнего дня я не верила ему.
Я выпрямился и стиснул зубы, напряженно ухмыляясь.
— Ваш помощник оболгал меня. Он хотел опорочить меня перед всей Сетью! — Лицо Страйгера пылало. — Он пытался заставить всех поверить, что я лгал…
— Вы и лгали. Насчет него, — настаивала Элнер. — Или вы забыли?
Страйгер захлопнул пасть.
— Это неправда. Бог свидетель, меня могли дезинформировать, но я никогда не лгу. Бог руководит моими поступками…
— Даже когда он ссыт? — пробурчала сидящая рядом со мной Аргентайн, и взрыв смеха заглушил последние слова Страйгера.
— Бог сказал вам, что псионы — от дьявола? — спросила Элнер, и камеры насторожились.
— Да… — пробормотал он. — Жизнь общества доказала, что они — выродки самого низкого сорта, что‑то вроде деклассированных элементов, которые я надеюсь уничтожить путем широкого применения пентриптина.
— Самого низкого… — тихо повторила Элнер. — Вы действительно в это верите, Соджонер? Что распространители наркотиков все поголовно — псионы? Наши любители маленьких мальчиков? Наши наемные убийцы? Неужели псионы хуже тех, кто стремится погубить целый народ, как когда‑то наши предки стремились уничтожить друг друга. И все — во имя Господа? Я ждал, что Страйгер тут же выдаст ловко скроенное опровержение. Но на этот раз его не последовало.
— Бог, — пробормотал он, — Бог открыл мне, кто они такие. Все, что я делал, — это следовал Слову Господню, как я его понимаю… — Страйгер прищурился. — Но это не значит, что я их преследую! Я только хочу ускорить то, на что обрекла их судьба.
Элнер сцепила пальцы в замок и, опустив голову, смотрела на них, кивая, как будто она сдалась.
— Почему у вас никогда не было усиления, Соджонер? — холодно спросила она. Вопрос, казалось, никак не был связан с предыдущим, но я этому не поверил.
Страйгер как‑то странно посмотрел на нее, но ответил:
— Потому что я считаю его извращением человеческой природы, непорочности, чистоты, которая, как я верю, предназначена нам Богом как избранная форма существования. — Страйгер поднял голову, снова нащупав твердую почву.
— То есть Бог отвергает усиление как ложь? — искренне удивилась Элнер.
Страйгер рассмеялся, но руки его дрожали.
— Я не утверждаю, что это абсолютная ложь. Наше общество не может функционировать без технической поддержки. Бог предусмотрел нашу нужду в этих инструментах, иначе мы бы так и жили на одной планете. Но заходить так далеко, чтобы оспаривать Божье всеведение и власть, пытаться примерить на себя одежды Бога — вот зло.
— И вы уверены, псионы поступают именно так? Мне помнится, вы сказали, что цивилизация гидранов погибла именно потому, что они пытались занять место Бога?
— Да. Я уверен. Я… Я говорил это много раз.
По лицу Страйгера пробежала тень, когда он понял, что совершил промах, проговорился, почти признал, что он говорил эти слова мне.
— Тогда как же вы можете вместе со мной претендовать на вакансию в Совете Безопасности? — спросила Элнер. — Ведь это предел усиления, доступный человеческому существу на сегодняшний день. И конечно же, почти всеведение и власть, доступные члену Совета, значительно выступают за рамки ограничений, положенных нам Господом Богом.
Мои загипсованные пальцы нервно выстукивали на крышке стола код, словно с его помощью я мог добраться до Элнер, раз уж мне было не переплыть разделяющее нас море мозгов. Даже я не сразу догадался, не видел связи до этой минуты… Давай, Элнер, — подумал я. — Сделай это, Элнер.
Страйгер напрягся.
— Ну, это не одно и то же. Ради того, чтобы продолжать делать Божье дело здесь, в Федерации…
— Что же вы тогда планируете делать, если не играть роль Бога в сущности? — Голос Элнер стал острым, как меч. — Как те самые люди, которых вы так явно ненавидите?
Страйгер нахмурился, как собака, которая решает, какую блоху ей поймать в первую очередь.
— Как вы смеете…
— Соджонер, где ваша трость сегодня? — снова оборвала его Элнер. — Та самая, которую вы всегда носите с собой, которую вы называли «символом вашего пути к истине»?
— Дома оставил, — сказал Страйгер. — Это просто кусок дерева. Она мне мешает.
— Похоже, она вам не мешала, когда вы пытали моего помощника.
Страйгер побагровел:
— Я здесь не на суде! Это фальшивка, злостная ложь, чтобы уничтожить меня! Он был вашим помощником, может, вы вместе все спланировали, чтобы дискредитировать меня, а самой занять место в Совете! — Голос его становился все громче и громче, по мере того как идея захватывала Страйгера. — Так все было, не правда ли? Это вы — вы! — сделали эту запись, вы подослали его ко мне, потому что знали, что я… Я имею в виду, что это подлог, ложь, такого никогда не было… Голос его затих. И в Зале Конгресса, и здесь, в клубе, наступила тишина.
— Мы скоро это узнаем, — спокойно произнесла Элнер. Она помедлила, прислушиваясь к чему‑то, чего Страйгер слышать не мог, и кивнула. — Спикер проанализировал запись. Ключевые идентификационные коды модулей двух действующих лиц принадлежат моему помощнику и вам. Имело место внедрение в систему Конгресса и ее искажение. В конечном счете мы доберемся до сути и тогда будем знать точно, как это произошло. Но я думаю, что все уже знают правду, Соджонер Страйгер. Даже вы. — Элнер взглянула на него, и в ее взгляде было больше печали, чем злобы.
— Нет, — сказал Страйгер, и губы его задрожали. — Нет, это неправда! Я не хочу причинять им никакого вреда. Я хочу делать добро, я пришел делать Божье дело. Я хочу спасти их. Дайте мне делать добро! Дайте мне власть, и я начну перемены. Мне нужна власть… — кричал он молчащему Конгрессу, нам, лицо его раздувалось, становясь все больше и больше — безжалостная Сеть наезжала на него крупным планом. Я закрыл глаза, но слышал его крики: — Вы не можете остановить меня! Я — Божий избранник, и только Бог может меня остановить!
Внезапно крики заглохли. Я открыл глаза. Кто‑то загородил Страйгера щитом охраны. Теперь его окружало с полдюжины легионеров, они теснили его к выходу, а когда он начал сопротивляться, просто сволокли со сцены.
Элнер стояла, глядя ему вслед, лицо ее пылало, глаза блестели, но счастливой она не выглядела. Спикер подошел к Элнер и что‑то субвокализировал ей. Камеры не могли распознавать такие сигналы. Потом спикер сказал вслух:
— Поступило предложение отложить голосование из‑за этого несчастного…
Элнер резко повернулась, и вдруг на ее лице появилась нечеловеческая решимость, появления которой я ждал так долго. Поднявшись на подиум, она сказала:
— Вношу предложение приступить к голосованию немедленно, как и планировалось. И я прошу вас помнить, что Соджонер Страйгер — это человек, который хочет дерегулировать пентриптин, человек, который надеется, что вы проголосуете за, «потому что в глубине сердец все вы так похожи на него». — И Элнер сошла с подиума.
Дэрик Та Минг поддержал предложение.
Предложение прошло. И дерегуляция провалилась с перевесом в три голоса. Один из них был голосом Дэрика Та Минга.

Глава 35

Я смутно помнил, что происходило в Конгрессе после голосования, потому что клуб внезапно огласился победоносными воплями и музыкой. Трудно было поверить, что всего дюжина человек может произвести такой сумасшедший шум. Но в воздухе над головой я увидел лицо Элнер, и оно светилось победой. Ее улыбка сияла, как солнце. И наконец, я заулыбался тоже, и засмеялся, и заорал, и глотал вино, которое мне в горло заливал Мика. Я ожил снова.
Частная вечеринка продолжалась до тех пор, пока клуб не открылся. Аргентайн впустила всех желающих, и началась мистерия. На сцене царило богатое меню голограмм — кормежка народных масс. Где‑то на втором блюде Аргентайн, как мне помнится, вытряхнула меня из теплого дремотного головокружения, крича: «Смотри! Слушай!» прямо мне в ухо. Шандер Мандрагора брал интервью у Дэрика Та Минга, взвалившего на себя «исключительную ответственность» за незаконное внедрение информации, которая, скормив себя коллективному мозгу Конгресса, превратила Соджонера Страйгера из кандидата в Совет Безопасности от партии виповских божков в пустое место.
— Джентльмен Дэрик, — вопрошал Шандер Мандрагора, нахально наезжая крупным планом, — вы приняли чрезвычайные меры, чтобы разоблачить Соджонера Страйгера как расиста и опасного фанатика. Что заставило вас решиться на такую спорную и даже противозаконную акцию, которая могла запятнать вашу репутацию и испортить блистательную карьеру на годы вперед?
В лице Дэрика промелькнуло что‑то невидимое остальным. И пока длилась эта секунда, я почти поверил, что он сделал это не ради корысти. Что он, возможно, нашел‑таки где‑то в себе честность и расскажет всем, кто он такой на самом деле. Но секунда прошла, и на лицо Дэрика вернулось выражение беспокойства и досады.
— Соображения высшего порядка, — выдал он пустой ответ, профессиональную ложь политика. Сдерживая любопытство наблюдающего за ним универсума, Дэрик смотрел Мандрагоре прямо в его третий глаз с выверенной, рассчитанной пристальностью, которая говорила о том, что Дэрик знает, как обращаться с Сетью, — но и только. Аргентайн не могла отвести взгляда от экрана. — Я очень тесно сотрудничал с Соджонером Страйгером, являясь агентом Центавра в делах, связанных с дерегуляцией. Мне стало ясно, что он опасно нестабилен. Но, принимая во внимание его огромную популярность в народе, я почти не сомневался, что именно он будет избран в Совет Безопасности. Когда я понял, что может случиться, я почувствовал необходимость остановить его. Я знал, что при его авторитете в народных массах для того, чтобы эффективно предотвратить премьеру этого травестийного шоу, этой пародии, потребуются неортодоксальные средства. И я пошел таким путем.
— А что жертва? — спросил Мандрагора. — Я сам брал у него интервью, когда он спас нескольких человек при попытке покушения на леди Элнер Лайрон Та Минг. Он был ее помощником; она была осведомлена о том, что вы делали?
— Она абсолютно ничего не знала. — Дэрик едва сдержал гримасу. — Я познакомился с ним потому, что в тот вечер он спас жизнь и мне тоже. Он согласился сыграть перед Страйгером роль жертвы из‑за собственного отношения к Страйгеру и его фанатизму. С его стороны это был мужественный поступок, и бедный парнишка жестоко пострадал за свои принципы. Сейчас он уединился и не хочет, чтобы его беспокоили. — Я выругался, отыскивая ядовитую улыбку, которая, я знал, скрывалась за его словами. — Естественно, что он не был посвящен во все детали замысла и выступил лишь в роли, так сказать, наживки.
— Мерзкий извращенец, — пробормотал я.
Аргентайн нахмурилась:
— Он покрывает тебя. Берет на себя всю вину. Как ты этого не видишь? Он защищает тебя от уголовного наказания. Знаешь ли ты, в какой заднице ты бы засел, если бы не он?
— Он надувает Харона и набивает себе цену, — устало сказал я, дотрагиваясь до распухшей щеки и вздрагивая от боли. — Пошел он… Пусть делает что хочет. Я свое получил.
— Он мог бы этого и не делать. У него будут большие неприятности. Ты даже допустить не можешь, что он способен на достойный поступок?
— Нет, пока он его не совершит. — Я покачал головой, и комната завертелась у меня перед глазами. Аргентайн отвела взгляд.
— Известно, — говорил Мандрагора, — что Транспорт Центавра выиграл бы в финансовом плане больше, чем все остальные корпорации, поддерживающие дерегуляцию. Вы член этого борта, и все же вы не только дискредитировали Соджонера Страйгера, но и сами проголосовали против дерегуляции. Что заставило вас голосовать в ущерб интересам корпорации?
— Шантаж, — прошептал я так тихо, что даже Аргентайн не услышала.
Дэрик слегка распрямил плечи и стоял, теребя манжету.
— Есть вещи, — с достоинством, какого я не ожидал в нем увидеть, сказал он, — поважнее денег.
— Например его собственная шкура, — ухмыльнулся Мика и поднял бокал. — За тебя, выродок, — сказал он и выпил одним глотком все содержимое. Потом он сел, потянулся и рывком вытащил себя из подушек, загородив своим телом экран. И я не увидел, что сделал Дэрик потом. Мика отлично контролировал каждое свое движение, хотя и пил, не останавливаясь, целый вечер.
Мне еще не доводилось встречать людей, которые, напившись, так хорошо соображали бы и быстро трезвели, как Мика.
— Похоже, он оплатил счет. Думаю, это значит, что Рынку придется сделать то же самое. — Мика передернул плечами, глядя на меня сверху вниз. — Похоже, сегодня в выигрыше все. Но, возможно, Правителю все равно придется послать кого‑нибудь слегка пнуть его под зад, — так просто, чтоб он понял, как он счастлив. — Мика улыбнулся, прикидывая, уж не внести ли ему такое предложение. Аргентайн помрачнела, но промолчала. Мика протянул мне руку, и мы скрестили большие пальцы.
— Пока, малыш! Это было настоящее.
Я улыбнулся уголком рта и кивнул. И вдруг меня захватила одна‑единственная мысль: попросить у него то, что я клялся не просить больше никогда. Но взгляд Мики и то, что лежало за ним, заморозили слова прямо у меня в горле. Я опустил глаза, напомнив себе, что на пластине еще осталось целых три красных кружка. Я снова поднял голову.
— Спасибо.
Мика показал мне шрам на ладони:
— В любое время, брат.
Вскинув руку в прощальном жесте, я глядел Мике вслед, пока он не вышел из клуба. Повернувшись к Аргентайн, я обнаружил, что она исчезла. Рядом со мной какая‑то незнакомка с полосатой кожей и длинным полосатым языком лакала из кувшина сироп. Я съел пару булочек с мясом и залепил анестетиками те места, где сквозь перевязку начинала просачиваться сукровица. Полосатая незнакомка пригласила меня на танец, но я отказался — мне было не до танцев. Улегшись обратно на мягкое ложе, я стал рассматривать проплывающую над пустой сценой бесконечную череду кадров: повторы, интервью, ретроспективные заставки. От неподвижности мое тело онемело.
Пока я слушал Дэрикову исповедь, в клуб вошел Дэрик во плоти. Я чувствовал, как он идет по клубу, как пробирается сквозь толпу к Аргентайн, которая в этот момент остановилась, чтобы снова посмотреть на его изображение.
В мозгу Дэрика, как и всегда, творилось что‑то невообразимое. Пройдя через комнату, он остановился позади Аргентайн, наблюдая, как она стоит не шевелясь и пристально смотрит в его голографическое лицо.
Дэрику захотелось обнять Аргентайн, доказать и себе, и ей, что он живой, доказать им обоим, что она все еще его любит… Но он сдержался и лишь слегка дотронулся до нее — просто чтобы она обернулась. Протянув ей переходник, он пробормотал несколько ни к чему не обязывающих фраз.
Аргентайн взяла переходник и вставила его в гнездо. Потом она спросила Дэрика, как у него дела, сказала, что она очень рада, что все закончилось благополучно. Но, произнося эти слова, она чувствовала их гулкую пустоту. Аргентайн рассказала Дэрику о том, как прошел сеанс в Сети, а затем, как будто не сдержавшись, — о том, что испытала за этот час она… Руки ее вытянулись вперед, как у лунатика, и стали ощупывать воздух. Вот они коснулись его груди… скользнули вниз и обвились вокруг его талии. И уже не было для нее пути назад, когда его ладони легли ей на плечи, а мысли Дэрика проникли в те потайные глубины внутри нее, где все эти долгие, бесконечные дни пряталась боль.
Я бросил наблюдать за ними, бросил чувствовать. Я не понимал, кто вызывает во мне большее отвращение и почему я не удивился увиденному.
Оглядывая сцену и голографические картинки на ней, я поджидал Дэрика, зная, что он обязательно подойдет.
Наконец он пришел, и самодовольная ухмылка сползла с его лица, как только я поднял голову. Увидев мое лицо, Дэрик вздрогнул.
— Смойтесь, — приказал он сидящим вокруг меня людям. Они послушно ушли. Дэрик сел и, превратившись в саму серьезность, спросил:
— Теперь ты удовлетворен?
— Ты выполнил свою часть, — выдавил я из себя.
— А что насчет Черного рынка? Они видели? Они тоже удовлетворены? Получил я свою жизнь назад?
Я пожал плечами, и у меня заболели все мускулы — и спины, и груди.
— Ну? — нетерпеливо спросил он.
— Да. На этот раз.
Дэрик кивнул, но продолжал смотреть на меня, напряженно прищурившись:
— И ты будешь держать рот закрытым? — Я нахмурился, трогая разорванную губу. — Я защищаю тебя! Я беру на себя вину за все, что произошло, а ты — чистенький! Но, Бог свидетель, должно же это стоить хотя бы нескольких приличных ушибов и синяков! Ну хорошо, я разозлился, хотел увидеть твои страдания — ведь и ты меня заставлял страдать. Признаюсь. Но я не хотел, чтобы это заходило так далеко. Думал, что могу его контролировать. Я не думал, что он будет… Он всегда останавливался до того… — Дэрик наконец признался — мне и самому себе, — что он был так же бессилен остановить Страйгера, как и я. Он опустил голову, вспоминая, как он испугался, поняв, что Страйгер вырвался из‑под контроля.
Я пожалел, что на этот раз Дэрик не лгал. Я отвел взгляд, а он старался заглянуть мне в глаза и понять, что у меня на уме. Он никогда не узнает, что он сотворил со мной на самом деле. А если сказать ему правду, то мне будет еще тяжелее переживать все это.
— Хорошо, — прошептал я, — если хочешь и дальше жить своей ложью — живи. Возможно, я даже и не виню тебя. — Я понял, что, если бы передо мной встал такой выбор, я поступил бы точно так же. Посмотрев на Дэрика одним глазом с обычным, круглым зрачком, я продолжал: — Знаешь, на минуту я поверил, что ты почувствовал что‑то настоящее, подавая все это дерьмо в Сеть. Что, может быть, ты наконец понял, почему так важно именно сейчас осадить Страйгера. Что это для тебя — лично для тебя — важно. — Коснувшись головы, я скорчил гримасу. — Но, должно быть, у меня просто сотрясение мозга.
— Нет, — помолчав сказал Дэрик, — ты прав.
Дэрик наслаждался, играя в свои игры со Страйгером, наслаждался свободой и властью, надувая Страйгера, как, впрочем, и весь универсум. Прошлым вечером он наслаждался, наблюдая, как Страйгер измывается надо мной, и думая, что ненавидит меня так же сильно, как и Страйгер. Но его собственная ненависть вложила мою боль ему в сердце, прорвала пленку лжи, за которой он чувствовал себя в безопасности, точно так же, как она прорвала и мою. Он узнал правду о Страйгере и о себе. О своих самых страшных ночных кошмарах.
— В середине ночи, — сказал Дэрик, — когда я пытался стащить этого лицемерного извращенного слизняка в какое‑нибудь потайное безопасное укрытие — и все потому, что он был ничуть не лучше других… мне явилось что‑то вроде откровения, я прозрел, как мне кажется. И тогда мне по‑настоящему захотелось увидеть этого сукиного сына вздернутым на дыбе общественного мнения. И не только ради спасения моей собственной души. — Руки Дэрика напряглись, но он заставил их расслабиться. — Тетушка была прелестна, да? — ухмыльнулся он, словно никогда не замечал этого раньше. — Знаешь, когда у меня брали интервью, я вдруг подумал, а что, если сказать им, кто я такой? Но, к счастью, это прошло. Я так рад, что ты скоро отбываешь. Маленькая правда — вещь опасная.
Я невольно улыбнулся — насколько позволял разорванный рот. Я понял, что никогда бы не услышал от него этих слов, если бы не то, что случилось со мной вчера вечером.
— В какие неприятности собирается втравить тебя Конгресс?
Дэрик поднял брови:
— Все станут швырять в меня всякий юридический и политический хлам. Это будет неприятно. Но лишь немногое попадет в цель. Это даже может помочь развитию отношений между Центавром и федератами в конце концов. Я имею в виду — я был так прав насчет Страйгера… И, кроме того, я — Та Минг. Ты знаешь пословицу, — насмешливая улыбка вернулась на его лицо: — «Коты и джентльмены всегда приземляются на ноги».
Я хмыкнул:
— А твой отец?
Улыбка застыла на его лице, и он промолчал. Я спросил себя, кто же из них к концу жизни будет ненавидеть меня сильнее?
— Даже Аргентайн начала прощать меня… — самодовольно улыбнулся Дэрик. — Несмотря на то, что я наизнанку вывернулся, чтобы разрушить их отношения. Несмотря на то, что она знала его тайну. Ужас и веселье заполнили его при одной лишь мысли об этом. — Отношения, основанные на доверии, — кто знает, куда они заведут? Думаю, что мне придется быть внимательнее к ней… — Дэрик нервно рассмеялся и встал. — Может быть, мне даже следует поблагодарить тебя. Но я искренне надеюсь, что мы никогда не встретимся снова, Кот. Не думай, что я собираюсь забыть тебя, однако… — Дэрик отошел на безопасное расстояние и остановился. — У меня есть копия той записи, где ты и Страйгер. Я намереваюсь наслаждаться ею во время отдыха. Персональное развлечение, так сказать.
Поглядев на мое лицо, он рассмеялся снова и повернулся, чтобы уйти.
— Дэрик!
Он оглянулся, улыбаясь.
Сдержав дрожь в голосе, я сказал:
— Есть еще одно, что тебе полезно знать. Я сдержу свое обещание. Но, прежде чем я узнал, что ты тик, я сказал Брэди, что в поместье есть еще один псион. — Теперь уже улыбался я, а Дэрик побелел. — Не стоит об этом забывать.
У Дэрика передернулся кадык. Но через несколько секунд по его лицу снова поползла улыбка.
— Браво! — пробормотал он. — Ну хорошо, ты такой же человек, как и все мы.
И Дэрик отправился на поиски Аргентайн.
Закрыв глаза, я лег обратно в подушки.
— Съешь дерьмо и умри, — проворчал я.
Когда я открыл глаза, на сцене уже разворачивались, оживали, превращаясь в туман и перетекая друг в друга, голографические образы: Аргентайн и симб начинали свое представление. Аргентайн говорила, что сегодня вечером мистерии не будет. Мне стало интересно, что же такое сегодня произошло, что заставило ее передумать.
Я заблокировал пси‑центр, когда исходящая рябью стена света и звука расступилась. Мне хотелось забыться и просто позволить своим чувствам втянуть меня в галлюцинации симба. Может быть, Аргентайн и играла когда‑нибудь лучше, но меня здесь тогда не было. И, наблюдая, слушая, окутываясь песней света, которая вытаскивала меня из телесной оболочки, как бабочку из кокона, я вдруг понял, что вижу мистерию Аргентайн в последний раз. Я не нуждался больше в Аргентайн, как и она во мне. И, что бы сейчас ни происходило, мое время в Пургатории истекло.
Гнездо подключения уже вынули из моей головы. И ни для Аргентайн, ни для музыкантов меня не существовало в том мире, где были сейчас их мысли, а очень скоро я исчезну и из их памяти. Но мне не нужно было подключение, чтобы присоединиться к ним. И пока я все еще владел своим Даром, я хотел использовать его. Я пробивался сквозь туман анестетиков, пока не нашел мозг Аргентайн. Я вошел в него и освободил увиденные там мною образы, вливая ее одухотворенные видения во всех музыкантов разом, наблюдая, как возвращаются к ней обратно ручейки эхо‑сигналов. Теперь я делал свободно то, что раньше отслеживал по каналам симба. И они поняли, что я в симбе, вместе с ними — и в последний раз. И что я передаю им самый лучший — на какой я только способен — дар.

Глава 36

На следующий день все новости были забиты сообщением, что леди Элнер Лайрон Та Минг избрана в Совет Безопасности. Я пропустил это событие, поскольку, добравшись до кровати, проспал три дня подряд. Когда я, наконец, очнулся, боль утихла настолько, что я уже мог терпеть ее без наркотиков. Большая часть опухолей спала, и я уже начал узнавать свое отражение в зеркале. Я сорвал повязку с глаза. Мертвый Глаз перепутал бы его со своим. Но, тем не менее, он видел. Я подумал о том, что значит быть слепым всю жизнь; подумал о Старом городе. В «Соул» мне сказали, что шрамов не останется. Во всяком случае таких уродливых. Два зеленых глаза с круглыми зрачками, которые уже начинали казаться мне старыми знакомыми, оглядели мое лицо и скосились в сторону.
Медленно, ступенька за ступенькой, я спустился вниз. Когда я прихромал в кухню, лицо Шандера Мандрагоры на стене объявило, что Соджонер Страйгер покончил жизнь самоубийством.
Мой желудок подскочил к горлу. Чтобы водворить его на место, я выпил чашку кем‑то недопитого остывшего кофе.
— Он оставил сообщение, — сказал Аспен, обнимая одной рукой Миднайта. — Что‑то вроде: «Я ухожу туда, где меня ждут».
Я подумал было, что Аспен шутит, но он не шутил.
— Как ты считаешь, рай существует? — спросил Миднайт.
— Я не верю в рай, — ответил я. — Но надеюсь, что существует ад.
Они посмотрели на меня и больше ничего не спросили.
— Где Аргентайн? — спросил я, чтобы как‑то заполнить тишину.
Аспен опустил глаза. Я почувствовал внутри него внезапный прилив замешательства.
— Она у Дэрика.
У меня из горла вырвался какой‑то звук.
— Прости, парень, — сказал Миднайт. — Не принимай близко к сердцу.
— Как гласит пословица, — пробормотал я, — «Коты и джентльмены всегда приземляются на ноги».
— Леди Элнер пыталась связаться с тобой, — вступил Аспен. — Она оставила кучу сообщений, пока ты отсутствовал.
Отсутствовал. Я усмехнулся. Отсутствовал в своей собственной голове.
— Что она сказала?
Они рассказали мне старые новости о ее назначении. Я не удивился, но успокоился.
— Она только передала, что хочет поговорить с тобой как можно скорее. Это очень важно.
Я встал.
— Спасибо.
Я попытался дозвониться до нее, но даже не смог пробиться. Вероятно, вся галактика пыталась сделать то же самое, и быстро это не кончится. Я постоял с минуту в холле, позволяя своему разочарованию вытечь и пытаясь думать. И затем позвонил Натану Испланески. Он и вправду появился на экране собственной персоной, когда я назвал свой идентификационный код. Как и все остальные, он долго разглядывал мое лицо, но выслушал меня не перебивая. Когда я закончил, Испланески нахмурился, почесывая бородку.
— Не знаю, возможно ли это, — сказал он. — Она инсталлируется сегодня. Период адаптации к должности члена Совета труден…
— Мне нужно ее увидеть, — настаивал я. — У меня осталась всего пара дней.
Испланески удивился.
— А что произойдет потом?
— Не знаю.
— У вас неприятности из‑за Страйгера?
— Нет.
— Вы в порядке?
— Нет, — сказал я, он видел это и сам.
— Вот черт. Не знаю уж, что коробит меня сильнее: то, что вы говорите, или то, что вы не говорите.
Я рассмеялся. Натан Испланески сдержанно улыбнулся.
— Посмотрю, что я смогу устроить.
Он перезвонил мне во второй половине дня.
— Поднимайтесь в офис, — сказал он. — Там я вас встречу.
То, что Испланески выполнил свое обещание, удивило меня почти так же, как удивляло меня все, что происходило последние несколько недель. Но я промолчал и отправился наверх, как он велел.
Испланески встретил меня у дверей офиса и, увидев мое лицо вблизи, постарался не вздрогнуть.
— Элнер присоединится к нам, как только сможет. В офисе он протянул мне одну из бутылок своего тысячелетнего пива.
— Вы заслужили его. Ваш поступок потребовал изрядного мужества и железных кишок. Народ Федерации должен вам гораздо больше, чем пиво. За выведение Страйгера с орбиты.
Я старательно изучал бутылку, и мне не пришлось встречаться с ним взглядом.
— Я сделал это не ради них.
— Ну, похоже, очень немногое делается по тем причинам, по которым оно должно делаться, — изрек Испланески, бегая из угла в угол. — Если уж на то пошло, я сам должен вам больше, чем пиво.
— За что это?
— Вы доказали мне, что я не всеведущ. В конце концов, Элнер рассказала, что произошло с вами на шахте.
Я заглотил сразу полбутылки и ничего не ответил. Испланески опустил глаза.
— Я исследую возможности системы, чтобы модернизировать ее, — говорил он, — чтобы у меня появился прямой доступ ко всем ее частям. И чтобы задействовать дополнительные ресурсы системы для защиты ее клиентов. Я не знаю, хватит ли этого, чтобы удовлетворить тех, с кем она жестоко обошлась… Но надеюсь, что положение все же улучшится.
В словах Испланески не прозвучало то, что мы оба — каждый со своей стороны — знали: что даже он, Испланески, был, в сущности, только мышью в машине. И что очень многое ему никогда не изменить. Система всегда больше своих частей.
И все же ему было важно изменить ее. И даже здесь — в его личном офисе, на вершине мира, на вершине властной структуры Федерации для него имело значение то, что случалось с людьми, и не только с такими, как я. Я вспомнил свою первую встречу с Испланески и что я чувствовал тогда. И, стоя здесь сейчас, чувствуя за его глазами боль, отчаяние, надежду, я понял вдруг, как изменился мир, когда я открыл для себя Испланески. Понял, как изменила мир Испланески дружба с Элнер.
— Привет, Кот.
Я испугался, услышав голос Элнер, потому что не почувствовал, как она вошла. Она стояла у дверей и улыбалась. Я шагнул было к ней, но остановился в недоумении.
— Вас здесь нет.
Это было изображение, голограмма. Она выглядела как настоящая, реагировала как живой человек, но внутри нее никого не было. Я стоял на месте, а мои щупальца накручивали круги в пространстве, ища Элнер.
— Где вы? Я не могу вас найти…
— Знаю.
Улыбка ее постепенно угасала, превращаясь в неулыбку, и я не мог сказать, что скрывалось за этим.
— Боюсь, большего я сделать не могу. Я сейчас в Совете.
— Я знаю, но… Тогда где вы?
Элнер повернулась к Испланески:
— Натан, вы не объяснили?
— Я думал, он знает.
— Что? — сказал я, уже приготовившись выдернуть ответ прямо из его мозга.
— Можно, мы поговорим наедине? — попросила Элнер Испланески.
— Конечно. Мне все равно нужно возвращаться в систему. — Испланески взглянул на меня: — Прощайте, Кот. Удачи вам. Закончите университет — не бойтесь дерзать.
Я наблюдал, как Испланески пересек комнату и сел в свой проволочный шезлонг. Откинувшись назад и закрыв глаза, он подключился к Сети, забирая с собой энергию своих тела и мозга. Он был с нами в одной комнате, но на несколько минут нам с Элнер было обеспечено полное уединение. Я ссутулился. Видеть Элнер и одновременно не видеть ее было тяжело.
— Итак, мы выиграли, — тихо сказала она, разглаживая рукав своего длинного серо‑голубого платья. Лицо ее светилось гордостью и еще чем‑то, более глубоким. — Вы нашли гвоздь — достаточно острый, чтобы заставить Конгресс подскочить на стуле. Ведь все это вы сделали, а не Дэрик?
— Да. Но если бы это не было ради вас, Страйгер мог бы уже получить то, что он хотел. Мои действия могли бы ничего не изменить, если бы я не совершал их ради вас… — У меня перехватило в горле, и я с трудом справился со своим лицом.
Элнер перестала улыбаться:
— Но, в конце концов, он стал возмездием самому себе.
Элнер знала про самоубийство Страйгера. Но я не мог утверждать, что она верила только что сказанному — что его самоубийство — на его совести, а не на нашей. И я не мог сказать, верил ли в это я.
— Я так благодарна вам, — продолжала Элнер. Ее голос стал вдруг очень глубоким; взгляд, на мгновение задержавшись на моем лице, заскользил вниз и потемнел, когда наткнулся на перевязку. — Зная то, что я знаю теперь — о Страйгере и истинной природе Совета Безопасности… Если бы он получил эту должность, то мог бы возникнуть невообразимый, страшный хаос, причиной которого стал бы его фанатизм. Но если бы я знала, что вы собираетесь сделать с собой, — я бы никогда этого не допустила.
— Поэтому я вам и не сказал… Леди… почему вас нет здесь? Это охрана…
— Я сейчас в Совете, — ответила она и замолчала, словно для нее было очень важно подобрать нужные слова. Или очень тяжело: — Я подключена к системе, как Натан, но… постоянно.
Я впал в какое‑то идиотское замешательство, поскольку не мог прочесть контекст, придававший этим словам то значение, которое вкладывала в них Элнер.
— Постоянно?
Элнер кивнула.
Я оглянулся на Испланески.
— То есть… вы даже не можете выйти из системы?
— Да. Так.
— Почему? — ссутулившись еще больше, спросил я.
— Потому что работа в Совете требует постоянного подключения. Контролировать межзвездную сеть, покрывающую огромные пространства, — почти невыполнимая задача. А ФТУ — самая крупная из объединенных сетей. Внутри системы ФТУ есть свои подсистемы. Натан — на одном уровне, я — на другом, гораздо выше. На каждом следующем уровне сложности, когда ты поднимаешься в иерархии, требуется все больше и больше усиления, чтобы преодолеть структурные ограничения человеческого мозга, дать ему те способности, которые позволят обрабатывать возросшие потоки информации и полноценно их анализировать. Большинство корпораций никогда не работают на высших уровнях; они вынуждены сегментировать свои операции из‑за ограничений в продолжительности сеансов связи. И только ФТУ управляет этими уровнями, потому что ему приходится реагировать на огромное множество самых разных факторов. И на этих уровнях интерфейс такой сложный, что постоянное подключение просто необходимо.
— Что же происходит тогда… с вами? — У меня свело челюсти.
— Мое тело проходит сейчас консервацию. Они отлично сохранят его… И, вероятно, оно протянет еще лет пятьдесят — семьдесят пять.
— А потом что?
— Им придется выбрать на эту должность еще кого‑нибудь. Устав не разрешает членам Совета… оставаться после смерти.
Я отвел взгляд от той штуки, которая стояла у дверей, притворяясь, что мы с ней знакомы.
— А Элнер? То есть я имею в виду… Черт! Я не знаю, что я имею в виду! — В отчаянии я ударил себя по ноге и вздрогнул от боли. — Я не могу вас чувствовать. Вы — живы или вы просто — информация? Вы чувствуете как человек? Вы еще хоть что‑то можете чувствовать?
— О да… — пробормотала она. — Знали бы вы, что я чувствую, Кот. Вы могли бы это понять лучше всех, — из‑за того, кто вы есть.
Я кивнул, поскольку знал, что она имеет в виду. Может быть, знал лучше, чем думала Элнер, может быть, лучше… чем знала она сама. Но я не мог сказать ей этого.
— Может, это и прекрасное местечко. Но я не хотел бы там жить.
Элнер слегка улыбнулась.
— Я только‑только начинаю осознавать, что это на самом деле такое. Насколько я понимаю, мое ощущение собственной личности теперь не что иное, как просто искусственная конструкция… и все‑таки каким‑то образом я чувствую себя вполне человеком. Возможно потому что теперь я звено в цепи других человеческих существ, разбросанных по всем уровням системы. Мы взаимодействуем как электрическая цепь, ну, вот как я сейчас разговариваю с вами.
— И каким я вам представляюсь?
— Вы очень далеко от меня, — печально сказала Элнер. — Возможно, мое ощущение себя как человека со временем исчезнет… возможно, это мудрое решение — ограничить нашу службу продолжительностью жизни. Но ведь я не одинока здесь, внутри. И это помогает мне помнить, зачем я существую и даже кто я. Я — часть Совета. В буквальном смысле. Мы — единый мозг.
Я вспомнил о светящихся существах, которых встретил внутри информационного ядра Совета Безопасности, потерявшись там во время прогулки с Мертвым Глазом. У меня сердце екнуло, когда я представил, что могло произойти, если бы Страйгер стал одним из них. Но потом я вспомнил ощущение единения. Гидраны были способны делить пространство мысли с одним, двумя, тысячей людей. Но сливаться с чужим мозгом — даже одного человека — полностью, до исчезновения, люди не могли никогда. Это было почти невозможно для человека‑псиона… даже для меня.
Мною завладела зависть… которая не была завистью.
— А вы знали, что вот так будет всегда? — Я почти не мог поверить в это или не хотел. — Что, если вы выиграете, то никогда уже не встретитесь ни с кем лицом к лицу, не почувствуете запаха кофе, не нарисуете картину, не погуляете в лесу? — Меня заполнили воспоминания всего того, что Элнер любила делать.
— Да. Знала. Я только не знала — не могла знать — как все будет происходить в точности. Это невозможно описать словами, в наших понятиях. Но я понимала, что обратного пути не будет.
— Так вы хотели этого, — произнес я как очевидное, а не как вопрос. — Вы не боялись исчезнуть?
— А вы не боялись последствий, отдавшись во власть Страйгера?
— Да, чертовски боялся.
Элнер рассмеялась:
— Я тоже чертовски боялась. Но, Кот, кто‑то сравнил процесс усиления человеческого мозга с выливанием голубой краски в ведро, потом ведра — в бочку, а бочки в море. Но вот это ведро краски сохраняет в море свою форму — не важно, как перемешиваются молекулы в море, как они рассеиваются. Понимаете, Кот, Божья тварь ею и останется. И я думаю, что это просто приспосабливание, возможно, даже ключ к нашему выживанию как рода — то, что мы живем как части систем, нами же созданных: как клетки, как органы… и, я надеюсь, как души. Каждый живет по своим способностям. Потому что мы уже вступили в трансформацию — нравится нам это или нет. Развитие — это всегда такой процесс, который оставляет что‑то позади. Каждое наше решение, наш выбор означает, что мы вынуждены от чего‑то отказываться, дабы жертвовать тем, что нашему выбору не соответствует.
— И никаких сомнений?
— О! — Элнер через силу улыбнулась. — Немного жаль. Фантомные боли по моему потерянному телу. Мне сказали, что они усилятся, но со временем пройдут, — когда прошлое исчезнет. Но сейчас я — это мои воспоминания, и больше ничего, поэтому даже сожаления для меня — драгоценности.
Меня охватило такое сильное разочарование, что я даже не мог говорить. Я пришел сюда, чтобы увидеть Элнер — живую женщину, человека, с которым и для которого я через столько прошел; увидеть ее еще раз, прежде чем наркотики перестанут действовать и я потеряю способность видеть ее по‑настоящему: ее мозг, ее душу. Но из‑за этих проклятых седативов я проспал целых три дня моей жизни. Я пропустил Элнер, и теперь у меня уже никогда не будет другого шанса.
— Ну а вы? — спросила Элнер мою спину.
— Мерзко себя чувствую. Правда мерзко.
— Вы злитесь?
Я покачал головой.
— Тогда — разочарованы?
Я пожал плечами.
— Боитесь меня?
Я повернулся к ней лицом.
— Нет. Я не знаю, — хрипло и резко сказал я. — Я не знаю, как чувствовать, поскольку не знаю, кто вы теперь.
— Тогда, возможно, вы чувствуете себя так, как я во время нашей первой встречи, — мягко произнесла Элнер.
— Я просто хотел бы, чтобы вы сказали мне. Чтобы я мог подготовиться.
— Похоже, мы оба храним в себе болезненные секреты, — слегка упрекнула меня Элнер. — То, что я узнала об истинной природе Совета Безопасности, — не предмет широкого обсуждения. Те, кому положено это знать, чувствуют — и, я думаю, обоснованно, — что народ Федерации, народ, которому и призвано служить ФТУ, предпочел бы верить в то, что Федерация управляется человеческими существами, личностями, которых можно опознать. И они… и мы стараемся поддерживать эту иллюзию. Теперь вы тоже знаете секрет. Потому что я уверена, что вы не выдадите его.
Я смотрел на голограмму, расфокусировав глаз и ничего не говоря.
— Но есть вещи, которые мне необходимо обсудить с вами. — Голос Элнер стал жестче, возвращая меня в реальность. — Я нахожусь в неловком положении. По закону, меня нет ни среди живых, ни среди мертвых. Я хотела встретиться с вами, не только чтобы попрощаться, но и чтобы обсудить управление моим состоянием.
— Со мной?
— Мои личные акции, включая контрольный пакет ЦХИ, в мое… отсутствие должны находиться под наблюдением доверенных лиц. Я бы хотела назначить вас на борт.
— Меня? — обалдело спросил я. — Я ничего не понимаю… уффф… в наблюдении.
— Это и не нужно. Борт возглавит Филиппа. Она увидит, какие меры должны быть приняты. Просто я нуждаюсь в людях, которым могу доверять, чтобы заполнить другие вакансии. Полагаю, именно поэтому таких людей называют «доверенными лицами». Это даст вам свободу жить, как вы хотите. И вам не придется разрешать таким, как Брэди, шантажировать вас и пользоваться вами как пешкой.
Я улыбнулся:
— Ну уж, не очень‑то жесткие были условия. Но… да. — Может, мне это понравится. Свобода. Но что еще важнее свободы — безопасность.
Элнер тоже улыбнулась в ответ.
— У вас все вакансии заполнены?
— А у вас есть кандидаты на примете?
— Джули.
Элнер, помолчав, кивнула.
— Джиро.
На этот раз Элнер удивилась, но, улыбнувшись снова, сказала:
— Спасибо, Кот.
— Я хочу знать одну вещь: вы по‑настоящему счастливы, Элнер?
— Да, — без колебаний ответила она. — Да, я счастлива.
— Тогда все будет в порядке, я думаю.
— Ну а какие ваши планы, — спросила Элнер, — теперь, когда это «суд божий» закончился, наконец, для нас обоих?
— Не знаю. Думаю, вернусь в университет и буду учиться, пока не пойму, что же мне делать с оставшейся частью жизни. — У меня задрожали губы, пытаясь вымучить улыбку. Я дотронулся до кружка за ухом и стиснул зубы. — Но сначала мне нужно найти место, где я мог бы побыть один и повыть немного. — Я попытался произнести это как шутку, но у меня не вышло.
В глазах Элнер вспыхнули нежность и боль, которых я не мог чувствовать. Но затем выражение ее лица изменилось. Она пробормотала:
— Я знаю одно такое место. Сейчас там весна. Никто вас не побеспокоит. Оно поможет вам вспомнить хорошее. Вы разрешите предложить вам?
Удивленный, я чуть не сказал «нет». Но, подумав, кивнул. И тут же почувствовал, как расслабилось мое тело, избавляясь от страха, мучившего меня все это время. Я вытер глаза.
— До свидания, Кот.
— До свидания, Элнер, — сказал я и затем, чтобы не признаваться самому себе в правде, улыбнулся и добавил: — Думайте обо мне иногда. Может быть, я услышу вас.
Элнер тоже улыбнулась и махнула на прощание рукой. И я даже попытался дотронуться до нее, прежде чем она исчезла.

Я вышел из офиса Испланески и в последний раз пошел по залам и коридорам комплекса Федерации. Дойдя до экспозиционного зала, я остановился в толпе туристов, которые разглядывали мозаичные портреты народа Земли. Я изучал эти лица очень долго. Человеческие лица. Я сделал это не для них. Так я сказал Испланески. Но почему‑то на этот раз смотреть им в глаза было уже не так тяжело. Они, похоже, изменились. Или, может быть, изменился я. «Добро пожаловать», — произнес я наконец.
Никто не оглянулся мне вслед.

Эпилог

Я оставался в маленьком домике в горах столько, сколько потребовалось, чтобы научиться жить с самим собой, и только с собой. Примерно раз в неделю мне приходилось спускаться вниз, в соседнюю деревню, чтобы пополнить запасы. Это была независимая коммуна ремесленников, а не федеральная торговая точка или осколок виповских владений, и, похоже, их не заботил ни мой кошмарный вид, ни то, что иногда я не мог заставить себя заговорить с ними. С таким же успехом они могли быть галлюцинацией моего больного мозга, поскольку я уже не мог чувствовать их внутри своих мыслей.
Поначалу я не мог выдержать и пятнадцати минут обычного, внемысленного контакта. Я был голоден — мне мучительно хотелось вернуться в прошлое. Иногда, сидя в комнате, я не шевелился по целым дням. Тупо глядя на молчащие, покрашенные белой краской стены, я хотел, чтобы они превратились в черные. Боль — вот все, что я мог чувствовать. Иногда боль была физической, но по сравнению с той, другой, болью она казалась облегчением. Иногда я не выдерживал. Однажды я позвонил Мике, уже готовый умолять его достать мне то, в чем так нуждался. Но на вызов никто не ответил.
Но все же я выздоравливал. Разбитое тело поправлялось быстро. Переломанные кости моей защиты срастались куда медленнее. Спустя какое‑то время тьма внутри меня начала перетекать в серую тень, сигнализируя о том, что наконец я стал привыкать жить в сумрачной комнате. Потом я даже начал осознавать, как далеко ушел я от себя прежнего, который недели назад впервые ступил на Землю. Я обретал способность смотреть в глаза вспыхивающим за шрамами воспоминаниям достаточно смело, чтобы начать верить, что Страйгер и тот, безымянный, в Старом городе — не одно и то же. Верить, что на этот раз страдание не было случайным или бессмысленным. Сейчас я сделал тяжелый выбор ради благой цели и изменил тем самым свой мир. И на этот раз я выжил не случайно. В этот раз я не был брошен в аду.
И медленно, болезненно, но я начал понимать, что, даже если Старый город и был моей реальностью целых семнадцать лет, он не превратил мою нынешнюю жизнь в ложь. Не самая хорошая, но и не самая плохая часть жизни. Я перестал быть жертвой. И телепатом тоже. Наркотики, которыми я ослеплял себя, загораживали от правды — вот что было ложью. До тех пор, пока я не захочу жить без Дара, я вынужден буду мириться с тем, что его у меня нет. А смирение требует времени. Но правда оказалась самым горьким лекарством, которое мне когда‑либо приходилось глотать. Она поджигала мой рот каждый раз, когда мне приходилось произносить хоть слово.
И по мере того, как мой голод — день за днем — стихал, я заново открывал для себя мир — тот, который ждал меня снаружи. Я слышал пение птиц, чувствовал запах сырой земли и молодой травы, увидел, наконец, какого цвета небо и цветы. Я попробовал поиграть на губной арфе, которую вместе с последним поцелуем подарила мне Аргентайн. Я наблюдал, как весна вокруг сменяется летом, покрывается зеленым бархатом долина внизу. И я начал радоваться, что живу на белом свете. Я принял этот мир как часть моего наследства, как место, где я имею право любить и куда мне хочется вернуться, но уже по доброй воле. И наконец я понял, какой дар — настоящий дар — я получил от Элнер.
Боль поутихла, а та, что оставалась, уже не мучила меня так сильно, как прежде. Каменный мешок стал не таким тесным. Может быть, Джули была права: помогая другому, я помог себе, и прошлое отодвинулось чуть дальше.
И вот однажды я спустился в город. Меня никто не заставлял, я сам захотел услышать человеческий голос — чей‑нибудь еще, кроме моего собственного. Я понял, что снова стал если и не гидраном, то человеком, что я снова готов жить как люди, жить по законам людей.
Я связался с Брэди и заставил его вернуть меня обратно. По дороге он исправил мне глаза. Когда мы прибыли, никто из нас не сказал спасибо, но Брэди посоветовал мне научиться играть в шахматы. Я ответил, что уже пристрастился к игре в кости.
Университет все еще стоял в порту, заканчивая свою сессию на Памятнике. Меня ждала запись. От Джули. Я засел в своей каюте и просмотрел запись с десяток раз, прежде чем смог выйти и начать жизнь студента.
Мое отсутствие списали на «семейные обстоятельства». Мне стоило больших усилий сохранять равнодушное выражение лица, когда Киссиндра Перримид сказала, что я выгляжу усталым и что она надеется, что дома у меня все в порядке. Киссиндра спросила, хочу ли я говорить об этом, и я сказал «нет». Она очень сожалела о том, что произошло между нами перед моим исчезновением. Я не понимал, о чем она, но виду не показал. Киссиндра предложила совместно написать курсовик, поскольку у меня уже не оставалось времени начинать свой.
Я отказался, все еще не вполне понимая, о чем она говорит. Мне показалось, что я отсутствовал много лет, а не месяцев, как на самом деле. Голограммы, заменяющие стены музея, — и те казались реальнее, чем Кисс.
— Но ведь это будет только экспозиция, — настаивала она, не понимая, что мне и вправду было все равно. — Ты сам предложил концепцию. Ты сказал о Памятнике как о «памятнике смерти»?
— Я сказал? — спросил я, смутно вспоминая закатное солнце в Золотых воротах, песню ветра и то, что она напоминала мне. — А… да. Увидимся позже. — Я кивнул и собрался уходить.
— Куда ты? — спросила Кисс неожиданно ласково.
— Хотел еще раз побывать на планете, прежде чем она исчезнет.
— Составить компанию?
— …А что насчет… — Я замолк. Эзра. Так его звали. Ее дружок. — Эзры?
Кисс скорчила рожицу:
— Мы эту неделю не разговариваем.
— Мне и самому‑то не хочется разговаривать.
— Хорошо, — сказала она.
Я неопределенно пожал плечами.
Челнок доставил нас к поверхности Памятника, и мы вышли на открытое плато, к Золотым воротам. Рассвет только‑только занимался, и мы были одни в этом розовом сумраке. На небе еще мерцали стайки звезд, и даже моим глазам трудно было разглядеть на фоне черного неба черный силуэт Ворот. Ветер все так же наигрывал на каменной флейте свою протяжную, заунывную мелодию. Я нащупал в кармане джинсов губную арфу, вспомнив наконец, о чем мне напоминала ее песня.
Я пошел прочь от челнока, и под ногами моими шептала песчаная пыль. Было прохладно, и я радовался, что надел свитер Мертвого Глаза. Киссиндра села на землю, скрестив ноги и наблюдая за мной, но не мешая мне.
Сев на груду камней на краю плато, я слушал, чувствовал ветер и ждал, когда день возьмет свое и солнечные лучи позолотят каменную арку. Я думал о том, как был построен этот мир, собран из кусочков, осколков и преображен в произведение искусства, в Творение с помощью технологий, которые нам даже и не снились. Казалось, что мир этот создали магические силы. Памятник тупикам и разбитым мечтам. И все же что‑то тут не сходилось, раз Памятник ждал, что тысячелетия спустя кто‑то прибудет сюда и коснется этой земли. Даже воздух, который я вдыхал, был чудом. Все исследования в один голос утверждали, что для создания атмосферы, пригодной для жизни людей, нужна живая экосистема. Но люди могли дышать здесь, гулять, чувствовать себя как дома, — но жить не могли. И гидраны тоже. Мне стало интересно, знали ли гидраны об этом мире, прилетали ли сюда, изучали? И вдруг я понял, что Памятник был оставлен не только для людей, но и для гидранов. А может быть, только для гидранов — но на этот вопрос никакой музей не ответил бы.
И снова горечь заполнила меня. Я оставался полукровкой, мой Дар потерян — я точно так же, как и этот мир, сделан из кусочков и осколков, но, в отличие от Памятника, я — ничья идея. Никто не творил меня как произведение искусства. И две моих половины были такими одинаковыми — за исключением одной, очень хрупкой детали. В которой и заключалась вся разница между ними. Но это были два разных существа, два народа, по‑разному смотрящие на жизнь и друг на друга. Спросив себя, как такое могло случиться и что это за космическая шутка, мишенью которой я стал, я тут же вспомнил, что Страйгер спрашивал меня о том же самом.
Будучи не в силах смотреть так долго в глаза этой загадке, я вынул из кармана губную арфу и стал играть, пытаясь слить ноты в мелодию, которую породил во мне ветер, заставляя вспомнить симб, вспомнить хорошее. И хороших воспоминаний оказалось больше, чем я ожидал.
Потом я вспомнил Элнер — где она сейчас и кто она, от чего она отказалась и чем стала. Если бы у меня был такой же шанс, не знаю, смог бы я им воспользоваться или нет. Гидран во мне, желая снова стать одним целым, завидовал Элнер. Но человеческая часть меня, понимая, что прошлого не вернешь, боялась этого. Мне и так уже становилось тяжело жить с тем, что я знал, тяжело быть всего лишь обычной клеткой — одной из сотен миллионов других в развивающемся супермозге Федерации.
И все же осознание того, что Элнер нашла в себе мужество сделать такой выбор, сделать этот последний шаг, так же изменило мой мир, как и то, что она помогла мне выжить в моей бестолковой жизни. Она повернула‑таки меня лицом к людям и к человеческой части меня самого. Я и не представлял, что кому‑то удастся заставить меня поверить в то, что, может быть, люди заслуживают уважения.
И создатели Памятника сделали то же самое. Кто они — исчезнувшие из нашего бытия сотни тысяч лет назад? Я сказал Страйгеру, что не верю в Бога. Я и не верил — во всяком случае, в его Бога. А в какого верил — скорее всего, я и сам не знал. Но раса, которая могла создать такой мир, а потом смотать удочки и раствориться в пространстве, — они могли перед своим исчезновением примерить на себя Боговы одежды, изменить генетические коды, посеять семена и оставить их в этой земле, чтобы посмотреть потом, что вырастет. Бытие и Небытие. Эксперимент, космическая шутка… Новое поколение.
Гидраны первыми освоили звезды, но они слишком зависели от своего Дара и растратили его. Когда следом за ними на звезды пришли люди, они легко, как паутину, смахнули эту сеть пси‑энергии. Гидраны не достигли стадии трансформации и уже никогда не достигнут. Может, слишком легко все им досталось. Может, они никогда не замечали, каким богатством владеют и как много могут потерять.
Теперь люди построили свою собственную Сеть — бионную, может, не совсем продуманную, но жесткую. И безжалостно пользуются ею, чтобы занять ту же самую эволюционную нишу. Я снова подумал об Элнер — о бытии на краю мыслимого, о всех системах и подсистемах, о человеческих существах, ставших информационными ядрами — душами, как назвала их Элнер, — развивающегося супербытия, имя которому — корпорация. Они творят свое будущее, даже не сознавая этого.
Может, они так и не сделают никогда своего последнего шага, может, для людей это будет непосильным бременем. Может, страх Забвения, гнездящийся в мозге, отдергивает их все время назад, не позволяя стать другими, иными. Или, может быть, они просто мучительно хотят выжить, ибо не могут перекинуть мост через пропасть разделяющую двух людей.
Я посмотрел на свои израненные, в шрамах, руки и снова на рассвет. Что бы ни случилось с человеческой расой, Памятник будет ждать: маяк, указывающий путь в немыслимое будущее. Не просто каменная арка — два столба с перекладиной, но памятник смерти Смерти.
Я услышал чьи‑то тихие шаги. Киссиндра.
— Отдаю должное твоим мыслям, — почти прошептала она, неуверенно улыбаясь.
Я улыбнулся в ответ:
— Смотри, не разорись.
Киссиндра съежилась. На ней была надета тонкая, с короткими рукавами рубашка, и я понял, как ей холодно.
— Садись, — сказал я, вдруг почувствовав себя эгоистом. Мне стало стыдно.
Она села на камни рядом со мной, и в ее теле не было никакой тоски, никакого желания, а в душе — никаких опасений.
И я знал это. Это было немного, но все же кое‑что.
Я обнял Кисс одной рукой — по‑дружески, просто чтобы согреть ее.
И так мы сидели долго‑долго, глядя, как занимается день.